Плавка

Палата была холодной. Не от температуры — от воздуха, пропитанного ожиданием. С потолка свисала лампа, под ней — койка с жестким матрасом. Женя лежал в больничной пижаме, на спине, уставившись в серую трещинку в углу. Боль в животе притупилась — благодаря капельнице — но осталась где-то внутри, как ожидание плохих новостей. Он знал: скоро за ним придут. Повезут в операционную. Аппендицит. Вроде бы ерунда, а сердце всё равно стучало так, будто собиралось убежать. Вот так и срывает тормоза — не война, не авария, а какой-то, блядь, отросток длиной в палец. Женя закрыл глаза. Перед ним всплыл белорусский дом. Маленький, деревянный, с перекошенными окнами. Глина под ногтями, мать с авоськой, отец в вечно грязной майке и запах варёного картофеля на кухне. Он уехал, когда ему было девять. Всё произошло быстро: сначала мать, потом отец, потом он — в старом автобусе до Вильнюса. Потом — Латвия, Лиепая. Заводы. Работы. Смены. Пятнадцать лет назад он впервые увидел металл расплавленным — в цехе, где пахло потом, железом и страхом. Там он и остался. Привык. Стал частью станка. Варился в жаре, дышал в гаре. Не жаловался. Потому что в их семье не жалуются. В их семье работают. Даже когда болит. Даже когда трясёт. Даже когда умираешь — сначала смену закрой, а потом уже падай. Он усмехнулся — сам себе. — Янсонс, — крикнула медсестра из-за двери. — Через двадцать минут — в операционную. Подпишите согласие. Женя взял ручку. Поставил подпись, не читая. — А вдруг я не проснусь? — попытался пошутить. — Проснётесь, — сухо отозвалась она. — Вам не восемьдесят. Не накручивайте. Когда она вышла, Женя остался один.На тумбочке лежала пластиковая карточка — с именем, номером палаты и словом: пациент. Ни имени, ни отчества. Только функция. Только статус. Как и на заводе: не человек, а исполнитель. Замени в списке — и никто не заметит. Он глубоко вдохнул. Операция будет — и ладно. Может, хоть так организм заставил его остановиться. Дать себе пару дней тишины. От болгарки. От грохота. От самого себя. Он закрыл глаза. Пусть всё будет тихо. Пусть наконец-то — кто-нибудь сделает больно, а просто—врачи, чтобы вырезать и отпустить. Каталка скрипела, как старый лифт. Женя лежал на спине, прикрытый тонким одеялом, и смотрел на потолок. Лампы над ним — одна, вторая, третья — мелькали, будто в кино. Белые, круглые, яркие. Запах — спирт, латекс, обеззараженное всё. — Ну что, металлург, готов? — спросил молодой санитар, поправляя капельницу. — Готов, — тихо ответил Женя. — Я не из хрупких. Он говорил это без бравады. Просто как факт. Как "температура плавления стали — выше полутора тысяч". Как "смена — двенадцать часов". Как "я знаю, как держать в руках сварочный аппарат". Просто часть жизни. Завод он любил. Не «терпел» — любил. Обжиговый цех, раскалённый металл, звук работающего пресса, аромат свежей сварки — всё это было ему ближе, чем любые улицы, любые разговоры. Там всё понятно. Там — ты и металл. Ты и жар. Ты и твоя точность. Он закончил училище, когда ему было девятнадцать. Работал с тех пор без перерыва. Вырос. Стал мастером. Уважали. Не пил. Не сбегал. Не нытик. А сейчас — лежал. Не по своей воле. Тело наконец сказало: "Постой, Женя. Ты хороший, но не железный." Операционная встретила холодом. Воздух гудел кондиционером. Врачи — в масках, как привидения в зелёном. — Фамилия? — спросила анестезистка. — Янсонс. — Угу. Металлург, да? — улыбнулась глазами. — А мы вам сейчас сделаем паузу. Как в цехе — кнопка "стоп". Женя хмыкнул. Да какая там пауза. Я через неделю уже буду проситься обратно.— Считайте до десяти, — сказал кто-то. — Спокойно, ровно дышите. Он сделал вдох. Один… два… три… Цех. Печь. Свет от расплава. Шум. Коллега с каской. Смена в ночь… Четыре… Пять… И запах стали. Любимый. Домашний. Мой.