Зов бездны

Комната была маленькой, чистой, чужой. Свежий запах хвои от бревенчатых стен смешивался с пылью, скопившейся в щелях, и едва уловимым запахом дезинфекции. Две узкие койки, тумбочка между ними, стул. Ничего лишнего. Минхо лежал на спине, прислушиваясь к тихим, прерывистым всхлипам Джисона с соседней кровати. Парень пытался сдерживаться, зажимая рот ладонью, но дрожь в плечах и хлюпающие звуки были красноречивее любых слов. Это не был истеричный припадок, как после леса. Это была тихая, изнуряющая буря — шок после дня, наполненного погонями, выстрелами, чужими смертями и внезапным переносом в подобие цивилизации. Минхо понимал его. Сам он чувствовал лишь ледяное оцепенение и бдительность, которая не позволяла расслабиться даже на этой, казалось бы, безопасной койке. Он молчал. Не было слов утешения. Их не существовало в его мире. Да и как утешать? Говорить, что все будет хорошо? Ложь. Говорить, что они в безопасности? Еще одна ложь. Эти люди — Чан, Сынмин, Хёнджин — они были островком порядка в хаосе, но островком вооруженным, холодным и соблюдающим свою внутреннюю иерархию. Они были спасением и новой клеткой одновременно. После того, как всхлипы стихли, сменившись тяжелым, ровным дыханием — Джисон наконец провалился в сон от истощения, — Минхо осторожно поднялся. Боль в ребрах напомнила о себе тупым, но терпимым уколом. Он подошел к маленькому, затянутому пленкой окну и выглянул наружу. База жила своей ночной жизнью. В нескольких окнах бараков светился тусклый, желтый свет — вероятно, от керосиновых ламп или самодельных светильников. На вышках у ворот маячили силуэты дежурных. В загоне тихо перекликались куры. Была слышна негромкая перекличка патруля, обходящего периметр. Порядок. Жесткий, безжалостный, но порядок. Это было непривычно после месяцев одинокого, звериного существования. Здесь нельзя было просто исчезнуть в тени. Здесь за тобой наблюдали. Минхо вернулся на кровать, сел на край и достал из внутреннего кармана куртки, висевшей на спинке стула, ту самую бумажку. Он развернул ее в слабом свете, пробивавшемся из-за пленки на окне. Координаты. «Ковчег». Приоритет «Альфа». Это был его единственный козырь. И он только что выложил его на стол. Риск? Огромный. Но иначе их бы выкинули на мороз, а то и хуже. Теперь он был ценным активом. Пока что. Он услышал шаги за дверью — неспешные, тяжелые. Кто то остановился рядом с их дверью. Минхо мгновенно сунул бумагу обратно в карман и притворился спящим, лег на кровать, повернувшись лицом к стене, но все его чувства были настороже. Дверь не открылась и послышались удаляющиеся шаги. Должно быть, это был дежурный, проверяющий бараки. Или кто-то, кто хотел убедиться, что они на месте. Работать будете как все. Слова Чана звучали в голове. Что это значит? Копать картошку? Таскать воду? Или что-то более соответствующее его «навыкам»? Он был прокурором. В этом мире это значило ровно ничего. Его реальные навыки — убивать, выживать, читать людей — могли пригодиться, но могли и сделать его угрозой в глазах лидеров базы. А Джисон… «студент музыки». Здесь, где каждый кирпич в стене, каждое зерно в амбаре было на счету, его таланты были бесполезным хламом. Ему придется тяжелее всех. Его будут презирать. Им будут помыкать. Это могло сломать его окончательно. Или… закалить. Минхо закрыл глаза, заставив себя дышать ровно и глубоко, как спящий. Он должен был хоть немного поспать. Завтра начнутся новые испытания. Утро пришло резко, с громким, пронзительным звонком металлического колокола где-то снаружи. Минхо открыл глаза мгновенно, рука уже потянулась к месту, где обычно лежал пистолет. Пусто. Он подавил вспышку паники и сел. Джисон на соседней койке тоже вскочил, дико озираясь, лицо опухшее от слез и сна. — Вставай — коротко сказал Минхо. — Это подъем на завтрак. Они быстро оделись в свою старую, грязную одежду — им пока не выдали ничего нового — и вышли из барака. Холодный, свежий воздух ударил в лицо. Небо было затянуто свинцовыми тучами, пахло снегом. Люди, десятки людей, выходили из других бараков и неспешным потоком двигались к большому строению в центре базы — столовой. Никакой суеты и криков. Люди молчали или переговаривались вполголоса. Здесь даже дети, которых Минхо заметил пару раз, вели себя тихо, не бегая и не крича. Внутри столовой пахло кашей и чем-то кислым. Длинные столы, скамейки. Люди брали жестяные миски и подходили к раздаче, где две женщины разливали из больших котлов сероватую овсянку. Порции были скромными, но каждому — ровно одна полная поварешка. Минхо и Джисон получили свои миски и молча сели за свободный край стола. На них смотрели с интересом. Взгляды были оценивающими, настороженными, иногда откровенно враждебными. На их базе появились чужаки это вызывало интерес у всех. Они ели молча. Каша была безвкусной, но горячей и сытной. Джисон ел медленно, словно боялся привлечь внимание. Минхо ел быстро, сканируя помещение. Он заметил Сынмина и Хёнджина, сидевших за отдельным столом с Чанбином и той девушкой-водителем — Ёджин. Они не смотрели в их сторону, спокойно завтракали и о чем-то тихо беседовали. У них была аура неприкасаемых, лидеров. После завтрака тот же звонок прозвенел короткой серией. Люди стали вставать и выходить. К их столу подошел Чанбин, тот самый молчаливый парень из фургона. — Ли Минхо, Хан Джисон, вы идёте за мной, — сказал он без предисловий. Они последовали за ним на улицу, где уже формировались группы. Чанбин отвел их к высокому, сутулому мужчине лет пятидесяти с лицом, изрезанным морщинами и шрамом через левую бровь. — Босс Кан, — кивнул Чанбин. — У нас новенькие. На сегодня твои подопечные, потом решим что с ними делать. Босс Кан окинул их беглым, оценивающим взглядом. — Ладно. Пойдемте, садоводы — буркнул он и повел их в сторону огородов за забором базы. Оказалось, что под «садоводами» он подразумевал тех, кто будет расчищать снег с теплиц и чинить поврежденные рамы. Работа была физически тяжелой, монотонной и грязной. Минхо, стиснув зубы от боли в ребрах, взял лопату и принялся скидывать тяжелый, мокрый снег с крыши длинной полиэтиленовой теплицы. Джисону дали метлу и ведро — подметать внутри, куда снег падал через дыры. Босс Кан тоже не сидел сложа руки. Он ходил между рядами, поправлял, ругал, давал указания своим хриплым голосом. На новичков он обращал мало внимания, если те работали. Но стоило Джисону на секунду замешкаться, задумавшись, как на него обрушивался град сарказма: — Эй, артист! Ты там ноты разглядываешь в узорах инея? Двигай задницей! Или обед пропустишь! Джисон вздрагивал и принимался мести с удвоенной силой, лицо его пылало от стыда и злости. Минхо молчал. Он понимал: это проверка. Проверка на покорность, на выносливость, на готовность вписаться в систему. К полудню, когда звонок позвал на обед, руки у обоих были в мозолях и ссадинах, спина ныла, а одежда промокла от снега и пота. Обед — та же каша, но чуть гуще, и по куску черного, плотного хлеба. Они ели, сидя на бревнах у столовой, так как внутри не осталось свободных мест. На них уже почти не смотрели — они стали частью фона, еще двумя рабочими лошадками. После обеда работу сменили. Их отправили на разгрузку дров, которые привезли на грузовике из ближайшего леса. Здесь уже работала смешанная группа, и атмосфера была чуть живее. Люди перекидывались короткими фразами, кто-то даже попытался заговорить с Минхо: — Откуда прибыли, новенькие? — С юга — уклончиво ответил Минхо, принимая из рук другого рабочего тяжелое бревно. Боль в боку заныла, но он не подавал виду. — Тяжело тут, а? — рабочий, коренастый мужчина с добродушным, усталым лицом, кивнул на Джисона, который изо всех сил тащил полено поменьше. — Дружок твой совсем зеленый. Долго не протянет. — Протянет — отрезал Минхо. В его голосе прозвучало что-то, заставившее рабочего пожать плечами и отойти. Джисон, услышав это, на секунду встретился с Минхо взглядом. В его глазах была не благодарность, а скорее удивление. Ли отвернулся. Он не защищал Джисона из сентиментальности. Он защищал его, потому что был уверен в своих словах. Джисон далеко не слабак, просто ему нужен стимул. Вечером, после ужина их вызвали к Чану. Кабинетом ему служила небольшая комната в административном бараке, заставленная картами, стеллажами с папками и простейшей радиостанцией. Чан сидел за столом, Сынмин стоял у окна, куря сигарету. В комнате пахло табаком и старыми книгами. — Ну как, освоились? — спросил Чан, указывая им на два стула. В его голосе не было ни насмешки, ни угрозы. Был нейтральный, внимательный интерес. — Работаем — коротко ответил Минхо, садясь на один из стульев. Джисон молча сел рядом. — Босс Кан доложил о вас — сказал Чан, беря в руки какой-то отчет. — Говорит, ты, Ли Минхо, работаешь, не щадя себя. Даже с травмой. Это достойно уважения. — Он посмотрел на Минхо поверх очков. — Но не забывай о своем здоровье. Сломанные ребра — не шутка. Сегодня после смены зайди к нашему фельдшеру, Хёну. Он посмотрит и перевяжет как надо. Минхо кивнул, слегка ошеломленный. Он ожидал проверки, допроса, давления. А не… заботы. — А твой подопечный — Чан перевел взгляд на Джисона, и его взгляд смягчился. — Босс Кан говорит, руки мягкие, силы маловато. Но старается изо всех сил. И это главное. У нас здесь каждый когда-то начинал с нуля. Даже я. — Он улыбнулся, и в этой улыбке была теплая, отеческая усталость. — Усердие и готовность учиться ценятся здесь выше грубой силы, Хан Джисон. Не слушай, если кто-то говорит тебе гадости. Босс Кан — хороший человек, но грубоват. Он проверяет тебя. Как проверял всех. Джисон растерянно кивнул, не зная, что сказать. Минхо наблюдал за Чаном, пытаясь раскусить этот неожиданный ход. Была ли эта доброта искренней или тактическим ходом? Человек, который строит общину в аду, должен быть и жестким, и милосердным. Чан, судя по всему, сочетал в себе и то, и другое. — Координаты, о которых ты говорил, Минхо, — Чан снова стал серьезным. — Мы их изучили. Район действительно удаленный, высокогорный. Подходит для секретного объекта. Мы не слышали конкретики о «Ковчеге», но… — он обменялся взглядом с Сынмином, — но мы и не отрицаем такую возможность. Мир до падения был полон тайных проектов. — Значит, вы нам верите? — спросил Минхо. — Я верю в то, что вижу, — поправил его Чан. — А вижу я бумагу с военными штампами и координатами. Это больше, чем просто слухи. Это зацепка. И зацепки в нашем мире — на вес золота. Ты поступил правильно, поделившись ею. Минхо почувствовал странное облегчение. Его не собирались обманывать или отбирать информацию силой. По крайней мере, пока. — И что теперь? — спросил он. — Теперь — сказал Сынмин, туша сигарету о подошву ботинка, — нам нужно проверить местность. Но разведка в горы — это не прогулка до ближайшего супермаркета. Нужны люди, снаряжение и время. И, что важнее, нужно доверие внутри группы. — Он посмотрел на Минхо. — Ты говорил, что был военным. Этому можно найти применение. Завтра утром придешь ко мне. Посмотрим, на что ты способен в патруле. Если справишься — можешь стать ценным членом нашей охраны. А это значит — больше еды, лучше условия, и, в конечном счете, шанс попасть в ту самую разведгруппу, если она будет сформирована. — А Джисон? — спросил Минхо, кивая в его сторону. Чан ответил вместо Сынмина: — Хан Джисон пока останется на общих работах. Но — он поднял палец, видя тень разочарования на лице парня, — это не наказание. Это основа. Каждый здесь должен понимать, откуда берется еда на столе и тепло в печи. Это дает уважение к труду других. А еще… — Чан улыбнулся. — Я слышал, у тебя музыкальное образование. У нас есть несколько ребят, которые пытаются поддерживать что-то вроде… кружка. Играют на том, что нашли. Гитара с тремя струнами, барабан из ведра. Если захочешь, можешь к ним присоединиться после работы. Иногда музыка — это не роскошь. Иногда это то, что напоминает нам, кто мы есть. Джисон широко раскрыл глаза. В них мелькнула искра — первый проблеск настоящего интереса с тех пор, как они попали сюда. — Правда? — вырвалось у него. — Правда — кивнул Чан. — Мы выживаем, Хан Джисон. Но мы не звери. Мы пытаемся сохранить не только тела, но и души. Пусть это звучит пафосно, но это так. Работа — для тела. Музыка, разговоры, даже глупые шутки — для души. И то, и другое важно. Минхо слушал, все больше поражаясь. Чан не просто руководил. Он пас свое стадо, заботился о нем, понимая, что дисциплина без человечности порождает либо бунт, либо роботов. Это была мудрость, купленная дорогой ценой. И она делала его еще более опасным противником, если бы они стали врагами. Но пока… пока это делало его идеальным союзником. — Спасибо — тихо сказал Джисон. И на этот раз в его голосе не было страха или подобострастия. Была простая, искренняя благодарность. — Не за что — Чан махнул рукой. — Теперь идите. Отдохните. Завтра рано вставать. И, Минхо, не забудь зайти к фельдшеру. Когда они вышли, уже полностью стемнело. Небо прояснилось, и между разорванными тучами блеснули редкие, холодные звезды. Воздух был по-прежнему морозным, но ветер стих. Они молча шли к своему бараку. На этот раз тишина между ними была не напряженной, а задумчивой. — Он… не такой, как я ожидал, — наконец сказал Джисон. — Да — согласился Минхо. — Он умнее. Гораздо умнее. Держит людей не только страхом, но и заботой. Это хитро. — Ты думаешь, это все игра? — в голосе Джисона прозвучало разочарование. Минхо на секунду задумался. — Не знаю. Возможно, частично — да. Лидер должен быть стратегом. Но… в его глазах я видел искренность. Он верит в то, что строит. И хочет, чтобы это выжило. А для этого нужны не только крепкие стены, но и крепкий дух. — Он посмотрел на Джисона. — Музыкальный кружок… это умный ход. Дать людям отдушину. Дать тебе отдушину. — А ты? Ты пойдешь в патруль? Это опасно. — Менее опасно, чем быть бесполезным, — отозвался Минхо. — Там я могу что-то доказать. И, может быть, раздобуду для нас что-то большее, чем место в общем строю. Они дошли до своего барака. Внутри было тихо, большинство обитателей уже спали. У своей комнаты они встретили девушку, которая приносила им вечером кипяток. Она улыбнулась им и сунула Джисону в руки что-то, завернутое в тряпицу. — Это от Чана, — прошептала она. — Говорит, новеньким всегда тяжело первые дни. — И, кивнув, быстро ушла. Джисон развернул сверток. Внутри лежали два куска темного, сладковатого концентрата — что-то вроде самодельных мюсли, и два яблока, сморщенных, но целых. Настоящая роскошь. Они вошли в комнату, и Джисон молча протянул одно яблоко Минхо. Тот взял его, почувствовав под пальцами шершавую, холодную кожицу. Запах, слабый, но отчетливый, ударил в нос — запас другого мира, мира садов и мирной жизни. — Он прав — тихо сказал Джисон, откусывая от своего яблока. — Надо делиться. Иначе мы действительно станем зверьми. Минхо не ответил. Он просто смотрел на яблоко в своей руке, ощущая странную, почти забытую тяжесть в груди. Это не была благодарность. Это было понимание. Понимание того, что они попали в место, где правила игры были сложнее и опаснее, чем простая борьба за выживание. Здесь боролись за нечто большее. И Чан, этот усталый, мудрый человек в очках, был тем, кто задавал тон этой борьбе. Минхо откусил яблоко. Оно было кислым и зернистым, но сок, брызнувший на язык, был самым сладким, что он пробовал за последние месяцы. На следующее утро их пути разошлись. Джисона снова увел Босс Кан, на этот раз не на огород, а в мастерскую — помогать чинить инструменты и чинить простую кожаную обувь. Работа была кропотливой, требующей внимания, а не грубой силы, и Джисон, к своему удивлению, обнаружил, что у него получается. Его тонкие, пианистические пальцы оказались ловкими при работе с шилом и ниткой. Босс Кан, наблюдая за ним, лишь хмыкнул: «Ну, артист, и тут пригодился. Вижу, руки не только для слёз годятся». И в этом хмыкании Джисон уловил не насмешку, а некое грубое одобрение. Минхо тем временем явился к Сынмину у ворот. Патрульная группа состояла из четырех человек: сам Сынмин, Хёнджин, коренастый, молчаливый Джэхён и еще один парень, которого представили как Феликса — на вид он был одного возраста с Джисоном. — Сегодня обычный обход, — сказал Сынмин, проверяя магазин своего автомата. — Южный сектор, вдоль реки, до старой мельницы и обратно. Никаких контактов, если не нужно. Наблюдаем, отмечаем изменения, проверяем старые ловушки на зверей. Ли Минхо, ты идешь с Хёнджином. Слушаешь его, делаешь, что говорит. Покажи, что умеешь держать строй и не палить по своим от нервов. Хёнджин одарил Минхо своей кривой, хищной ухмылкой. — Не бойся, прокурор, я кусаюсь только по делу. Идем. Патруль вышел за ворота. Морозный воздух обжег легкие. Они двинулись цепочкой: Сынмин впереди, за ним Феликс, затем Хёнджин с Минхо, а Джэхён замыкал. Шли быстро, но бесшумно, используя каждое укрытие. Хёнджин временами что-то бормотал себе под нос или отпускал язвительные комментарии о замерзших кустах, но его глаза постоянно сканировали местность, а руки не выпускали оружия. Минхо чувствовал себя чужим в этой отлаженной компании. Его ребра ныли, но он держался, стараясь не отставать и повторять движения Хёнджина. Они пересекли замерзшее русло речки, поднялись на пригорок, откуда открывался вид на долину и руины мельницы вдалеке. — Стой — тихо скомандовал Сынмин. Все замерли. Он поднес к глазам бинокль. — У мельницы… движение. Не ходячие. Люди. Двое. Копаются в развалинах. Хёнджин пристроился рядом с ним. — Мародеры? Из той же банды? — Не похожи. Одежда… гражданская. Выглядят изможденными. Возможно, просто выжившие, ищущие припасы. — Что делаем? — спросил Феликс, не отрывая взгляда от мельницы. Сынмин задумался на секунду. Минхо видел, как в его глазах мелькает расчет. — Подходим осторожно. Устанавливаем контакт. Предлагаем помощь. Если откажутся — предупреждаем, что территория патрулируется, и уходим. Если проявят агрессию… — он не договорил, но все поняли. Они спустились и начали скрытное приближение к мельнице. Минхо, следуя за Хёнджином, чувствовал, как адреналин приглушает боль. Его пальцы сами сжимали винтовку, которую ему выдали на время патруля — старый, но ухоженный карабин. Ветер доносил обрывки голосов. Мужской и женский. Они спорили о чем-то, голоса были уставшими, отчаянными. — …говорила, не стоит сюда лезть! — А где еще искать? Всё уже обшарили! Сынмин подал знак, и группа вышла из укрытия на открытое пространство перед мельницей, держа оружие наготове, но не целясь. — Эй! — крикнул Сынмин. — У вас все в порядке? Двое у развалин вздрогнули и резко обернулись. Мужчина и женщина, оба в лохмотьях, с испуганными, исхудавшими лицами. Мужчина инстинктивно заслонил женщину, в его руках был заржавевший лом. — Не подходите! — крикнул он, голос сорвался на визг. — Спокойно, — сказал Сынмин, медленно опуская автомат. — Мы не бандиты. Мы из общины, что в пяти километрах отсюда. Патруль. Вы нуждаетесь в помощи? Пара переглянулась. Страх в их глазах боролся с надеждой. — Какая… какая община? — осторожно спросила женщина. — Люди, которые пытаются выжить вместе. У нас есть стены, еда, защита. Мы можем вам помочь, если хотите. Мужчина все еще сжимал лом, но его рука дрогнула. — А что вы хотите взамен? — спросил он подозрительно. — Того же, что и от всех — честно ответил Сынмин. — Работа. Каждый вносит свой вклад. Но никто не умирает с голоду и не остается один на один с ходячими. Минхо наблюдал за этой сценой, поражаясь спокойной, убедительной манере Сынмина. Он не давил, не угрожал. Он предлагал сделку. Ту же сделку, что когда-то предложил им Чан. Женщина что-то тихо сказала мужчине на ухо. Тот, наконец, опустил лом. — Мы… мы согласны — сказал он, и в его голосе прозвучала бесконечная усталость. — Хорошо — кивнул Сынмин. — Джэхён, Феликс, проводите их обратно к базе. Мы с Хёнджином и новичком закончим обход. Когда те ушли, Хёнджин фыркнул: — И что, каждого голодранца будем к себе тащить? Скоро места не хватит. — Чан сказал: если человек не представляет угрозы и готов работать — дать шанс, — беззлобно парировал Сынмин. — Каждая пара рук на счету. И каждый, кого мы спасаем, — это еще один кирпич в нашей стене. Против хаоса снаружи. — Он посмотрел на Минхо. — Что думаешь? Минхо, застигнутый врасплох, пожал плечами. — Стратегически — вы правы. Эмоционально… это риск. Но, видимо, оправданный. Они были на грани. Еще день-два, и либо умерли бы от голода, либо пополнили бы ряды мародеров от отчаяния. Сынмин кивнул, в его взгляде мелькнуло одобрение. — Аналитический ум. Это пригодится. Ладно, двигаемся дальше. Они закончили обход без происшествий, проверили несколько капканов, один оказался сработавшим — в нем бился заяц, которого Сынмин прикончил быстрым ударом ножа, и к полудню вернулись на базу. Обед в этот день был особенным — в честь «удачного патруля и пополнения», как объявил Чан, стоя на импровизированной трибуне у столовой. На столе, кроме каши, появилась тушеная картошка с мясом того самого зайца и даже небольшой котел с компотом из сушеных яблок. Люди ели, и атмосфера была почти праздничной. Новенькие, те двое с мельницы, сидели за столом, озираясь с робкой надеждой, и другие обитатели базы подходили к ним, представлялись, предлагали помощь. Минхо и Джисон сидели рядом. Джисон, вернувшийся из мастерской с новыми навыками и даже небольшой гордостью, ел с аппетитом, которого Минхо не видел у него давно. — А я сегодня ботинки чинил — не удержался Джисон, — Босс Кан показал, как кожу выделывать. Говорит, у меня получается аккуратно. И после работы… я заглянул в тот сарай, где музыканты. Там парень, Ынхёк, он на гитаре играет. Мы поговорили. Он сказал, что если я найду струны, то… Он замолчал, увидев выражение лица Минхо. Тот не улыбался. Он просто слушал, и в его обычно холодных глазах было что-то странное. Не одобрение и не осуждение. Размышление. — Что-то не так? — спросил Джисон. — Ничего — покачал головой Минхо. — Просто… не ожидал, что здесь может быть такое. — Что? Нормальная жизнь? — Что-то вроде того. Вечером, после ужина, Минхо, как и велел Чан, зашел к фельдшеру Хёну — пожилому, добродушному мужчине, который когда-то был медбратом в большой больнице. Тот осмотрел его ребра, покачал головой, наложил свежую, тугую повязку и дал горсть таблеток — обычные обезболивающие, добытые в какой-то аптеке. — Отдохни пару дней от тяжелой работы, — сказал Хён. — Чан просил передать: завтра ты не в патруле. Поможешь в архиве разбирать бумаги, что привезли с последнего склада. Говорят, там могут быть карты, документы. Твоя, как говорится, специализация. Минхо кивнул. Работа в тепле, с бумагами, была почти подарком. Он понимал, что это тоже часть плана Чана — дать ему проявить себя в разных отраслях, интегрировать в жизнь общины. Возвращаясь к себе, он проходил мимо того самого сарая, где собирались музыканты. Из-за двери доносились нестройные, но упорные звуки гитары, смех, чей-то голос, пытавшийся петь. Он остановился на секунду, прислушиваясь. Потом увидел Джисона, выходящего оттуда с сияющими глазами. Парень нес в руках старую, потрепанную гитару с двумя струнами. — Смотри! — прошептал он Минхо, как будто показывая сокровище. — Ынхёк одолжил! Говорит, если найду еще струны, можно будет играть. А я… я вспомнил кое-какие аккорды. Минхо смотрел на него, на это хрупкое, внезапно ожившее лицо, и чувствовал, как в его собственной, заледеневшей груди, что-то тает. Не до конца. Не полностью. Но трещина появлялась. — Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Только не шуми по ночам. Джисон улыбнулся, настоящей, не вымученной улыбкой, впервые за многие недели. — Не буду. В своей комнате Минхо снова достал бумажку с координатами. Он смотрел на цифры, но думал не о горах, не о «Ковчеге». Он думал о сегодняшнем дне, о патруле, о спасенных людях, о гитаре с двумя струнами и о яблоке. Чан строил не просто убежище. Он строил общество. Хрупкое, жестокое, но общество. И он предлагал им место в нем. Не как временное пристанище, а как… дом. Минхо сложил бумажку и сунул ее обратно в карман. План «добраться до Ковчега» вдруг показался ему чем-то далеким, почти абстрактным. А здесь, сейчас, была реальность, работа, еда, тепло и даже музыка. Ли лег на кровать и закрыл глаза. Впервые за долгое время он не прокручивал в голове план побега, не прикидывал, где опасность, не слушал каждый шорох снаружи. Он просто лежал и слушал тишину. Тишину, которая больше не была враждебной. Она была просто тишиной ночи за стенами, где люди спали, зная, что их охраняют. И в этой тишине Ли Минхо впервые за много месяцев позволил себе просто уснуть. Не провалиться в забытье от изнеможения, а уснуть. С чувством, пусть мимолетным и хрупким, что завтрашний день, возможно, не будет днем борьбы за выживание. А будет просто днем.