Зов бездны

Обратный путь по льду реки казался втрое длиннее. Не из-за расстояния или усталости. Из-за того, кто шел с ними. Ян Чонин двигался легко, почти грациозно, словно он шёл не в грузных ботинках по скользкому льду, а ехал на скейте по идеальному асфальту. Он не молчал, он болтал. Беспрерывно, с той же беззаботной, легкой интонацией, с которой говорил о размозженных черепах. — …а вот эта, с рыжими волосами, она первая полезла. Я ее ломом по колену — хрясь! Она упала, а я ей по башке — бам! И тишина. Адреналин — как удар тока. Вы чувствовали когда-нибудь такое? — Он обернулся, идя задом наперед, чтобы посмотреть на их лица. Его глаза сияли ожиданием одобрения. Хёнджин, шедший прямо за ним, лишь стиснул челюсти и смотрел куда-то поверх его головы. Его пальцы белели на ложе автомата. — Иди ровно, — сквозь зубы процедил он. — И заткнись. — Ох, серьезный какой, — Чонин закатил глаза, но повернулся и продолжил идти, лишь тихо напевая какую-то бессмысленную, бодрую мелодию. Сынмин шел впереди, его спина была напряжена, как струна. Феликс замыкал колонну, его лицо было озабоченным, взгляд то и дело скользил по окрестностям, как будто он пытался отвлечься от нового «пополнения». Минхо же чувствовал, как его собственная, едва начавшая затягиваться рана — чувство относительной безопасности — снова вскрывается. Чонин был живым воплощением хаоса, ходячим напоминанием, что опасность может принимать самые неожиданные формы. И эта опасность сейчас шагала с ними, весело насвистывая. Они добрались до снегоходов, хорошо замаскированных в кустах. Чонин присвистнул, увидев технику. — О, у вас и тачки есть! Круто! А на них можно погонять? Ну, там, по льду, на полной? — Садись и не дергайся — отрезал Сынмин, указывая ему место в санях позади одного из снегоходов. Обратная дорога прошла в гробовом молчании, нарушаемом только воем ветра и натужным ревом двигателей. Чонин сначала пытался что-то кричать, но, поняв, что его не слушают, замолчал, уставившись на убегающий пейзаж с тем же живым интересом, с каким ребенок смотрит в окно машины. Когда ворота базы показались впереди, Минхо почувствовал не облегчение, а тревогу. Они везли с собой не просто нового выжившего. Они везли мину. И сейчас им предстояло доложить об этом Чану. Стража на вышке, увидев их, помахала, и ворота медленно отъехали. Они въехали во двор. Люди, занятые своими делами, остановились, увидев незнакомца. Взгляды были привычно настороженными, но без паники — новые лица появлялись не так уж редко. Чонин спрыгнул с саней и огляделся, закинув руки за голову в беззаботной позе. — Ну, ничего так лагерь. Стены есть, люди… живые. Неплохо. Именно в этот момент из административного барака вышел Чан. Он как раз разговаривал с кем-то из помощников, но, увидев группу, замер. Его взгляд скользнул по Сынмину, Минхо, Хёнджину, Феликсу, оценивая их состояние, а затем остановился на Чонине. Минхо увидел, как в глазах Чана — обычно таких спокойных, аналитических — промелькнула целая гамма эмоций: удивление, мгновенная оценка, тревога, и затем — привычная, но на этот раз натянутая улыбка. — С возвращением. И вы не одни, я вижу, — сказал Чан, подходя ближе. — Докладывай, Сынмин. Сынмин сделал шаг вперед, его лицо было непроницаемой маской солдата, но Минхо знал, какое напряжение за ней скрывалось. — Склад найден. Путь по льду, предложенный Джисоном, полностью себя оправдал. Время в пути сократилось на две трети. На складе обнаружены значительные запасы строительных материалов, инструментов, крепежа. Все в хорошем состоянии. Место… необитаемо. — Он сделал едва заметную паузу. — За исключением одного человека. Вот его. Нашли на месте. Все взгляды снова устремились на Чонина. Тот улыбался, как будто его только что представили почтенной публике. — Привет, главный, — сказал Чонин, кивая Чану. — Меня Чонин зовут. Классное место у тебя тут. Чан внимательно, не мигая, смотрел на него несколько секунд. Он не отвечал на приветствие. Он изучал. Его взгляд, казалось, снимал с парня слой за слоем, видя за беспечной улыбкой то, что увидели они в кровавом углу склада. — Ян Чонин — наконец произнес Чан, и его голос был ровным, но в нем не было ни капли обычного тепла. — Добро пожаловать. Ты откуда? — Да отовсюду, — повторил Чонин свою легкомысленную мантру. — Бегал, выживал. Наткнулся на склад. Застрял там на пару дней. Пока они меня не нашли. — Один? — Ага. Скучновато было. Пока не нашел… развлечение. — Какое развлечение? — Чан задал вопрос прямо, глядя ему в глаза. Чонин ни на секунду не смутился. Его улыбка стала немного шире, в глазах вспыхнули знакомые искорки. — О, знаешь, там целая куча этих… ходячих. Заблудившихся, наверное. Я их… убрал. Чтобы не мешались. Это было… весело. Вокруг повисла тягостная пауза. Люди в пределах слышимости перестали делать вид, что заняты делом, и прислушивались. «Весело». Слово прозвучало так кощунственно, так не вписывалось в реальность их мира, что казалось почти бредом. Чан не дрогнул. Он лишь медленно кивнул, как будто получил ожидаемый, но неприятный ответ. — Понятно. Ты голоден? Устал? — Голоден — да. Устал? Не особо. Энергии — хоть отбавляй! — Хорошо. — Чан повернулся к одному из своих помощников. — Отведи гостя в столовую и накорми. Потом в карантинный барак. Полный осмотр у Хёна. И… присмотр. Постоянный. В приказе не было ничего необычного — так поступали со всеми новенькими. Но тон, каким он был отдан, и слово «присмотр» прозвучали иначе. Чонбин, стоявший рядом, кивнул и жестом пригласил Чонина следовать за ним. — Карантин? — Чонин надул губы, как обиженный ребенок. — Я же не укушен. — Такие у нас правила — коротко сказал Чан. Его улыбка вернулась, но она была теперь профессиональной, дистанцированной. — Для твоей же безопасности и нашей, разумеется. Пройдешь проверку — получишь полные права находиться в нашей общине. Как все мы. Чонин, кажется, удовлетворился этим. Он пожал плечами и пошел за Чанбином, на ходу оглядывая базу, как турист. Когда он скрылся в столовой, Чан выдохнул, и его плечи слегка опустились. Он посмотрел на четверых. — В мой кабинет. Сейчас. В кабинете было тихо и тепло. Чан сел за стол, снял очки и устало протер переносицу. — Рассказывайте все. Без прикрас. Сынмин, Минхо и Феликс по очереди, дополняя друг друга, описали находку: склад, мумии, и, наконец, Чонина в его кровавом царстве. Говорили о его поведении, о словах, о той леденящей беззаботности, с которой он описывал убийства. Хёнджин молчал, стоя у окна и смотря наружу, но его молчание было красноречивее любых слов. Когда доклад закончился, Чан долго сидел, глядя в одну точку на столе. В комнате было слышно только потрескивание поленьев в печке. — Психически нестабильный, — наконец произнес он, формулируя диагноз. — Но не в смысле слабоумия или паранойи. Скорее… социопатические наклонности, усугубленные травмой мира и отсутствием моральных ограничителей. Он нашел в насилии над уже почти неживыми замену… всему. Эмоциям, цели, кайфу. — Он опасен — наконец произнёс Хёнджин, не оборачиваясь. — Не для ходячих. Для нас. Он не видит разницы между разбиванием тыквы и разбиванием головы. Для него это одно и то же — источник острых ощущений. Рано или поздно ему станет скучно. И он захочет большего. — Знаю — тихо сказал Чан. — Но что мы можем сделать? Убить его? За то, что он убивал ходячих? У нас нет такого закона. Выгнать? Он выживет. И, возможно, найдет других, таких же, или станет проблемой для кого-то еще. Или вернется сюда с местью. — Мы можем изолировать его, — предложил Сынмин. — Держать под постоянным наблюдением. Использовать только в крайних случаях, как… оружие направленного действия. — Как зверя на цепи, — мрачно усмехнулся Хёнджин. — Пока цепь не порвется. — Я должен поговорить с ним, — сказал Чан, надевая очки. — Лично. Оценить и… попытаться до него достучаться. В каждом есть что-то человеческое. Даже в таком как Чонин. Возможно, ему просто не показали другой путь. Минхо сомневался в этом. То, что он видел в глазах Чонина, было не отсутствием человечности, а ее извращением, переключенным на другую частоту. Но он молчал. Решение было за Чаном. В следующие несколько дней Чонин стал главной темой разговоров на базе, потеснив даже радость от найденных на складе богатств, группа на санях уже съездила за первой партией. О нем ходили слухи, самые невероятные. Одни говорили, что он герой-одиночка, убивший сотни ходячих. Другие — что он каннибал или психопат. Его держали в карантинном бараке, но не под замком — он мог выходить под присмотром, и люди видели его: всегда улыбающегося, всегда полного энергии, задающего бесконечные вопросы о распорядке, об оружии, о вылазках. Чан действительно провел с ним несколько долгих бесед. Говорили, что после одной из них Чан вышел бледный и задумчивый и долго сидел один в своем кабинете. Тем временем Минхо вернулся к своей работе в архиве, но покой был безвозвратно утерян. Он ловил себя на том, что вздрагивает от резких звуков, что его взгляд сам ищет в толпе это молодое, оживленное лицо. Джисон, чувствуя его напряжение, стал тише и осторожнее. Он слышал слухи. И однажды вечером, когда они сидели в своей комнате, он спросил напрямую: — Минхо… тот парень. Он правда такой страшный? Минхо подумал, прежде чем ответить. — Страшный — не то слово. Он… другой. Как будто живет по другим правилам. Для него этот мир — не трагедия, а… игра. Очень жестокая игра. И он в восторге от нее. Джисон содрогнулся. — А что говорит Чан… он его оставит? — Не знаю. Чан слишком верит в людей, даже в таких. На третий день Чан объявил о своем решении на общем собрании. Он стоял перед собравшимися обитателями базы, его лицо было серьезным, но спокойным. — …и поэтому, — говорил он, — Ян Чонин останется с нами. На испытательном сроке. Он будет жить в общем бараке, но под особым наблюдением. Он будет работать и он будет учиться, жить среди людей, а не в мире своих… увлечений. Каждый из нас когда-то был сломлен. Каждый искал способ выжить. Он нашел свой. Теперь мы предложим ему наш. Я верю, что у него он есть. И я прошу вас дать ему этот шанс. Не как герою, не как монстру, как человеку, который заблудился. Речь была убедительной, как всегда. Но Минхо видел скептические взгляды, сжатые губы, особенно среди старожилов и тех, кто потерял близких. Хёнджин стоял в стороне, его лицо было каменным. Сынмин смотрел на Чана, и в его взгляде читалась не только преданность, но и тревога — за того, кто брал на себя такую ответственность. Чонина в тот день вывели к людям. Он стоял рядом с Чаном, улыбался, но на этот раз его улыбка казалась немного натянутой, глаза бегали по толпе, считывая реакцию. Ему выдали стандартную одежду, определили в рабочую группу — на очистку снега и ремонт забора, под начало к Боссу Кану, которого предупредили заранее. Первые дни прошли относительно спокойно. Чонин работал без энтузиазма, но и без саботажа. Он был сильным и выносливым, физический труд ему давался легко. Но скука, которую он так ненавидел, быстро начала давить на него. Ян отвлекался, шутил, часто неуместно, пытался завести разговоры с другими рабочими о «настоящем деле» — об оружии, об охоте. Люди сторонились его. Не из страха, а из инстинктивного отвращения к той энергии, которую он излучал. Минхо наблюдал за этим со стороны, продолжая свою работу с картами. Его ребра почти зажили, повязку сняли. Он снова начал ходить в патрули с Сынмином, но теперь в группу иногда включали и Чонина — под строжайшим присмотром и без права иметь при себе что-либо, кроме лома или топора. И здесь, в поле, Чонин преображался. Его скука исчезала, глаза начинали гореть, движения становились точными и быстрыми. При встрече с одним-двумя ходячими он рвался вперед, не дожидаясь команды, и расправлялся с ними с пугающей, почти художественной жестокостью. Сынмину приходилось его одергивать, но это было как пытаться удержать на поводке молодого тигра, учуявшего кровь. Как-то раз, вернувшись с такого патруля, Минхо застал в архиве Джисона. Тот сидел не над картами, а над листом бумаги, что-то быстро и нервно чертя карандашом. — Что это? — спросил Минхо. Джисон вздрогнул и попытался прикрыть рисунок, но Минхо уже увидел. Это была схематичная, но выразительная зарисовка: несколько фигур в карауле, а на заднем плане, отдельно, стояла одна фигура с топором, и от нее, будто волны, расходились какие-то острые, колючие линии. Линии тревоги, опасности. — Это он, да? — тихо спросил Минхо. Джисон кивнул, не поднимая глаз. — Я его боюсь. Не так, как ходячих. Иначе. Он… он смотрит на людей, как на вещи. Интересные или скучные. Я видел, как он смотрел на меня, когда я настраивал гитару у сарая. Как будто я… игрушка какая-то. Минхо положил руку ему на плечо. Это был жест, на который он еще несколько недель назад был не способен. — Держись от него подальше. И если что… беги. Ко мне, к Чану, к Сынмину. Куда угодно. Джисон кивнул, но страх в его глазах не угас. Он чувствовал то, что чувствовали многие: Чонин был не просто опасным человеком. Он был симптомом. Симптомом того, во что может превратиться мир, если окончательно потерять не только цивилизацию, но и саму человеческую суть. А тем временем Чан продолжал свою миссию по «реабилитации». Он проводил с Чонином часы, разговаривал, пытался найти точки опоры. Говорили, что он даже дал ему книгу какую-то — старую, потрепанную. И, кажется, был какой-то прогресс. Чонин стал чуть спокойнее, чуть меньше болтал о своих «подвигах». Он даже начал проявлять интерес к некоторым аспектам жизни базы — к кузнечному делу, к починке оружия. Но это был интерес мастера к инструменту, а не человека к созиданию. Переломный момент наступил через десять дней после появления Чонина. На базе планировали небольшую вылазку к другому, менее отдаленному складу, чтобы проверить слухи о запасах медицинских материалов. Группу должен был возглавить Сынмин. И Чонин, узнав об этом, пришел к Чану с просьбой. Не с мольбой — с требованием, замаскированным под просьбу. — Возьми меня. Я буду полезен. Я знаю, как пробиваться, если что. И мне… мне нужно движение. Надоело тут снег сгребать. Чан отказал. Вежливо, но твердо. Объяснил, что группа маленькая, задача деликатная, нужна тишина и дисциплина. Чонин вышел из кабинета, и его лицо в тот момент увидел Минхо, проходивший мимо. На нем не было ни улыбки, ни обиды. Было холодное, сосредоточенное раздражение. Как у ребенка, у которого отобрали самую интересную игрушку. Вечером того же дня, когда стемнело, на базе поднялась тревога. Не из-за нападения. Из-за исчезновения. Исчез Ян Чонин. И с ним — лук, несколько стрел из арсенала, доступ к которому у него не должно было быть, теплая куртка и запас еды. Он просто ушел. Преодолел стену в самом глухом, неосвещенном углу, где патруль проходил реже. Чонин оставил записку, приколотую ножом к столбу у своих нар. Кривой, небрежный почерк гласил: «Надоело. Пошел искать веселья. Не скучайте». Чан, получив это известие, долго молчал, глядя на эту записку. Потом медленно, будто ему сто лет, сел в свое кресло. — Отправлять группу в погоню? — спросил Сынмин, его лицо было мрачным. — Он мог пойти куда угодно. — Нет, — тихо сказал Чан. — Это его выбор. Мы не тюрьма. Мы дали ему шанс. Он его не принял. — Он снял очки и закрыл глаза. — Боже, храни его. И… храни тех, кого он встретит на своем пути. В ту ночь на базе спали плохо. Исчезновение Чонина было не побегом. Это было предупреждением. Знамением того, что хаос, который они пытались обуздать стенами и правилами, неуловим. Он может просочиться внутрь, принять облик улыбающегося юноши, а потом так же легко ускользнуть обратно в ночь, унося с собой часть их иллюзии о безопасности. Минхо лежал в темноте и думал. Он думал о Чонине, бредущем по зимнему лесу навстречу своим «приключениям». Он думал о Чане, чья вера в людей, должно быть, дала трещину. Он думал о Джисоне, который, узнав новость, лишь облегченно вздохнул и крепче сжал в руках свою гитару. А потом он подумал о «Ковчеге». Об иллюзии спасения где-то в горах. И понял, что самая большая опасность — не снаружи. Она внутри. В человеческой душе, которая, потеряв опору, может скатиться не только в животный страх, но и в восторг от разрушения. И никакие стены от этого не спасут. Утром жизнь на базе пошла своим чередом. Но что-то изменилось. В воздухе витала тень. Тень от улыбки, которая могла в любой момент вернуться. Или не вернуться никогда, оставшись лишь страшной сказкой, которую будут рассказывать у костра. Сказкой о парне, который нашел в конце света не выживание, а свою дикую, ужасающую радость. А где-то далеко, в белом безмолвии леса, Ян Чонин, должно быть, шел, напевая свою бессмысленную песенку и с нетерпением вглядываясь в темноту в поисках нового «развлечения». Его урок анатомии — анатомии страха, боли и смерти — был окончен. Теперь начиналась практика. И никто не знал, какой будет ее цена.