Швы на шёлке

День начался теплым и облачным — тем особенным летним утром, когда небо кажется ватным, а воздух всё равно тяжёлый и сладкий, как сироп. Сокджин вышел из душа, завернувшись в полотенце, и без раздумий принялся за сборы. Погода за окном хмурилась, но это его нисколько не заботило. Лето в Милане не спрашивает разрешения — оно просто берёт своё, душное и неспешное. На кровати уже ждали джинсовая мини-юбка со складками, которая при каждом шаге игриво вздымалась, словно дразнила, длинные белые гольфы, подчёркивающие линию ног, и белая футболка из тончайшего шифона — такая облегающая, что не оставляла фантазии ни единого шанса. Он посмотрел на своё отражение, прищурился, затем накинул сверху короткий кардиган из воздушной ткани: элегантный, но отнюдь не скромный. Перед зеркалом он замер, и его руки, привыкшие к точным движениям портного, вывели стрелки ровно настолько, чтобы подчеркнуть разрез глаз. Чуть растушевал кайал — лёгкий эффект смоки-айз, делающий взгляд томным и чуть опасным. На губы — прозрачный блеск. Он шёл на свидание, и его целью было сводить с ума. Не прятаться. Не играть в недотрогу. Просто гулять. Просто быть. — Уже уходишь? — раздался из глубины комнаты ровный голос Тэхёна. Сам он стоял перед раскрытым шкафом, задумчиво перебирая вешалки, с видом человека, который выбирает не одежду, а тактику на сегодняшний бой. — Намджун пригласил погулять в парке возле их отеля, — Сокджин повернулся к другу, и в его движениях не было и тени сомнения. Он встал вполоборота, чуть откинул голову, проведя рукой по волосам и развратно покачивая задницей — отточенный, уверенный жест. — Ну как я выгляжу? Тэхён окинул его долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было удивления — только спокойная констатация факта. — Если будешь такое вытворять перед Намджуном, он точно накинется на тебя, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Ты хоть бельё надел под такой-то юбкой? Он сделал шаг вперёд, и, не спрашивая разрешения, бесцеремонно приподнял край джинсовой ткани. Убедившись, что там, вопреки его провокации, всё же есть что-то кроме голой задницы, он с невозмутимым видом отпустил юбку. — Всё на месте, — сухо констатировал он. — Можешь идти соблазнять доктора. — Ты тоже выходишь? — спросил Сокджин, уже присаживаясь на пуф, чтобы застегнуть ремешки туфель на небольшом, но изящном каблуке. — Чимин звонил. Сказал, что встретил братьев твоего немца, — Тэхён вернулся к шкафу, вытаскивая льняную рубашку цвета мокрого песка. — Нас с ним пригласили в кино. Делать нечего — вот и пойдём. Только жду Чимина. Сокджин замер на секунду, разгибаясь. Его пальцы всё ещё держали ремешок туфли, но внимание переключилось на друга. — А сам-то он где? — Услышал про очередную распродажу бабушкиных сервантов, — Тэхён говорил так, будто это было самой обычной причиной для отсутствия человека в мире. Сокджин улыбнулся, и в этой улыбке смешались нежность к другу и лёгкое, привычное уже понимание их общей сумасшедшей жизни. — В этом весь Чимин, — покачал он головой. Он встал, поправил юбку, проверил, как сидит кардиган на плечах. Каблуки приятно и звонко цокнули по полу — звук уверенности, звук омеги, которая знает, куда идёт и что хочет. — Всё, я пошёл. — Свали наповал, — крикнул Тэхён ему вслед, и в этом коротком, почти привычном пожелании удачи было больше тепла, чем в любых длинных напутствиях. Сокджин вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. В номере остались только шкаф, раскрытый до конца, да лёгкий аромат его парфюма, ещё не успевший выветриться. Тэхён постоял секунду, глядя на закрытую дверь, потом усмехнулся — одними уголками губ — и вернулся к своему зеркалу. --- Намджун ждал его в парке, прислонившись к фонарному столбу. Его образ был прямой противоположностью: широкие потрёпанные джинсы, масивные кроссовки, простая чёрная майка и джинсовая куртка-безрукавка, оголяющая мощные, накачанные руки с проступающими венами. Он видел, как Джин идёт к нему – эта мини-юбка, этот намёк на бельё под ним, эта вызывающая невинность во взгляде, его самоуверенные шаги цокая на каблучке. Привычный Джин и всегда лучший. — Явно собрался под дождь, — парировал Намджун и ласкаво поставив руку омеге за спину вместо приветствия и сдержанно оглядев его, — А ты явно собрался на репетицию к бойцовскому клубу, — парировал Джин, сияя. — эта просто облака, никакого дождя не будет. Лучше идём, пока твои бицепсы не привлекли внимание местных бабушек. Они гуляли, болтали о ерунде, но подтекст витал в воздухе. Каждое прикосновение их рук было как маленький электрический разряд. Джин смеялся, запрокидывая голову, и Намджун не мог отвести взгляд от линии его шеи. Они гуляли у старых развалившегося каменных беседок, что разосли зеленью создавая атмосферу. И тогда хлынул дождь. Не мелкий и противный, а тропический теплый ливень, обрушившийся на город с неистовством. Они бросились под убогий навес, но через секунду промокли до нитки. — Великолепно! — кричал Джин, подставив лицо струям воды. Его каштановые кудри потемнели и прилипли ко лбу и щекам, а накрашенные глаза потекли, но это выглядело еще лучше Намджун, откинув мокрые волосы со лба рукой, не мог отвести от него глаз. Мокрый шифон стал абсолютно прозрачным, обнажая грудь и тёмные ореолы сосков. Юбка чуть прилипла к бёдрам, обрисовывая линии. Джин, не стесняясь, что то расказывая про неожиданность отжимал свои волосы, и вода стекала по его шее в декольте. Это было самое развратное и невинное зрелище, которое Намджун когда-либо видел. Напряжение достигло пика. Шум дождя заглушал всё, кроме их тяжёлого дыхания. Они смотрели друг на друга, и мир сузился до размеров этого мокрого пятачка. Романтика уступила место животному влечению. Альфа уже не слышал и ему не нужно было слов. Он шагнул вперёд, прижал Джина к стене и впился в его губы с голодом, который копился. Это был не вопрос, а утверждение. Джин ответил с той же страстью, вцепившись пальцами в его мокрую куртку. — Отель. Сейчас, — прохрипел Намджун, отрываясь от его губ. Его глаза горели первобытным огнём. --- Они ворвались в номер альф, оставляя за собой мокрый след на паркете. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезая их от всего мира. Намджун даже не дал Сокджину перевести дыхание — его губы снова нашли его, жадные, голодные, впитывающие влагу с его губ, смешанную с каплями дождя. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Но брал так, будто это был самый ценный дар. Он повёл его в ванную в своей комнате, не разрывая поцелуя, наощупь, ведомый одним лишь инстинктом. Вода хлынула тёплым потоком, и они шагнули под неё, всё ещё в промокшей, тяжёлой одежде, которая липла к телу, как вторая кожа. — Согреемся, — прошептал Намджун, и его голос, низкий, хриплый, вибрировал где-то в груди, отдаваясь в позвоночнике Сокджина мурашками. Но его руки, такие сильные и уверенные, вдруг стали нежными — невероятно, почти болезненно нежными. Кончики пальцев скользили по мокрой ткани, по очертаниям плеч, по изгибу талии, словно запоминая, картографируя, открывая заново. Струи воды лились сверху, окутывая их паром, стирая границы между их телами. Намджун медленно, почти ритуально, стянул с Сокджина промокший шифон. Тончайшая ткань соскользнула с плеч с шелковистым, томным шорохом и упала на кафель, открывая его грудь — бледную, покрытую каплями воды, с уже напряжёнными, ждущими сосками. Следом полетела джинсовая юбка, тяжело шлёпнувшись на пол. Намджун замер на секунду, глядя на него — на мокрого, желанного, его, только его — и в его глазах горело такое первобытное, животное восхищение, что у Сокджина перехватило дыхание. — Боже, — выдохнул Намджун, и это не было словом. Это было признанием. Они стояли голые под тёплым ливнем, прижимаясь друг к другу всем телом, и вода смывала с них городскую пыль, дождь, остатки дневной суеты. Оставались только они. Их кожа горела, несмотря на воду. Их губы снова встретились, и этот поцелуй был другим — не тем, жадным, у двери. Медленным. Глубоким. Исследовательским. Намджун водил языком по его губам, вылизывал уголки рта, втягивал нижнюю губу, и Сокджин таял, отдаваясь, позволяя вести. Запахи смешивались в пару — мокрая кожа, дождь, и их феромоны, разбуженные, обнажённые, бьющие в голову. От Сокджина пахло горящим ладаном и тёмным, горьковатым шоколадом — запах, от которого у Намджуна темнело в глазах и сжималось всё внутри. От самого Намджуна исходила волна тёплого, древесного аромата — сандал, кедр, сухая кора, — запах силы, защиты и такой всепоглощающей жажды, что у Сокджина подкашивались колени. Намджун медленно опустился ниже. Его губы скользили по шее Сокджина, выцеловывая капли воды, собирая их языком, оставляя влажные, горячие дорожки. Ключицы, грудь — он не торопился, он наслаждался, он поклонялся. А когда его губы наконец добрались до сосков, до этих напряжённых, твёрдых бусинок, Сокджин выгнулся и вцепился пальцами в его мокрые волосы. Намджун взял один сосок в рот — медленно, со вкусом, обводя языком, всасывая, посасывая. Другой рукой он массировал второй, сжимал, покручивал, заставляя Сокджина задыхаться от каждого прикосновения. Омега прижался спиной к прохладному кафелю, ища опору, потому что ноги отказывались держать. Его дыхание сбивалось, переходило в тихие, протяжные стоны, которые разбивались о шум воды и возвращались к нему эхом. — Намджун... — выдохнул он, и в его голосе была мольба. Альфа поднялся, снова впился в его губы, грубо, жадно, а его руки блуждали по телу омеги — по спине, по бёдрам, сжали мягкие ягодицы, те самые, что неделями дразнили его, красовались в вызывающих шортах, сводили с ума одной только мыслью о том, что под ними. Теперь они были его. Его ладони сминали их, разминали, прижимали к себе, и Сокджин чувствовал, как твёрдый, пульсирующий член альфы упирается ему в живот, такой же голодный, такой же нетерпеливый. Пальцы Намджуна скользнули ниже, между ягодиц, медленно, дразняще раздвинули их. Он нашёл вход, влажный от воды и желания, и начал подготавливать омегу. Один палец, аккуратно, осторожно, боясь сделать больно, вошёл внутрь. Сокджин застонал — протяжно, глубоко, запрокидывая голову. Его руки обвили шею альфы, пальцы впились в мокрые волосы, притягивая ближе, ещё ближе. Намджун поднял его ногу, укладывая себе на бедро, открывая его шире, и ввёл палец глубже, растягивая, подготавливая, массируя изнутри. — Хорошо? — прошептал он, его голос был низким, хриплым, полным сдерживаемой страсти. — Ещё, — выдохнул Сокджин, и в его глазах, затуманенных желанием, горел огонь. Намджун добавил второй палец. Сокджин вскрикнул — от резкости, от наслаждения, от того, как это было много и одновременно мало. Намджун двигался медленно, терпеливо, чувствуя, как мышцы расслабляются, как тело омеги открывается ему, принимает, просит больше. Каждое его движение было точным, выверенным, но в нём не было холодной хирургической расчётливости — в нём была нежность, была жажда, было желание сделать приятно, довести до предела, но не сломать. Их мокрые тела прилипли друг к другу, грудь к груди, бёдра к бёдрам. Член Сокджина, твёрдый, напряжённый, вздрагивал при каждом толчке пальцев, упираясь в живот Намджуна, оставляя на его коже влажный след желания. Намджун чувствовал это, и его собственное возбуждение достигало предела. Всё в нём кричало: возьми, сейчас, прямо здесь, вгонись в него, почувствуй, как он сжимается вокруг тебя. Но он терпел. Он заставлял себя двигаться медленно, наслаждаться каждым стоном омеги, каждым его вздохом, каждым движением бёдер навстречу. — Всё хорошо? — спросил он, заглядывая Сокджину в глаза. В его взгляде была тревога, была забота, была бездна желания, которое он держал на поводке. Сокджин усмехнулся. Сквозь тяжелое дыхание, сквозь влагу на ресницах, сквозь дрожь в коленях — усмехнулся, дерзко, вызывающе, как умел только он. — Вполне, — выдохнул он, и его голос был томным, полным нетерпения. — Просто давай уже начнём. Только не тут. Он взглянул вниз, на пах альфы, на его твёрдый, пульсирующий член, прижавшийся к его бедру, и его собственное тело отозвалось новой волной жара. Внизу живота всё горело, зудело от желания, от пустоты, которую так хотелось заполнить. Он хотел только одного. Этого альфу без остатка. Намджун выключил воду, и в ванной воцарилась тишина, нарушаемая только их сбивчивым дыханием. Он взял Сокджина за руку и повёл в спальню, не отпуская, сжимая пальцы так крепко, будто боялся, что тот растворится в воздухе. Они стояли обнажённые посреди комнаты, наблюдая, как за окном идёт дождь, как капли дождя стекают по стёклам, образуя на них мокрые дорожки. Несколько слабых солнечных лучей, проникая сквозь неплотно задёрнутые шторы, оставляли на их телах золотистые отблески. Намджун смотрел на Сокджина долгим, жадным взглядом — на его мокрые волосы, разметавшиеся по плечам, на его раскрасневшуюся грудь, на его твёрдый, влажный член, прижатый к животу, на его глаза, полные ожидания и вызова. — Ты так красив, — сказал он, и это было не комплиментом, а констатацией факта, произнесённой с таким благоговением, что Сокджин почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Я хочу тебя. Сокджин шагнул к нему, прижался всем телом, провёл ладонями по его груди, по напряжённым мышцам, опустился ниже, обхватил его член медленно надрачивая — твёрдый, горячий, пульсирующий — и прошептал, глядя прямо в глаза: — Тогда чего же ты ждёшь? — Ты невероятен, — тихо сказал Намджун, губами касаясь его мокрого плеча, собирая губами капли воды, оставшиеся после душа. Его руки скользнули вниз, по животу Сокджина, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы, как напрягается тело, как учащается дыхание. Альфа внутри него ликовал, видя, как его избранник тает от каждого прикосновения. Он был доволен. Более чем доволен. Он снова поцеловал его — глубоко, медленно, втягивая нижнюю губу, играя с языком. И повёл омегу к кровати, не разрывая поцелуя, наощупь, ведомый одним лишь желанием быть ближе, ещё ближе. Его прикосновения были уверенными, но нежными. Он снова изучал его тело, как величайшее сокровище, которое досталось ему после долгих лет ожидания: губы обжигали кожу на шее, спускаясь к ключицам, пальцы скользили по рёбрам, ладони обнимали бёдра, сжимали их, притягивая к себе. С лёгкостью, от которой у Сокджина перехватило дыхание, Намджун поднял его за ноги. Омега ахнул, инстинктивно обхватив альфу бёдрами, руками вцепившись в его плечи, и их губы снова встретились — жадные, голодные, полные нетерпения. Намджун усадил его на край заправленной кровати, отстранился ровно настолько, чтобы развести его ноги шире, и замер, вбирая в себя это зрелище. Сокджин сидел перед ним, мокрые волосы разметались по плечам, грудь тяжело вздымалась, глаза были тёмными от желания, а под ними — влажный блеск, смесь воды и возбуждения. Он не пытался прикрыться, не играл в стыдливость. Он смотрел на Намджуна открыто, вызывающе, и в его взгляде читалось: «Ну? Я жду». — Ты так прекрасен, — выдохнул Намджун, опускаясь на колени перед кроватью. — Каждый твой вздох, каждый стон... Волшебный мой. Он наклонился, и его горячее дыхание опалило внутреннюю сторону бедра Сокджина, заставляя омегу вздрогнуть. Потом — губы, мягкие, влажные, скользнули выше, к паху, и наконец обхватили его член, твёрдый, пульсирующий, готовый разрядиться от одного лишь прикосновения. Сокджин вскрикнул, пальцами вцепившись в простыни, запрокидывая голову. Язык Намджуна двигался медленно, вычерчивая влажные круги на головке, спускаясь по стволу, играя с уздечкой. Губы сжимались, втягивая, посасывая, создавая вакуум, от которого у Сокджина темнело в глазах. — Намджун... — выдохнул он, и это было похоже на молитву. Намджун набирал темп, его голова двигалась ритмично, глубоко, и Сокджин чувствовал, как оргазм подкатывает, как всё внутри сжимается в тугой узел, готовый разорваться. Его тело выгибалось, бёдра сами двигались навстречу, пальцы впивались в простыни так сильно, что костяшки побелели. — Пожалуйста... — простонал он, и в его голосе была мольба. — Намджун, пожалуйста... Намджун поднялся, его глаза были тёмными, почти чёрными от желания, губы влажными, дыхание тяжёлым. Он взял лицо Сокджина в свои ладони, большие, тёплые, и прижался лбом к его лбу, заглядывая прямо в глаза. — Смотри на меня, — прошептал он. — Я хочу видеть твои глаза. Всегда. Он уложил его на спину, и Сокджин раскинулся на простынях, влажный, горячий, распалённый. Намджун навис сверху, его тень накрыла омегу, его бёдра раздвинули его ноги, его член упёрся в уже подготовленное, ждущее отверстие. Он провёл рукой по внутренней стороне бедра Сокджина, поглаживая, успокаивая, и уже хотел войти... — Стой! — Сокджин резко упёрся ладонями в его грудь, отталкивая. Намджун замер, его лицо мгновенно сменило выражение — от желания к тревоге. — Что случилось? Ты передумал? Он отстранился, испуганный, что перешёл какую-то границу, сделал что-то не так. Сокджин приподнялся на локтях, его глаза сверкнули возмущением, но в уголках губ уже играла усмешка. — Конечно, не передумал, — отрезал он. — Но как насчёт презервативов? Или ты планируешь сделать мне ребёнка прямо сегодня? — Ох, чёрт, — Намджун выдохнул, проведя рукой по лицу. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Сокджин демонстративно натянул край одеяла на влажное тело, скрестил руки на груди и посмотрел на альфу с видом оскорблённой королевы. — Я не сплю без резинки. Даже с тобой. Особенно с тобой. Намджун застонал — от досады, от желания, от этой нелепой преграды, возникшей в самый неподходящий момент. Но в глазах Сокджина горел такой огонь, такой вызов, что спорить было бесполезно. И, честно говоря, он и не хотел спорить. Он хотел его. Сейчас. Немедленно. — Хорошо, — выдохнул он, поднимаясь с кровати. — Я найду. Он направился к выходу, и Сокджин, оставшись один, проводил его взглядом — этим жадным, оценивающим взглядом, который скользил по широкой спине, по напряжённым мышцам, по голой, подтянутой заднице, и не смог сдержать довольной усмешки. Но когда Намджун обернулся, усмешка мгновенно исчезла, сменившись невинным, почти скучающим выражением. — Долго мне ждать? — спросил он, потягиваясь с кошачьей грацией. Намджун только покачал головой и вышел. Вернулся он быстро. В руках у него было несколько блестящих упаковок, и на лице играла довольная, чуть виноватая улыбка. — Скажем спасибо Хосоку, — объявил он, подбрасывая их на ладони. — Удачно у него оказалась парочка. Или... несколько парочек. Похоже, он готовился к чему-то серьёзному. Сокджин фыркнул, и в его глазах зажглись весёлые искры. — Я знал, что он ещё пригодится. Он вскочил на колени прямо на кровати, и Намджун, подойдя ближе, оказался в плену его рук, его губ, его горячего, нетерпеливого тела. Поцелуй был жадным, голодным, с прикусами, с языком, с тихими стонами, которые они больше не сдерживали. Сокджин потянул его за плечи, увлекая обратно в постель, и Намджун снова навис сверху, раздвигая его бёдра, прижимаясь всем телом. Сокджин приподнялся на локтях, наблюдая, как Намджун натягивает презерватив — пальцы слегка дрожат, дыхание сбито, но движения чёткие, уверенные. И когда тот поднял на него взгляд, полный такого голода, такой жажды, что у Сокджина внутри всё сжалось, он только развёл ноги шире, приглашая. — Ну же, — выдохнул он. Намджун вошёл медленно. Так медленно, что Сокджин успел почувствовать каждое движение, каждый миллиметр, каждое сопротивление растянутых мышц, которые всё ещё не до конца привыкли к его размеру. Он открыл рот в немом крике, и воздух вырвался из его лёгких вместе с хриплым, протяжным стоном: — Блядь, Намджун! Альфа замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как горячие, узкие стенки обволакивают его, сжимаются, пульсируют, как его член утопает в этом влажном, тесном жаре. Он еле сдерживался, чтобы не войти резко, не взять всё сразу. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и из груди вырвался низкий, горловой стон — стон удовольствия, которое было почти болезненным от своей остроты. — Ты такой узкий, — прошептал он, его голос был хриплым, срывающимся. — Может, мне стоит растянуть тебя получше? Сокджин плюхнулся на спину, расслабляя тело, позволяя ему раскрыться, принять. — Нет, — выдохнул он. — Не надо. Просто начинай двигаться. Намджун послушался. Медленно, плавно, он начал двигаться — выходил почти полностью, замирал на секунду, и снова входил, глубоко, до конца. С каждым толчком выражение боли на лице Сокджина таяло, сменяясь волнами нарастающего, тягучего удовольствия. Это был не грубый, спешный секс. Это был танец. Каждое движение альфы было выверенным, чувственным, полным внимания к тому, как отзывается тело омеги. Он находил темп, который заставлял Сокджина выгибаться, находил угол, от которого у того темнело в глазах, находил ритм, в котором они двигались как единое целое. Их запахи заполнили комнату — густые, пьянящие, смешиваясь в воздухе в единый, невыносимо сладкий аромат. Ладан и шоколад от Сокджина. И пьяныщей древесинны от Намджуна. Они вдыхали друг друга, упивались, терялись в этом запахе, который говорил их инстинктам. Намджун опустился ниже, припал губами к соскам Сокджина, втянул один, играя языком, покусывая, посасывая, пальцами массируя второй. Сокджин выгибался, его стоны становились громче, откровеннее, он вцепился в плечи альфы, царапая кожу, притягивая ближе, требуя большего. — Быстрее, — выдохнул он, и это было не просьбой, а приказом. — Пожалуйста, быстрее. Намджун ускорился. Теперь его толчки были глубже, резче, ритмичнее. Мокрые шлепки их тел смешивались со стонами, с прерывистым дыханием, с тихими, срывающимися «да-да-да», которые Сокджин шептал ему в губы, втягивая в поцелуй, не давая отстраниться. Намджун чувствовал, как член пульсирует внутри узкого, горячего тела, как мышцы сжимаются вокруг него, как его собственный оргазм нарастает, подкатывает, сжимает всё внутри в тугой, готовый лопнуть узел. Но он не хотел кончать. Не сейчас. Не без Сокджина. Он проникал так глубоко, что касался матки, и каждый раз, когда это происходило, Сокджин вздрагивал, вскрикивал, впивался ногтями в его спину. Намджун был аккуратен, но Сокджин не хотел аккуратности. Он хотел чувствовать его всего, без остатка. — Намджун... — простонал Сокджин, и его голос был высоким, почти истеричным. — Я сейчас... я скоро... — Я знаю, — выдохнул Намджун, ускоряясь ещё, входя резче, глубже, чувствуя, как его собственное тело напрягается до предела. — Я с тобой. Несколько финальных, грубых толчков — и оргазм накрыл их одновременно. Намджун замер, вжимаясь в него до конца, его тело сотрясала дрожь, из груди вырвался глухой, звериный рык. Сокджин выгнулся дугой, его крик застрял где-то в горле, смешавшись с хриплым выдохом, и горячая, густая влага разлилась у него на животе, между их телами. Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша, чувствуя, как волны удовольствия медленно отступают, оставляя после себя приятную, тягучую истому. Потом Намджун медленно вышел, и Сокджин вздрогнул от этого движения, чувствуя, как собсвенная смазка вытекает из него, оставляя влажный след на простынях. Намджун откинул использованный презерватив на тумбочку и отодвинулся, садясь на край кровати. Он опустил ноги на пол, оперся локтями на колени, пытаясь отдышаться. Всё тело гудело, мышцы приятно ныли, а в груди ещё пульсировало эхо только что пережитого оргазма. Он не заметил, как Сокджин поднялся на локтях, как взгляд омеги скользнул по его спине, по напряжённым лопаткам, по влажным волосам, прилипшим к затылку. Не заметил, как тот сел, придвинулся ближе, и только когда горячие бёдра опустились на него сверху, когда руки обвили его шею, а губы оказались в опасной близости от его губ — только тогда Намджун поднял голову и встретил этот тёмный, полный вызова взгляд. — Стой... — выдохнул он, и его голос всё ещё был хриплым от недавнего крика. — Ты ещё хочешь? Сокджин усмехнулся, и в этой усмешке было всё: и дерзость, и нетерпение, и та самая, знакомая уже, насмешка над его заботой. — А ты что, нет? — спросил он, прижимаясь вплотную, проводя руками по его плечам, по груди, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Намджун выдохнул, запуская пальцы в его всё ещё влажные волосы, притягивая ближе, вжимаясь лицом в изгиб шеи. Он вдыхал его запах — ладан, шоколад, их смешанные феромоны, — и чувствовал, как его полувозбуждённый член снова наливается тяжестью, прижимаясь к животу Сокджина. — Я-то хочу, — прошептал он, целуя его шею, покусывая, проводя языком по солоноватой от пота коже. — Но я боюсь, что ты... Он не успел договорить. Сокджин взял его лицо в ладони и прижался губами к его губам — жёстко, требовательно, заставляя замолчать. Поцелуй был глубоким, влажным, с языком, с прикусами, с тихими стонами, которые они оба больше не сдерживали. — Много болтаешь, — выдохнул Сокджин, отрываясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Просто продолжай. Намджун усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается горячая, нетерпеливая волна. Он потянулся к тумбочке, взял новую упаковку, разорвал зубами. Сокджин смотрел, как он натягивает презерватив, и в его глазах горело такое откровенное, животное желание, что у Намджуна перехватило дыхание. — Иди сюда, — прошептал он, притягивая омегу за бёдра. Сокджин приподнялся, нацеливаясь, и медленно опустился. Медленно, чувствуя каждое движение, каждый миллиметр, как член альфы входит в него, растягивая, заполняя. Он замер, когда тот оказался внутри полностью, и выдохнул — протяжно, со вкусом, закрыв глаза. — Боже... — прошептал он, откидывая голову назад. Намджун смотрел на него снизу вверх, и это зрелище — распалённый, влажный, сидящий на нём верхом Сокджин с разметавшимися почти до плеч волосами, с приоткрытыми губами, с дрожащими ресницами — было самым прекрасным, что он когда-либо видел. — Ты такой красивый, — выдохнул он, проводя ладонями по его бёдрам, по талии, по груди. Сокджин открыл глаза, посмотрел на него сверху вниз, и в его взгляде смешались торжество, нежность и бездна желания. — Смотри на меня, — повторил он слова Намджуна, сказанные часом ранее. — Не отводи глаз. И начал двигаться. Медленно сначала, раскачивая бёдрами, находя ритм, который заставлял их обоих вздрагивать. Намджун помогал, придерживая его за талию, направляя, чувствуя, как мышцы омеги сжимаются вокруг него, как его собственное тело отзывается на каждое движение. Сокджин ускорился. Теперь его бёдра двигались быстрее, резче, он опускался на член альфы с такой силой, что мокрые шлепки их тел заполнили комнату. Его стоны становились громче, откровеннее, он запрокидывал голову, вцепляясь пальцами в плечи Намджуна, оставляя красные полосы. — Да... — выдохнул он, и в его голосе было всё: и боль, и наслаждение, и мольба. — Вот так... не останавливайся. Намджун не мог оторвать от него взгляда. Он видел, как напрягаются мышцы его живота, как подпрыгивает его член в такт движениям, как его лицо искажается от удовольствия, как губы шепчут его имя. Он чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как оргазм подкатывает, сжимает, требует выхода, но он сдерживался, желая продлить это мгновение, желая видеть, как Сокджин кончает первым. — Джинни... — прошептал он, проводя руками по его груди, сжимая соски, играя с ними. — Я сейчас... Сокджин наклонился, впиваясь в его губы поцелуем, и в этом поцелуе было всё: и «я тоже», и «не смей кончать без меня», и «держи меня, не отпускай». Он двигался быстрее, резче, почти безумно, и его стоны перешли в крик, когда оргазм накрыл его с такой силой, что перед глазами всё поплыло. — Намджун! — закричал он, выгибаясь, вцепляясь в его плечи, чувствуя, как горячая влага разливается у них на животах, смешиваясь с потом и феромонами. Намджун не выдержал. Он рванулся вверх, вжимаясь в него до конца, и его собственный оргазм сотряс тело, вырвав из груди глухой, звериный рык. Он обхватил Сокджина, прижимая к себе, чувствуя, как его тело дрожит в унисон, как их сердца бьются в одном ритме, как они оба падают в эту бездну, из которой не хочется возвращаться. Сокджин обмяк на его руках, его дыхание было тяжёлым, прерывистым, всё тело мелко дрожало. Намджун поймал его, прижал к себе, и они вместе повалились на кровать, сплетённые, мокрые, обессиленные. Несколько секунд они лежали молча, чувствуя, как волны удовольствия медленно отступают, оставляя после себя приятную, тягучую истому. Потом Намджун, не выпуская его из объятий, перекатился на бок, притягивая Сокджина к себе, прижимая его голову к своему плечу. Он зарылся лицом в его влажные каштановые кудри, вдыхая знакомый, уже такой родной запах ладана и шоколада. — Ты... — начал он и замолчал, не находя слов. Сокджин усмехнулся, проводя пальцами по его груди, очерчивая контуры мышц. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я тоже. Они лежали так, слушая, как постепенно выравнивается дыхание, как стучат сердца, как за окном шумит ночной Милан, не подозревая, что в этом номере только что случилось нечто, что изменит их жизни навсегда. --- На уличе уже поздний вечер, когда в моменте в спальне Намджуна раздался настойчивый звонок на мобильный. Хосок, который пришёл забрать забытую Чонгуком толстовку, услышал его и, движимый любопытством, заглянул в приоткрытую дверь спальни. Его взору предстала картина: сдвинутые простыни, разбросанная одежда на полу и два спящих тела, крепко обнявшихся на кровати. Джин, прижавшись щекой к груди Намджуна, спал с абсолютно безмятежным, умиротворённым выражением лица. Хосок застыл на секунду, а потом на его губах расплылась самая самодовольная, понимающая улыбка. Он аккуратно, без единого звука, прикрыл дверь. Достал свой телефон и набрал Чимина. — Расслабься, мамаша, — сказал он, выходя в коридор. — Твоё дитя в надёжных, очень надёжных и, я бы сказал, весьма мышечных руках. Беспокоиться не о чем. Они... э-э-э... проводят важные переговоры по углублению межкультурных связей. Да-да, всё в порядке. Расскаже позже. Он положил трубку и, насвистывая, пошёл прочь, оставляя влюблённых наслаждаться их первым утром после – утром, когда всё только начиналось.