Швы на шёлке

На улице стояло раннее утро. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но небо на востоке уже начинало светлеть, обещая новый жаркий день. Прохладный воздух втекал в приоткрытое окно, проветривая комнату, вымывая острые, терпкие запахи прошедшей ночи. Но их ночь всё ещё витала в комнате — в сбитых простынях, в тихих вздохах спящего омеги, в тяжёлой, сладкой истоме, которая осела на коже, на подушках, на их сплетённых телах. Намджун проснулся первым. Не от шума, не от света — просто организм сам вынырнул из глубокого сна, и он открыл глаза, чувствуя себя отдохнувшим, наполненным, живым. Это было странно. Обычно после бессонных ночей на учёбе, после бесконечных лекций и дежурств, он просыпался разбитым, с тяжёлой головой и ноющей спиной. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он чувствовал себя так, будто впервые за долгое время выдохнул. Он лежал на спине, смотрел в потолок, и где-то глубоко в животе уже зарождалось знакомое, тягучее чувство. Утреннее возбуждение стояло колом, упруго упираясь в одеяло, и это было почти мучительно — не столько физически, сколько внутренне. Он не насытился. Вчерашняя ночь, такая долгая, такая полная, не утолила его жажду. Она только разожгла её, сделала острее, невыносимее. Он вздохнул, приподнялся на локте, сел на кровати, всё ещё чувствуя спиной тепло омеги рядом. В комнате было тихо. За окном занимался рассвет, первые серые лучи пробивались сквозь лёгкую дымку, окрашивая стены в бледные, молочные тона. Он перевёл взгляд на часы на тумбочке — половина пятого. Рано. И тут он почувствовал движение рядом. Он повернул голову и замер. Сокджин спал. Спал так, как не спят взрослые парни, привыкшие к контролю и напряжению. Он спал как ребёнок — беззащитно, доверчиво, сладко посапывая, и это было настолько не вязалось с тем активным, жадным, неутомимым любовником, каким он был всего несколько часов назад, что у Намджуна перехватило дыхание. Его волосы, влажные после душа, за ночь высохли и снова завились в мягкие волны, падая на лоб, почти закрывая глаза. Длинные ресницы чуть вздрагивали во сне, пухлые губы были приоткрыты, и каждый выдох вырывался из них едва слышным, нежным звуком. Тонкое одеяло сбилось на линии бёдер, открывая его тело — небрежной, естественной грацией раскинувшееся на простынях. Намджун видел каждую линию, каждый изгиб: плечи, грудь, которая медленно поднималась и опускалась в такт дыханию, бёдра, расслабленные, раскрытые, и на этой бледной, бархатистой коже — следы их ночи. Бордовые засосы на шее, на ключицах, обкусанные, всё ещё припухшие соски, царапины на плечах — его царапины. Сокджин лежал перед ним, как живое воплощение эротической фантазии, соблазняя каждым вздохом, каждым движением ресниц, каждым невинным причмокиванием во сне. Намджун сглотнул. Горло пересохло. Мышцы напряглись. Член, и без того твёрдый, дёрнулся, ударив по животу. Он смотрел на эти губы — пухлые, влажные, чуть припухшие после ночи поцелуев, — и в голове уже рисовалась картина, от которой по телу разливался жар. Как эти губы обхватят его. Как Сокджин возьмёт его в рот, медленно, глубоко, дразня языком, посасывая головку, опускаясь всё ниже, пока член не упрётся в горло. Как он будет смотреть на него снизу вверх своими томными, чуть прищуренными глазами, дразня, сводя с ума, доводя до исступления. Намджун не смог сдержаться. Не хотел. Он с едва заметной, хищной улыбкой протянул руку и начал медленно, невесомо поглаживать лицо Сокджина — кончиками пальцев провёл по лбу, откидывая волосы, спустился по скуле, обвёл очертания губ, задержался на подбородке. Потом пальцы скользнули ниже — по шее, по ключице, по плечу, чувствуя, как под ними вздрагивает просыпающаяся кожа. Сокджин открыл глаза. Сначала медленно, спросонья, ресницы дрогнули, и в них отразился серый утренний свет. А потом он увидел перед собой Намджуна — крупного, тёплого, улыбающегося, склонившегося над ним с такой нежностью, что у него ёкнуло сердце. Омега улыбнулся в ответ — той самой сонной, доверчивой улыбкой, от которой у альфы внутри всё переворачивалось. Он приподнялся на локтях, и Намджун тут же накрыл его губы своими — мягко, нежно, поцелуем-приветствием, поцелуем-«доброе утро». Одной рукой он придерживал его за затылок, запуская пальцы в спутанные волосы, другой — скользнул по спине, притягивая ближе. Сокджин ответил на поцелуй, всё ещё сонный, расслабленный. Его ладонь легла на грудь Намджуна, скользнула ниже, по животу, и наткнулась на твёрдый, пульсирующий член. Пальцы обхватили его, и Сокджин замер, чувствуя, как тот дёргается в его руке, как напрягаются мышцы альфы. Он затаил дыхание, поднял глаза. Намджун оторвался от его губ, тяжело дыша, и Сокджин прочитал в его взгляде всё: желание, нетерпение, мольбу, которую тот не решался произнести вслух. — Джинни, — начал альфа, и его голос был низким, хриплым, срывающимся. Он провёл рукой по пояснице омеги, поглаживая, лаская, не решаясь требовать. Но Сокджин всё понял. Ещё сонный, с улыбкой на губах, он ухмыльнулся той самой дерзкой, соблазнительной ухмылкой, от которой у Намджуна темнело в глазах. И, не говоря ни слова, скользнул вниз, под одеяло. Намджун откинулся на изголовье кровати, прикрыл глаза, чувствуя, как горячее дыхание омеги касается его бедра, как пальцы обхватывают основание члена, как язык — влажный, смелый — проводит по головке, слизывая прозрачную каплю. Он вздохнул — глубоко, с облегчением, и из его груди вырвался тихий, протяжный стон. Сокджин не торопился. Он дразнил. Язык вырисовывал медленные круги вокруг головки, спускался по стволу, возвращался, втягивал её в рот, посасывая, играя с уздечкой. Губы плотно обхватывали член, создавая вакуум, и Намджун чувствовал, как его разум застилает туманом. Руки омеги двигались в ритме, надрачивая то, что не помещалось во рту, и комнату наполнили влажные, сладкие причмокивания, смешанные с тяжёлым дыханием альфы. Терпкий, пьянящий запах феромонов снова заполнил комнату — древесный, терпкий от Намджуна и пряный, шоколадный от Сокджина, смешиваясь в единый, невыносимо возбуждающий коктейль. Намджун чувствовал, как его член пульсирует в горячем, влажном плену, как язык омеги скользит по венам, как горло сжимается, когда Сокджин опускается глубже, пытаясь взять его целиком. — Ох, Джинни... — простонал Намджун, его голос был низким, прерывистым. — Как хорошо... давай, возьми глубже. Он откинул одеяло, чтобы видеть. И замер, заворожённый. Сокджин стоял на коленях между его ног, его волосы растрепались, падали на лицо, губы — яркие, влажные — плотно обхватывали его член, щёки втянулись от усилия, глаза были полуприкрыты, но в них горел тот самый огонь — дерзкий, жадный, торжествующий. Он двигался вверх-вниз, ритмично, глубоко, и его руки помогали, лаская то, что не мог взять рот. Намджун чувствовал, как оргазм подкатывает, как всё внутри сжимается в тугой узел, и он уже открыл рот, чтобы предупредить... Дверь в спальню распахнулась без стука. На пороге стоял Чонгук. Сонный, лохматый, в одних пижамных штанах, он, видимо, только что проснулся и, не открывая толком глаз, решил завалиться к брату, как в детстве. Он сделал шаг в комнату, протёр глаза и замер. Картина, открывшаяся ему, была из разряда тех, что не вытравить из памяти никакими усилиями. Старший кузен сидел на кровати, голый по пояс, откинувшись на спинку кровати, его лицо было искажено наслаждением, грудь тяжело вздымалась. Простыня была скинута, открывая его пах, и Чонгук увидел, как под одеялом кто-то двигается, как ритмично вздымается ткань. Характерные влажные звуки, тихие стоны, сдавленные всхлипывания — мозг Чонгука, ещё не проснувшийся окончательно, всё же сложил два и два. Он ахнул. Намджун, услышав этот звук, резко открыл глаза. Их взгляды встретились. На лице Чонгука застыло выражение абсолютного ужаса. А в этот самый момент Сокджин, не понимая, что происходит наверху, решил, что настало время для главного. Он глубоко, до упора, взял член в рот, проталкивая его в горло. Намджун зарычал. Это был не стон, не крик — низкий, горловой рык, вырвавшийся из самой глубины. Его тело выгнулось, пальцы вцепились в затылок Сокджина, прижимая его сильнее, глубже, зажав голову омеги бёдрами так, что омега захрипел, пытаясь отстраниться. Одной рукой Намджун натянул простыню обратно, прикрывая их обоих, другой — всё ещё удерживал голову Сокджина, и тот, задыхаясь, замычал, царапая ногтями его бёдра. — Тебя, блядь, стучаться не учили?! — рявкнул Намджун, и в его голосе была такая ярость, что Чонгук попятился. — Чтоб тебя, Чонгук, ПРОВАЛИВАЙ! Младший кузен, не помня себя, вылетел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Намджун услышал, как он споткнулся в коридоре, как что-то упало, и тихий, полный ужаса выдох: «О боже...» Альфа отпустил голову омеги. Сокджин вынырнул из-под простыни, жадно хватая воздух, красный, мокрый, с распухшими губами и взъерошенными волосами. Его глаза метали молнии. Он попытался встать, отодвинуться, но ноги запутались в одеяле. — Ты что такое творишь?! — выкрикнул он, голос сорвался на хрип. — Совсем с ума сошёл?! Я чуть не задохнулся! — Он отполз к краю кровати, явно намереваясь встать и уйти, и в его движениях читалась обида, унижение, злость. Намджун не дал ему уйти. Он схватил его за руку, рывком притянул к себе и впился в его губы — жёстко, жадно, не давая вырваться. Сокджин забился, упёрся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но альфа был сильнее, и в этом поцелуе не было ничего, кроме отчаянного «прости, прости, я не хотел». Их губы смешались, языки сплелись, и Намджун чувствовал вкус себя на губах сокджина — солёный, терпкий, мужской. Он всё ещё пытался вырваться, когда альфа, разрывая поцелуй, перевернул его на живот. Сокджин оказался прижат к матрасу, лицом в подушку, и его руки, которые он пытался подставить, чтобы оттолкнуться, были перехвачены и заведены за спину. — Отпусти меня! — Сокджин рванулся, но Намджун навис сверху, придавливая всем телом. — Ты с утра пораньше всегда такой психованный? Вместо ответа альфа припал губами к его затылку, спускаясь по шее, по позвоночнику, целуя каждый позвонок, каждую родинку. Его руки поглаживали упругую задницу омеги, сжимали, разводили ягодицы, и Сокджин чувствовал, как его собственное тело предательски откликается. Запах Намджуна — терпкая пьянящая древесина, возбуждение — обволакивал его, проникал в лёгкие, в кровь, в самый центр желания. И он ненавидел себя за то, что уже сочится, что его тело раскрывается, принимает, ждёт. — Прости меня, — шептал Намджун ему в спину, и его голос был низким, вибрирующим. — Я не хотел так с тобой. Прости, Джинни. Он подтянул бёдра омеги к себе, его член упёрся в ягодицы, скользнул между ними, и Сокджин замер, чувствуя, как смазка течёт по внутренней стороне бедра. Он был мокрым. Совершенно мокрым. — Отпусти, — повторил он, но в его голосе уже не было прежней твёрдости. Намджун не отпустил. Он прижал его запястья к пояснице, одной рукой удерживая их, а второй резко, звонко шлёпнул по ягодице. Сокджин ахнул, дёрнулся, и в этот момент Намджун вошёл в него. Без подготовки. Без презерватива. Начистую. Он вошёл резко, одним движением, до основания, и Сокджин вскрикнул — от боли, от неожиданности, от той острой, почти невыносимой смеси удовольствия и дискомфорта, которая разлилась по телу, заставила выгнуться, вцепиться зубами в подушку. — Джинни, чёрт... это прекрасно, — выдохнул Намджун, чувствуя, как его член утопает в горячей, тесной, влажной плоти, как мышцы омеги сжимаются, пульсируют, принимают его. Он не дал ему привыкнуть. Он начал двигаться — быстро, грубо, вбиваясь в него с каждым толчком, заставляя кровать скрипеть, а Сокджина — выкрикивать его имя, перемежая стоны с ругательствами. — Намджун, больно... — простонал Сокджин, и его голос был мокрым, срывающимся. — Больно... Я говорю больно! Но альфа не слушал. Он не мог. Его разум затмила первобытная, животная жажда — взять, заявить права, заполнить собой. Каждый толчок отдавался глухим шлепком, эхом разлетался по комнате, смешиваясь с их стонами, с дыханием, с влажными, неприличными звуками их тел. Сокджин уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить свои крики, но Намджун не позволил. Он отпустил его руки, схватил за волосы, приподнял голову, заставляя выгнуться в дугу, и вошёл ещё глубже, ещё резче. — Не прячься, — прорычал он. — Хочу слышать тебя. И Сокджин закричал. Громко, откровенно, отдаваясь этому ритму, этой боли, этому наслаждению. Его тело подстраивалось под член альфы, смазка текла по бёдрам, помогая принимать его до конца, и с каждым толчком боль отступала, уступая место острому, нарастающему удовольствию. Намджун вбивался в него с такой силой, что кровать сдвинулась к стене. Их тела сталкивались, мокрые шлепки разносились по комнате, и они не сдерживали себя — ни стонов, ни криков, ни ругательств. — Да... да... ещё, — шептал Сокджин, и его голос был пьяным, потерянным. Намджун чувствовал, как оргазм нарастает, как яйца сжимаются, как член пульсирует внутри омеги. Он ускорился, входя резко, глубоко, и Сокджин закричал, кончая под ним, изливаясь на простыни, сжимаясь вокруг его члена с такой силой, что Намджун не выдержал. Он вошёл в него последний раз, до отказа, и эйфория — горячая, сильная, с рыком, который заглушил даже стоны омеги. Он рухнул на него сверху, тяжело дыша, чувствуя, как тело Сокджина сотрясает мелкая дрожь. Они лежали так несколько минут, мокрые, липкие, опустошённые. Потом Намджун, наконец, выпустил его, перекатился на бок, и Сокджин тут же плюхнулся лицом в подушку, не в силах даже шевелиться. Его дыхание постепенно выравнивалось, тело расслаблялось, и глаза закрывались сами собой. Он был слишком измотан, чтобы злиться, чтобы обижаться, чтобы вообще что-либо соображать. Намджун, всё ещё тяжело дыша, протянул руку, погладил его по спине, по влажным волосам. Он хотел что-то сказать — извиниться, объяснить, но слова не шли. А Сокджин, почувствовав это прикосновение, только вздохнул и, не открывая глаз, тихо произнёс: — Ты... псих. И провалился в сон. Намджун смотрел на него, на его расслабленное лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, на следы их безумного утра на его коже, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, невыразимое. Он натянул на них обоих сбитое одеяло, притянул спящего омегу к себе, уткнулся носом в его макушку, вдыхая запах шоколада, ладана, секса и сна. — Псих, — эхом повторил он, закрывая глаза. — Но теперь ты мой. За окном вставало солнце, заливая комнату золотистым светом, а они лежали, сплетённые в одно целое, и время для них остановилось. По крайней мере, до утра. --- Солнце давно перевалило за зенит и теперь стояло в самой своей силе, заливая Милан густым, медовым светом, который просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложился на простыни золотистыми полосами. В комнате было тепло, почти жарко, но кондиционер тихо гудел где-то под потолком, спасая от полуденного пекла. Сокджин проснулся медленно, с той сладкой, тягучей ленью, которая бывает только после ночи, проведённой в чужих объятиях. Он потянулся, чувствуя, как приятно ноет поясница, как всё тело отзывается лёгкой, истомной болью, напоминающей о каждом часе прошедшей ночи. Место рядом было пустым, но подушка ещё хранила тепло, а воздух — тот самый, древесный, чуть пьянящий запах, который теперь, казалось, въелся в его кожу. Он сел, провёл рукой по волосам, чувствуя, как они спутались за ночь, и посмотрел на часы на тумбочке. Почти час дня. В городе за окном кипела жизнь, но здесь, в этой просторной, залитой солнцем комнате, время будто замерло. Сокджин потянулся к телефону, и экран тут же взорвался уведомлениями. Куча пропущенных от Чимина и Тэхёна. Он не успел даже открыть список, как телефон завибрировал снова — на этот раз входящим звонком. Чимин. — Аллооо, — Сокджин ответил, и голос его прозвучал виновато и чуть хрипло, выдавая недавний сон. — О боги, Сокджин! — голос Чимина ворвался в ухо с такой силой, что Джин на секунду отодвинул трубку. — НАКОНЕЦ-ТО ты взял этот грёбаный мобильник! До тебя дозвониться — как до правительства Франции! Тэхён и я чуть с ума не сошли, мы уже собирались объезжать все больницы и морги Милана! Сокджин слушал эту тираду, и на губах его сама собой расцветала виноватая, но счастливая улыбка. Он знал этот голос, эту манеру накручивать себя до предела, а потом выдыхать в облегчении. Чимин ругался, значит, он жив, здоров и очень за него волновался. — Извините, парни, — сказал он мягко, когда в трубке наступила пауза. — Со мной всё хорошо, правда. Я тут у Намджуна... уснул. Он специально сказал «уснул», хотя они оба знали, что это слово покрывало гораздо больше, чем просто сон. Но говорить по телефону, в чужой комнате, где за дверью, возможно, ходят братья Намджуна, он не хотел. В трубке повисло подозрительное молчание. Джин почти физически чувствовал, как Чимин переваривает эту информацию, как обменивается взглядами с Тэхёном, который, наверное, стоит рядом. — Я скоро буду в отеле, — добавил Сокджин, не давая другу возможности задать те вопросы, которые тот, несомненно, хотел задать. — Люблю ваас! — И, не дожидаясь ответа, отключил звонок, представив, как Чимин сейчас кричит в трубку: «Ах ты ж...» Он отложил телефон и направился в душ. Ванная комната встретила его прохладой и чистотой. Вчерашнего хаоса — разбросанной одежды, мокрых полотенец, опрокинутых флаконов — не было и следа. Всё было убрано, вытерто, разложено по местам. Даже его собственная одежда исчезла. Сокджин нахмурился, но потом увидел свежее полотенце, аккуратно сложенное на краю ванны, и чистый халат, висящий на двери. Он включил воду — тёплую, почти горячую, чтобы смыть с себя липкую сладость прошедшей ночи и утра. Струи обрушились на него, и он закрыл глаза, позволяя воде стекать по лицу, по шее, по плечам. И память тут же вынырнула из полумрака: руки Намджуна на его талии, его горячее дыхание на затылке, тот самый момент, когда он вошёл в него резко, без подготовки, без защиты... Сокджин открыл глаза, чувствуя, как внутри разливается жар, совсем не похожий на тот, что дарили объятия альфы. Стыд. И злость. Острая, колючая злость, которая заставила его с силой провести руками по волосам, словно пытаясь вытряхнуть из головы эти воспоминания. — Идиот, — прошептал он себе под нос. — Настоящий идиот. Нашёл время... Он выключил воду, вытерся, закутался в халат и вышел в спальню в поисках одежды. Но её не было. Ни джинсовой юбки, ни белой футболки, ни кардигана, ни даже белья. Всё исчезло. Сокджин обвёл взглядом комнату, заглянул в шкаф, под кровать — пусто. — Чёрт, — выдохнул он, чувствуя, как к злости примешивается смущение. Он услышал шаги за дверью — приглушённые голоса, шарканье обуви. Женские голоса. Уборщицы. Сокджин поправил халат, убедился, что он держится надёжно, и, глубоко вздохнув, вышел. В гостиной его встретили две женщины в форме горничных. Они были уже немолоды, лет по пятьдесят, с аккуратными причёсками и вежливыми улыбками, которые ни на секунду не дрогнули, когда перед ними возник полуголый омега с мокрыми волосами. — Bonjour, monsieur, — поздоровалась одна из них, даже не поднимая бровей. — Мы почти закончили уборку по распоряжению мистера Вайса. — Моя одежда... — начал Сокджин, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Мистер Вайс самолично отдал её в химчистку отеля сегодня утром, — ответила вторая, складывая руки на животе. — Как только она будет готова, мы поднимем её в ваш номер. Сокджин кивнул, стараясь сохранить остатки достоинства. — И в комнате Намджуна тоже уберите, пожалуйста, — добавил он, оглянувшись на спальню, где смятые простыни всё ещё хранили память о том, что случилось утром. — Разумеется, monsieur, — хором ответили женщины. Он вернулся в спальню, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Взгляд его упал на спинку стула, где висела футболка — большая, тёмно-синяя, с чужеродным запахом древесины и кожи. Он помедлил секунду, потом, не раздумывая, взял её и натянул на себя, попутно закрываясь в ванной. Ткань была мягкой, чуть вытертой, пахла Намджуном — тем самым, который теперь сводил его с ума. Футболка спускалась почти до колен, и Сокджин поймал себя на том, что снова улыбается, несмотря на злость. Он чувствовал себя неуклюжим, смешным, но почему-то это не вызывало желания немедленно снять чужую одежду. Пока уборщицы приводили в порядок спальню, он высушил волосы феном, нашёл некоторые средства для укладки, которые горничные, видимо, аккуратно заполняют на полках, и принялся приводить себя в порядок. Движения были привычными, почти автоматическими, но мысли блуждали далеко. Он поймал себя на том, что смотрит в зеркало, но видит не себя — видит утро, свои руки, вцепившиеся в подушку, голос Намджуна, его хриплое «прости». Злость снова поднялась внутри, и он с силой провёл расчёской по волосам, возвращаясь в реальность. Он осматривал чистую комнату, пока ждал одежду. Номер был просторным, с высокими потолками и тяжёлыми шторами, с большой кроватью, на которой, казалось, могли бы уместиться трое, с огромным зеркалом в золочёной раме. Люкс. Настоящий люкс. Родители Намджуна явно не скупились на комфорт сыновей, хотя, судя по тому, как братья держались, деньги здесь не были чем-то особенным. Просто фон. Престиж. Всё, как должно быть. Стук в дверь заставил его обернуться. Горничная внесла его одежду — на вешалках, в прозрачных чехлах, даже туфли были начищены до зеркального блеска и упакованы в мягкие мешочки. Сокджин вдохнул свежий, едва уловимый аромат химчистки и принялся одеваться. Джинсовая юбка, белая футболка, кардиган — всё село идеально, словно он только что вышел из своего номера. Он стоял у зеркала, поправляя воротник, когда в замке повернулся ключ. Прихожая наполнилась голосами — низкими, мужскими, чуть смущёнными. Сокджин услышал, как Хосок что-то быстро сказал, как Чонгук замялся, и как Намджун, не отвечая, направился к спальне. Дверь открылась, и он вошёл — высокий, в своей льняной рубашке, с руками за спиной. За его спиной, в прихожей, Сокджин успел заметить две фигуры, которые стояли по струнке ровно, делая вид, что их здесь нет и вообще они ничего не слышали и знать не знают. Намджун, не оборачиваясь, закрыл дверь прямо перед их любопытными носами. Он повернулся к Сокджину, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. Омега стоял перед зеркалом, собранный, безупречный, даже волосы уложены в ту самую причёску, которая делала его похожим на сошедшего с обложки. Но руки его были скрещены на груди, а в глазах горели искры недовольства. — Уже при полном параде, — сказал Намджун, делая шаг вперёд. — Выглядишь хорошо. Он протянул руки, и Сокджин увидел букет — огромный, пышный, из белых лилий, чей сладкий, чуть горьковатый аромат мгновенно заполнил комнату, смешиваясь с запахом его одеколона. В другой руке — небольшой, но явно дорогой пакет. Намджун поставил цветы и пакет на туалетный столик и потянулся к омеге, чтобы обнять. Сокджин позволил себя обнять, но когда Намджун потянулся за поцелуем, его ладонь легла на лицо альфы, мягко, но твёрдо отстраняя. — Джинни... — Намджун попытался с другой стороны, но рука омеги снова преградила путь. Он ухмыльнулся, взял эту тонкую, прохладную ладонь в свою, накрыл пальцами и, пользуясь моментом, быстро чмокнул Сокджина в губы — так, что тот не успел увернуться. — Джинни, — повторил Намджун, и в его голосе звучало что-то виноватое, но такое тёплое, что у Сокджина внутри всё перевернулось. — Неужели ты всё ещё дуешься? Прости меня, я правда не знаю, что на меня нашло. Я не хотел набрасываться на тебя. Сокджин смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как гнев, нараставший всё утро, начинает таять под этим взглядом. Но он не хотел сдаваться так быстро. — Не использовать презерватив — мозгов тоже не хватило? — его голос был резким, но в нём уже не было той остроты, что час назад. — Ты себя видел? Да ты в пол-оборота меня сможешь обрюхатить. Он попытался вырваться из объятий, но Намджун держал крепко, не больно, но надёжно, и снова потянулся к его губам. Сокджин бунтовал, отворачивался, упирался ладонями в его грудь, но поцелуй всё равно настиг его — мягкий, настойчивый, полный той самой нежности, которую он так хотел слышать утром, но вместо этого получил грубость. И он сдался. Его руки сами обвили шею альфы, пальцы запутались в тёмных волосах, и он ответил на поцелуй — не отстранился, но со всей той страстью, что копилась внутри после утренней обиды. — Прости, — прошептал Намджун, отрываясь от его губ. — Если что-то случится, я возьму всю ответственность. — О боже, какая нахрен ответственность, Намджун. Даже не смей открывать такие разговоры, будто ты решишь всё по щелчку пальцев, — выдохнул Сокджин, чувствуя, как от этих слов всё внутри сжимается то ли от обиды, то ли от страха. Намджун рассмеялся — тихо, с облегчением, и снова причмокнул его в губы, прежде чем отпустить. Он взял букет и протянул Сокджину. — Это что, мне? — Сокджин удивился, но руки сами потянулись к цветам. Он взял их, вдыхая густой, пьянящий аромат, и украдкой улыбнулся, пряча улыбку в белых лепестках. — Ну конечно, — Намджун смотрел на него, и в его взгляде было что-то такое, от чего сердце омеги забилось быстрее. — Не буду же я Чонгуку дарить букет за сегодняшнее утро. — А что с ним случилось сегодня утром? — Сокджин поднял глаза, не понимая. Намджун понял, что ляпнул лишнее. Его лицо на секунду стало растерянным, но он быстро взял себя в руки. — Да так, неважно, — он взял пакет и протянул его Сокджину. — Небольшой тебе презент. Сокджин посмотрел на пакет, потом на него. — Это ты решил меня подкупить? — в его голосе звучало подозрение, но в глазах уже плясали искры любопытства. — Ни в коем случае, — голос Намджуна стал ниже, серьёзнее, и это заставило Сокджина замереть. — Это не подкуп, Сокджин. Просто... я хотел тебя порадовать. Он помог открыть пакет. Внутри оказалась бархатная коробочка. Сокджин открыл её и замер. На чёрном бархате лежал тонкий серебряный браслет — изящный, с лёгкой, едва заметной гравировкой, с крошечными подвесками в виде листьев, которые при каждом движении тихо, почти неслышно звенели друг о друга. Это было красиво. Неброско. Дорого. Идеально. Намджун молча взял браслет, отстегнул застёжку и надел его на тонкое запястье Сокджина. Серебро легло точно по кости, подчёркивая изящество руки, и омега почувствовал, как внутри всё тает, как обида уходит, уступая место чему-то тёплому, огромному, почти пугающему. — Спасибо, — выдохнул он, и это слово было не только за браслет. За всё. За утро, за ночь, за этот безумный день, за то, что он чувствовал сейчас, стоя в чужой спальне, с чужими цветами в руках и чужим подарком на запястье. — Я вызову такси, если ты хочешь домой, — тихо сказал Намджун. Сокджин кивнул, чувствуя, что если он останется здесь ещё на минуту, то уже не сможет уйти. Они вышли в коридор. Кузены всё так же стояли по струнке, делая вид, что не подслушивали, не слышали, не догадывались. При виде Сокджина их лица стали ещё более невозмутимыми, будто они увидели не омегу с букетом, а стену. — Доброе утро, — вежливо сказал Сокджин, и его улыбка была такой яркой, что Хосок моргнул, а Чонгук покраснел и уставился в пол. — Доброе... день, — поправил себя Хосок, пытаясь не смотреть на браслет, на цветы, на счастливое лицо омеги. Они попрощались. Чонгук выдавил что-то про удачу, Хосок пожелал хорошего дня, и когда дверь закрылась за альфами, оба выдохнули так, будто только что избежали смертельной опасности. --- Во дворе Намджун вызвал такси. Они стояли под тенью старого платана, и солнечные блики играли на его лице, на браслете Сокджина, на белых лепестках лилий. — Через два дня мы уезжаем обратно в Германию, так что приглашаю вас всех завтра на завтрак, — сказал Намджун, когда машина подъехала. — О подробностях я позвоню. — Я буду ждать, — ответил Сокджин, и это было честнее, чем все его утренние колкости. Он сел в такси, и машина отъехала. В зеркале заднего вида он видел, как Намджун стоит у входа, смотрит ему вслед, и не убирает руку, которой махал на прощание, пока машина не скрылась за поворотом. --- Отель встретил его прохладой кондиционеров и приглушённым гулом вестибюля. Сокджин прошёл к лифту, чувствуя, как взгляды портье скользят по букету, по браслету, по его лицу, которое, он знал, сияло так, будто он вернулся не из гостей, а с собственной свадьбы. Он нажал кнопку своего этажа и прислонился к зеркальной стене, глядя на своё отражение. Чуть растрёпанный, счастливый, немного виноватый. Он выглядел так, словно его переехала машина, и ему это понравилось. Он поднялся на лифте, прошёл по длинному, устланному ковром коридору и остановился перед дверью их номера. Внутри было тихо. Слышалось только приглушённое бормотание телевизора откуда-то из глубины. Сокджин открыл дверь, шагнул в небольшую прихожую, прислонил букет к стене и принялся стягивать туфли на небольшом каблуке. Ремешки, обвивавшие щиколотки, никак не хотели расстёгиваться, пальцы дрожали от усталости, и он тихо выругался сквозь зубы. Наконец туфли со стуком упали на пол, и он, подобрав букет, шагнул в большую гостиную комнату, где на диване и креслах расположились его друзья. Чимин сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и листал какой-то итальянский журнал. Тэхён полулежал в кресле, заложив руки за голову, делал вид, что ему интересна передача. Оба повернулись на звук шагов друга. Их взгляды одновременно упали на Сокджина. На букет в его руках. На браслет, поблёскивающий на запястье. На лицо, с которого ещё не сошла та самая, особая усталость, которая бывает только после бессонной ночи, проведённой не в одиночестве. Чимин медленно закрыл журнал. — Ну, — сказал он, не двигаясь с места. — Живой. — Как видишь, — Сокджин прошёл к журнальному столику, поставил цветы, и комната тут же наполнилась их сладким, чуть дурманящим ароматом. — Твои истерики по телефону были преждевременны. — Мои истерики? — Чимин спрыгнул с подоконника, подошёл к лилиям, склонился, вдыхая запах. — А я тут при чём? Это ты пропал на сутки, не брал трубку, а мы должны были сидеть и радоваться? — Я не пропадал. Я был у Намджуна. И предупредить не мог, потому что... ну, потому что не мог. Чимин поднял бровь, но продолжать допрос не стал. Вместо этого он взял руку Сокджина, повернул запястье, разглядывая браслет при свете лампы. — Это что? — Браслет. — Я вижу, что браслет. Дорогой. — Чимин провёл пальцем по тонкой гравировке, по крошечным серебряным листьям, которые при малейшем движении тихо, почти неслышно звенели друг о друга. — Это он тебе подарил? — Да. — А цветы? — Тоже он. Чимин отпустил его руку и отошёл к окну, заложив руки за спину. В его движениях читалось напряжение, но не злое, а скорее... озадаченное. Как у человека, который пытается сложить пазл, но не хватает деталей. — И что это значит? — тихо спросил он. — Подарок, — пожал плечами Сокджин, садясь на край кровати. — Он сказал, что хотел меня порадовать. И извиниться. — За что? — За то, что вчера вечером... ну, за то, что пригласил не туда, куда планировал. За дождь. За то, что мы промокли. За то, что ему пришлось тащить меня к себе, потому что я отказывался ехать в такси мокрый. Сокджин говорил легко, почти небрежно, но Чимин — и Тэхён, который до этого молча смотрел в потолок, — знали его слишком хорошо. Слишком много деталей для простого извинения. Слишком много блеска в глазах. — Значит, просто подарок, — повторил Чимин, поворачиваясь к нему. — Просто подарок, — эхом отозвался Сокджин. Тишина зависла в комнате, густая, как тот самый аромат лилий. Тэхён наконец поднялся с кресла, подошёл к туалетному столику, поправил несколько стеблей в букете. Его лицо было непроницаемым, но в уголках губ затаилась тень улыбки. — Ты выглядишь... хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Устал просто, — отмахнулся Сокджин. — Я не про усталость. Я про... свечение. Ты светишься, Джин. Сокджин провёл рукой по лицу, чувствуя, как к щекам приливает жар. Он ненавидел это чувство — быть разгаданным, быть прочитанным, как открытая книга. — Ничего я не свечусь, — буркнул он, откидываясь на подушки. Чимин подошёл к кровати, сел рядом, закинув ногу на ногу. Его взгляд был острым, как лезвие, но в голосе уже не было прежнего напряжения. — Ладно, — сказал он. — Не хочешь рассказывать — не рассказывай. Но ты выглядишь так, будто нашёл то, чего давно искал. И если это правда... я за тебя рад. Сокджин поднял на него глаза. В груди потеплело — от этих слов, от их простоты, от того, что Чимин, вечно язвительный и колкий, мог быть таким мягким. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — Чимин хлопнул его по колену и встал. — А теперь давайте есть, потому что я голоден, как сто чертей, а эта итальянская паста ждёт уже полчаса. Тэхён молча взял с подоконника пакет с контейнерами из доставки и начал раскладывать еду на обеденном столике у окна. Движения его были неторопливыми, почти медитативными, и Сокджин смотрел на него, чувствуя, как усталость постепенно отпускает. Он подошёл к столику, сел на стул, взял вилку и начал наматывать спагетти, слушая, как Чимин что-то возбуждённо рассказывает про вчерашний ужин с Хосоком, про дурацкие шутки Чонгука, про то, как они чуть не заблудились в городе. Обычная, живая, дружеская болтовня, которая смывала остатки чужой ночи, возвращая его в реальность. Браслет на его руке тихо звякнул, ударившись о край тарелки. Чимин на секунду запнулся, глянув на него, но ничего не сказал. Только улыбнулся. Краешком губ. И продолжил свой рассказ. За окном медленно опускался миланский вечер, окрашивая небо в тёплые персиковые тона. Где-то в другом конце города, в номере альф, Хосок и Чонгук играли в карты, делая вид, что не слышали ничего, что доносилось из спальни брата сегодня утром. А Намджун даже не скрывался. Он самодовольно сиял, как будто сбросил старую шкуру, и смотрел на телефон, прикидывая, сколько времени пройдёт, прежде чем он сможет позвонить, не выглядя навязчивым. Но всё это будет завтра. Сегодня же Сокджин ел пасту, слушал Чимина, чувствовал на запястье прохладу серебра и улыбался. Своим мыслям. Своему маленькому, хрупкому секрету, который он нёс в груди, как драгоценность.