Зов бездны

Тишина после ухода Чонина была особой. Не мирной, не облегченной. Напряженной, как струна, которую дернули и отпустили, и теперь она вибрирует в неслышимом, но ощутимом диапазоне. На базе говорили тише. Смеялись реже. Взгляды людей, возвращавшихся с патруля или работы за стенами, стали чаще обращаться к лесу, к темным проемам между деревьями, как будто ожидая увидеть там знакомую, улыбающуюся фигуру. Чан, казалось, стал еще больше времени проводить в одиночестве в своем кабинете. Он не выглядел раздавленным, но в его обычно теплых, усталых глазах появилась новая глубина — глубина тяжелого осознания. Осознания того, что его отцовская, всепрощающая модель управления работает не со всеми. Что некоторые души слишком искалечены, чтобы их можно было просто «пригреть». И что одна такая душа, выпущенная на волю, могла стать семенем беды. Сынмин стал жестче, беспощаднее на тренировках и в патрулях. Как будто пытался выжечь из своих людей и из себя саму возможность подобного падения. Он требовал беспрекословной дисциплины, железного контроля над эмоциями. Особенно он опекал Чанбина, хотя тот, кажется, все еще не замечал глубины чувств, которые к нему испытывал его командир. Для Чанбина Сынмин был просто старшим товарищем, надежной скалой. А Сынмин… Сынмин смотрел на него, когда тот не видел, с такой невысказанной нежностью и такой болью, что Минхо, случайно ставший свидетелем этого взгляда, почувствовал неловкость, как будто подсмотрел что-то очень личное. Хёнджин и Феликс, как ни странно, стали проводить больше времени вместе. Циничный, колючий Хёнджин и миловидный, добрый, но твердый Феликс. Они были полными противоположностями, но их связывало общее понимание природы угрозы, которую представлял собой Чонин, и общее желание защитить свой дом. Минхо видел, как они сидят у костра после патруля, молча курят или тихо о чем-то говорят. Между ними возникла странная, молчаливая связь — не романтическая, хотя возможно это только пока, а связь солдат, полагающихся друг на друга в самом темном бою. А Минхо и Джисон жили своей жизнью в этом новом, более тревожном ритме. Джисон все больше времени проводил в мастерской, его руки, покрытые свежими царапинами и следами от машинного масла, создавали все более сложные вещи: ловушки для мелкой дичи, усовершенствованные крепления для оружия, даже небольшой ветрогенератор из найденных запчастей. Босс Кан ходил за ним как тень, бормоча одобрительные «хм» и «ага», и явно видел в нем своего преемника. Минхо же, с разрешения Чана, углубился в изучение карт и документов, связанных с «Ковчегом». Он сопоставлял старые топографические карты, военные отчеты о «секретных объектах категории «Альфа»», крайне скудные, и свои собственные координаты. Постепенно вырисовывалась картина. Координаты указывали на удаленный район в горном хребте, где, согласно одному полустертому отчету гражданской обороны, в конце прошлого века велось строительство «резервного командного пункта на случай ЧС национального масштаба». Строительство было заморожено из-за недостатка финансирования, но инфраструктура — подъездные пути, тоннели, склады — осталась. Идеальное место, чтобы в тайне от всех достроить нечто вроде «Ковчега». Но как туда добраться? Сотни километров по территории, кишащей не только ходячими, но и, возможно, остатками военных, мародерскими бандами и Бог знает чем еще. Им нужен был транспорт. Надежный транспорт. И больше информации. Однажды вечером, когда Минхо сидел над разложенными картами, в архив вошел Чан. Он выглядел уставшим, но собранным. — Нашел что-нибудь новое? — спросил он, садясь на стул напротив. — Возможный маршрут — сказал Минхо, указывая на карту. — Если верить этим обрывкам, то к горам ведет старая, заброшенная железная дорога - туннели, мосты. Ее должны были разобрать, но, судя по всему, не успели. Она может быть проходимой или, по крайней мере, давать нужный ориентир. Чан внимательно изучил маршрут. — Железная дорога… это рискованно. Это ведь прямая, открытая линия. Легко попасть в засаду. И кто знает, в каком состоянии пути и мосты. — Но это какой ни какой путь — настаивал Минхо. — Пешком или на чем-то легком, что может идти по рельсам… мы могли бы пройти его за несколько недель. Вместо месяцев блужданий по лесам и дорогам. — «На чем-то легком»? — переспросил Чан. — Дрезина. Или что-то вроде того. Мы могли бы собрать ее здесь, из того, что есть. — Минхо почувствовал, как в нем просыпается азарт планировщика. — Легкая рама, двигатель от какого-нибудь генератора, колеса, которые могут катиться по рельсам. Чан задумался, постукивая пальцами по столу. — Это… амбициозно. И требует ресурсов и времени. Но идея имеет право на жизнь. Продолжай исследования. Если найдешь конкретные схемы или описания подобных конструкций — дай знать. Мы обсудим с нашими мастерами. Он встал, чтобы уйти, но задержался в дверях. — И, Минхо… спасибо. За то, что не опускаешь руки. За то, что ищешь выход. «Ковчег»… может быть мифом. Но сама цель, стремление куда-то двигаться… это то, что держит нас на плаву. После всего, что случилось с… с тем парнем, это особенно важно. Он ушел, оставив Минхо наедине с картами и мыслями. Да, цель держала на плаву. Но Минхо начинал сомневаться, что хочет добраться до «Ковчега» один. Мысль оставить здесь Джисона, Чана, даже колючего Хёнджина и молчаливого Феликса… она становилась все более неприятной. Эта база, со всеми ее проблемами и тревогами, становилась чем-то большим, чем временное убежище. Она становилась… домом. И мысль о побеге из дома, даже ради спасения, уже не казалась такой привлекательной. На следующий день грянул буран. Не просто снегопад, а настоящая снежная стена, обрушившаяся на мир. Ветер выл так, что казалось, вот-вот сорвет крыши с бараков. Видимость упала до нуля. Все работы на улице были отменены, патрули отозваны за стены. База погрузилась в вынужденную спячку, затаившись в своих укрытиях под вой стихии. Именно в такую погоду, ближе к вечеру, когда уже стемнело, хотя и без бурана было бы темно, на вышке у восточных ворот дежурный заметил движение. Нечеткое, смазанное в белой пелене снега. Одна фигура шла, спотыкаясь, почти падая, прямо к воротам. Тревога была объявлена тихо, по внутренней связи. К воротам подтянулись Сынмин, Хёнджин, Феликс и несколько других бойцов. Минхо, услышав суматоху, тоже присоединился. — Кто это? — прошептал Хёнджин, вглядываясь в снежный хаос. — Один? Не похоже на атаку. Фигура была уже близко. Это был человек. Один. Он был закутан во что-то темное, на голове капюшон, но походка была странной — не прямой, а петляющей, будто он был ранен или сильно ослаблен. — Стой! Назовись! — крикнул Сынмин, его голос был заглушен ветром, но, кажется, дошел до незнакомца. Фигура остановилась, пошатнулась, и рука в толстой рукавице медленно поднялась, как бы в знак того, что он слышит и не представляет угрозы. Потом она сделала еще несколько шагов и рухнула в снег у самых ворот. — Открывать? — спросил один из бойцов. Сынмин колебался секунду, сканируя белое марево позади упавшего. Ничего. Кажется, он действительно был один. — Открывай калитку. Осторожно. Хёнджин, Феликс — за ним. Остальные — на стенах. Калитка открылась. Хёнджин и Феликс выскользнули наружу, подхватили бесчувственное тело и втащили внутрь, после чего калитка мгновенно захлопнулась. Незнакомца отнесли в карантинный барак — тот самый, где недолго жил Чонин. Хён, фельдшер, уже ждал. Когда с человека сняли промокшую, обледеневшую верхнюю одежду и капюшон, все ахнули. Это была девушка. Очень молодая, лет двадцати, не больше. Ее лицо было бледным, почти синим от холода, губы потрескались, под глазами — огромные темные круги. Но даже в таком состоянии было видно, что она красива — тонкие, плавные черты лица, длинные, темные ресницы. Она была в полном истощении, на грани гипотермии. Хён начал оказывать помощь, растирая ее конечности, укутывая в теплые одеяла, пытаясь влить в нее теплый сладкий чай. Девушка была без сознания, но жизненные показатели, хотя и слабые, были. — Кто она? — тихо спросил Чан, появившись в дверях. Его лицо было серьезным. — Не знаю, — ответил Сынмин. — Она пришла одна. Ничего при себе, кроме пустого рюкзака и этого. — Он показал нож в простых ножнах, висевший на поясе девушки. Ничего особенного. — Подождем, пока придет в себя, — сказал Чан. — И усильте охрану на стенах. Один редко ходит в такую погоду. Могла быть приманкой. Но часы шли, а за воротами ничего не происходило. Буран бушевал с прежней силой, делая любое нападение маловероятным. Девушка же, получив помощь, начала потихоньку приходить в себя. Сначала это были стоны, потом невнятное бормотание. Наконец, глубокой ночью, она открыла глаза. Первое, что она увидела, — это лицо Хёна, склонившееся над ней. Она вздрогнула и попыталась отодвинуться, но сил не было. — Тихо, детка, тихо, — успокаивающе сказал Хён своим старческим, хриплым голосом. — Ты в безопасности. Ты на базе выживших. Девушка смотрела на него широко раскрытыми, испуганными глазами, дыхание ее участилось. — Где… где я? — прошептала она, голос был хриплым, сорванным. — Тебе сказали. В безопасности. Как тебя зовут? Девушка зажмурилась, как будто собираясь с мыслями. — Са… Сана. Меня зовут Сана. В этот момент в барак вошел Чан, предупрежденный о том, что девушка очнулась. Он подошел к койке, и его присутствие, спокойное и уверенное, казалось, немного успокоило девушку. — Здравствуй, Сана. Я Чан. Старший здесь. Ты можешь рассказать, как оказалась одна в такую погоду? Слезы выступили на глазах у девушки. Она кивнула, сглотнув. — Мы… нас было несколько. Из лагеря на старом складе у реки. Нас было… человек десять. — Она говорила с трудом, прерывисто. — Но три дня назад… на нас напали. — Кто? Ходячие? Мародеры? — спросил Сынмин, стоявший у двери. — Не знаю… — девушка содрогнулась. — Они были… быстрые. Не как ходячие. Но и не как люди. Они кричали… нет, выли. И кусались. Как звери. Они ворвались ночью. Все смешалось… стрельба, крики… Я спряталась в старом резервуаре. Сидела там, пока все не стихло. Потом выползла… все были мертвы. Или… или их утащили. Я испугалась. Взяла, что могла, и побежала. Бежала, не зная куда. Пока не увидела ваши огни. И… ваши стены. Рассказ был путаным, полным ужаса, но суть была ясна: очередная группа выживших была стерта с лица земли. Но кем? «Быстрые, кусаются, воют» — это не подходило под описание ни ходячих, ни обычных мародеров. — Может, дикие собаки? Стая? — предположил Феликс. — Собаки не врываются в укрепленные лагеря и не утаскивают людей, — возразил Хёнджин. — Разве что очень голодные и очень много. Но выть… — А Чонин? — негромко произнес Минхо. Все посмотрели на него. — Он любил «веселье». И ушел один. Мог найти других… таких же. Или спровоцировать что-то. Мысль была зловещей. Чонин, наткнувшись на группу выживших, мог устроить резню не из злобы, а ради забавы. Или, что еще хуже, мог привлечь к ним внимание чего-то другого своими действиями. Чан помрачнел. — Это возможно. Но у нас нет доказательств. Сейчас главное — Сана. Ей нужен покой, еда и восстановление. — Он посмотрел на девушку. — Ты останешься здесь. Сколько захочешь. Работа найдется для всех. А когда окрепнешь, расскажешь нам все подробнее. Может, вспомнишь детали, которые помогут понять, что это было. Сана кивнула, слезы снова потекли по ее щекам, но на этот раз это были слезы облегчения. — Спасибо… спасибо вам. В следующие дни Сана медленно приходила в себя. Ее разместили в женском бараке, выделили теплую одежду, простую работу на кухне — чистить овощи, месить тесто. Она была тихой, пугливой, вздрагивала от любого громкого звука. Но постепенно, в безопасности и сытости, она начала оттаивать. Люди относились к ней с сочувствием, особенно женщины. Она рассказывала о своем прежнем лагере — маленьком, плохо организованном сообществе, которое едва сводило концы с концами. И все больше подробностей о той атаке выплывало наружу. Она говорила о тварях, которые бегали на четвереньках, но были размером с человека. О глазах, светящихся в темноте желтым, животным светом. О нечеловеческой силе, с которой они ломали двери. И о звуках — не рычании, а именно вою, полному какой-то странной, не животной тоски и ярости одновременно. Слушая ее, Минхо вспоминал старые, полузабытые отчеты, которые он листал в архиве. В одном из них, посвященном «побочным эффектам биологического оружия третьего поколения», мельком упоминалось о «случаях крайней поведенческой регрессии и гипертрофии базовых инстинктов у подопытных». Сухие, казенные слова. Но за ними могла стоять та самая реальность, с которой столкнулась Сана и ее группа. Он поделился своими догадками с Чаном и Сынмином. — Значит, это может быть не просто дикость — сказал Чан, хмурясь. — А последствие того, что вызвало весь этот хаос. Мутация. Ускоренная деградация. — Оборотни-зомби — мрачно пошутил Хёнджин, но шутка не вызвала улыбок. — Они опаснее ходячих, — заключил Сынмин. — Быстрее, сильнее, возможно, умнее в своем животном состоянии. Если они существуют, и если их много… наши стены могут не выдержать. Это осознание повисло в воздухе новой, еще более тяжелой угрозой. Ходячие были предсказуемы. Мародеры — рациональны в своей жестокости. А эти твари… они были дикой картой. И где-то там, в лесу, бродил Чонин, который мог ненароком навести их на базу, или, что еще хуже, вступить с ними в какой-нибудь свой, извращенный союз. Было решено усилить патрули вокруг базы, установить дополнительные ловушки и сигнальные системы не только на земле, но и на подступах через деревья. Работы прибавилось, но люди работали молча, с сосредоточенной серьезностью. Страх перед неизвестным сплачивал их сильнее, чем общая цель. Джисон, услышав рассказ Саны, несколько дней был особенно бледен и молчалив. Однажды вечером он сказал Минхо: — Я думал, самое страшное — это когда мертвые ходят. Оказалось, нет. Самое страшное — когда живые перестают быть людьми. Совсем. Минхо не мог с этим не согласиться. Чонин был одним полюсом этого падения — интеллектуальное, почти эстетическое наслаждение разрушением. Твари, описанные Саной, были другим — полным, тотальным регрессом до зверя. И оба варианта были ужасны. Прошла неделя. Сана окрепла, начала улыбаться, даже иногда смеялась тихим, серебристым смехом, помогая на кухне. Она привнесла в жизнь базы что-то светлое, хрупкое, напоминание о том, что даже после ужаса можно остаться человеком. Многие парни, включая молодого Чанбина, стали оказывать ей знаки внимания, но она держалась скромно и отстраненно, как будто еще не готова доверять. А потом, в одну из ночей, когда буран уже стих и мир замер в лунном, морозном безмолвии, на базу напали. Это началось не с криков или выстрелов у ворот. Это началось со стены. С глухого, мощного удара во что-то деревянное где-то на северном участке, там, где к стене вплотную подступал старый лес. Дежурный на вышке сначала подумал, что это упало дерево от тяжести снега. Но удары повторились. Чаще. Сильнее. И к ним присоединился звук — низкий, хриплый вой, который несся не с одной точки, а будто со всех сторон сразу. Тревога взметнулась по базе, разрывая ночную тишину. Люди выскакивали из бараков, хватая оружие, занимая позиции на стенах и вышках. Минхо, схватив винтовку, выбежал наружу. Ночь была яркой от луны и снега, и в этом синеватом свете он увидел их. Они выскакивали из леса. Не по одному. Десятками. Это были не ходячие. Они двигались быстро, странными, скачкообразными движениями, то на двух ногах, то опускаясь на четвереньки. Они были голые, если не считать лохмотьев шкур или одежды, но тела их были покрыты какими-то темными пятнами, будто шрамами или наростами. Их лица были искажены не мертвой пустотой, а животной, неистовой яростью. Глаза светились в темноте бледно-желтым. А рты… рты были неестественно широкими, полными острых, сколотых зубов, которые они оскаливали, издавая тот самый леденящий душу вой. — Что за черт?! — крикнул кто-то на стене, и в его голосе слышался чистый, неконтролируемый ужас. — Огонь! — скомандовал голос Сынмина, уже занявшего позицию на северной стене. — По всем целям! Не подпускайте их к стенам! Стрельба вспыхнула беспорядочно, потом стала организованнее. Первые твари, попав под шквал свинца, рухнули, дергаясь в снегу. Но их было много. Очень много. Они не боялись. Они шли напролом, как стая голодных волков на загнанного оленя. Они кидались на бревенчатую стену, царапая ее когтями, пытаясь вскарабкаться или просто пробить. Один из них, особенно крупный, бывший, видимо, когда-то мужчиной мощного телосложения, с разбегу ударил плечом в ворота. Дерево треснуло. Люди на внутренней стороне вскрикнули и открыли огонь в щель, но тварь, получив несколько пуль, лишь отшатнулась, завыла еще яростнее и снова бросилась на приступ. — Они не чувствуют боли! — закричал Хёнджин, отстреливаясь из автомата с другой позиции. — Или почти не чувствуют! — В голову! — отвечал Сынмин. — Стрелять в голову! Но попасть в быстро двигающуюся, низко пригнувшуюся цель в полумраке было нелегко. Твари начали карабкаться друг на друга, образуя живые пирамиды, чтобы перебраться через стену. Именно в этот момент на сцену вышел Чан. Он не был на стене с оружием. Он стоял на импровизированном командном пункте у центрального барака, но его голос, усиленный простым мегафоном, прозвучал над хаосом, спокойный и властный: — Второй отряд! На крыши ближайших бараков! Огневые точки! Третий отряд — запасные баррикады у ворот! Готовьте коктейли Молотова! Женщины и дети — в укрытие! Феликс, группа — на южную стену, проверьте, нет ли обхода! Его команды были точны, выверены. Они внесли порядок в панику. Люди, услышав знакомый, уверенный голос, обрели почву под ногами. Огневые точки на крышах открыли шквальный фланговый огонь по атакующим, кося их десятками. Кто-то бросил первую бутылку с зажигательной смесью. Она разбилась у основания стены, поджарив нескольких тварей. Те загорелись, но, что самое ужасное, не остановились сразу, а метались, разнося огонь на других. Бой превратился в адскую карусель света, огня, выстрелов, воя и криков. Минхо стрелял, перезаряжался, снова стрелял. Его мир сузился до мушки прицела и мелькающих в ее поле теней. Он видел, как одна из тварей, худая, с длинными конечностями, все же перебралась через стену и упала во внутренний двор. Ее сразу же скосил точный выстрел Чанбина с соседней вышки. Но щель была пробита. Если их будет больше… И тут с южной стороны, откуда доносились крики Феликса и его людей, раздался новый звук. Не вой. Человеческий крик. Но не крик ужаса. Крик ярости. И торжества. Знакомый крик. — ДА! ВОТ ТАК! ЛОМАЙСЯ ИМ ВСЁ! Минхо обернулся. На южной стене, в свете пожара и луны, он увидел Ян Чонина. Он стоял на самой стене, балансируя, как акробат, с тем же пожарным топором в руках. И он рубил. Рубил тварей, которые пытались взобраться с его стороны. Каждый удар был точен, мощен, смертелен. Он смеялся. Его смех звенел над грохотом боя, дикий, радостный, безумный. — ЧОНИН! — заревел Хёнджин, увидев его. — Не стрелять! — крикнул Сынмин. — Он бьет по ним! Чонин, услышав свое имя, обернулся и помахал им свободной рукой, улыбаясь своей широкой, беззаботной улыбкой. Потом снова повернулся к стене и с воплем «Скучали по мне, уроды?!» всадил топор в голову очередной твари. Он вернулся. Не как просящий прощения беглец. Как человек, нашедший наконец свое «веселье» в самом эпицентре кошмара. И, как ни парадоксально, в этот момент он был на их стороне. Он убивал тех, кто нападал на базу. Но вид его, ликующий и окровавленный, был едва ли не страшнее, чем вид нападающих тварей. Бой длился еще минут двадцать. Атака была отбита. Последние твари, потеряв множество сородичей, отступили в лес, унося с собой раненых и издавая протяжные, полные ярости и боли завывания. На снегу перед стенами осталось лежать несколько десятков их тел, некоторые еще дергались. Наступила тишина, нарушаемая только треском пожаров, стонами раненых и тяжелым дыханием защитников. И смехом. Тихим, довольным смехом Чонина, который спрыгнул со стены во внутренний двор и оглядывал результаты своей «работы» с видом художника, завершившего шедевр. Все смотрели на него. На этого парня, который ушел в ночь и вернулся в самый разгар ада, чтобы получить свою порцию адреналина. И теперь он стоял там, весь в черной крови тварей, улыбаясь, и ждал, что скажут те, кого он, по сути, только что помог спасти. Чан медленно спустился с командного пункта и подошел к нему. Его лицо было усталым, но непроницаемым. — Ян Чонин, — сказал он. — Ты всё же вернулся. — Вернулся, — кивнул Чонин, все еще улыбаясь. — Соскучился, по вам. А тут ещё такое веселье началось… Как я мог пройти мимо? — Ты знаешь, что это было? — спросил Чан, указывая на трупы за стеной. Чонин пожал плечами. — Новые зверушки. Поинтереснее старых. Быстрые и злые. Настоящий вызов. — Его глаза блестели. — Я их по дороге встретил. Они шли сюда. Я подумал: куда это они так спешат? И пошел следом. Не прогадал. Он привел их сюда? Или просто шел за ними? Минхо не знал, что страшнее. — Почему ты помог? — спросил Сынмин, подходя. Его автомат был все еще наготове. — Помог? — Чонин удивленно поднял брови. — Я развлекался. Они напали на мое… ну, на место, где я был недавно. Значит, они враги. А врагов надо убивать. Это логично. И весело. Все та же логика. Веселье. Игра. В его мире не было понятий «добро», «зло», «свои», «чужие». Были «интересно» и «скучно». И сегодня база оказалась в категории «интересно». Чан смотрел на него долго. Потом медленно кивнул. — Ты помог защитить наш дом. За это спасибо. Но правила остаются прежними. Ты на испытательном сроке. Под наблюдением. Одно нарушение — и ты будешь изгнан. Навсегда. Понял? Чонин задумался, как будто взвешивая условия сделки. Потом улыбнулся снова, но на этот раз в его улыбке было что-то хищное, понимающее. — Понял, босс. Буду паинькой. Пока тут… весело. И, сказав это, он повернулся и пошел прочь, к колодцу, чтобы смыть с себя кровь, оставив их всех стоять среди дыма, трупов и тяжелого осознания того, что они только что приняли в свое лоно того, кого сами же считали воплощением угрозы. Потому что в мире, где воют не-люди с чужими зубами, даже дьявол, сражающийся на твоей стороне, может показаться спасением. А где-то в лесу, в ночи, завывали уцелевшие твари. И их вой звучал не просто как угроза. Он звучал как обещание. Обещание, что это был только первый акт. И что главное представление еще впереди.