Зов бездны

Тишина после боя была тяжелой, насыщенной запахом пороха, гари и смерти. Не та тишина, что предшествует покою, а глухая, оглушенная тишина после взрыва. Люди молча разбирали завалы, тушили тлеющие бревна стен, собирали тела — и свои, и чужие. Твари, как их теперь называли, были страшны даже мертвыми. Их искаженные черты и неестественные тела складывали в дальнем углу двора и жгли на огромном костре, чтобы зараза, если она была, не распространилась. Черный, маслянистый дым поднимался к серому небу, смешиваясь с дымом от горящих строений базы. Потери были, но не катастрофические. Двое погибших на стенах: один мужчина средних лет, которого тварь успела схватить и перекусить горло, прежде чем ее застрелили; и одна девушка, почти подросток, погибшая от шальной пули в суматохе. Несколько тяжелораненых, но Хён, фельдшер, работал не покладая рук, и, похоже, они должны были выкарабкаться. И была Сана. Она не пострадала физически — ее, как и других, укрыли в самом защищенном подвале. Но когда ее вывели оттуда, и она увидела результаты нападения, ее лицо стало искажённым от ужаса и узнавания. Это были те же твари, что уничтожили ее лагерь. Только теперь их было больше. И они пришли сюда. Чонина поместили обратно в карантинный барак, но уже не под замком, а скорее под почетным арестом. К нему была приставлена охрана, но отношение к нему изменилось. Он был все тем же психопатом, но он сражался на их стороне. И в мире, где за стенами выли новые ужасы, такая сила, пусть и необузданная, была ценным активом. Он сидел на своей койке, чистил свой топор, и на его лице играла довольная улыбка, как у ребенка после особенно удачной драки. Чан, собрав уцелевших лидеров в своем кабинете, выглядел на десять лет старше. Пепел от костра с трупами осел тонкой пылью на его очках, но он не снимал их. — Это была разведка, — хрипло сказал он. — Или первая волна. Они не могли не знать о нашей численности и укреплениях. Но они пошли в лобовую. Почему? — Потому что они не думают, — ответил Сынмин. Его рука была перебинтована — коготь твари распорол ему предплечье, но он отказывался от постельного режима. — Они действуют стаей, по инстинкту. Учуяли большое скопление людей — напали. Как волки на стойбище. — Но они организованы, — возразил Феликс, его низкий голос звучал устало. — Они координировали атаку с разных сторон. И отступили, когда потери стали слишком велики. У волков так не бывает. У них есть… примитивный разум. Или кто-то руководит ими. Минхо, слушая, думал о том, что видел в архиве. «Поведенческая регрессия и гипертрофия базовых инстинктов». Если эта регрессия была не полной, если какие-то остатки человеческого интеллекта, извращенные и упрощенные, все же оставались… они могли быть страшнее любой животной ярости. — Чонин, — сказал Хёнджин. Он стоял у стены, его лицо было мрачным. — Он сказал, что шел за ними. Что, если он не просто шел? Что, если он их… привел? Намеренно или нет. Его присутствие, его запах, его крики — все это могло сработать как приманка. — Он помог отбить атаку — мягко напомнил Чан. — Рисковал жизнью. — Он искал острых ощущений — парировал Хёнджин. — Не более того. Он такой же непредсказуемый, как та стая. И так же опасен. — Значит, мы между двух огней — подвел итог Сынмин. — Снаружи — твари, которые теперь знают о нас. Внутри — человек, который видит в этом «веселье». Мы должны готовиться к новой атаке. И решить, что делать с Чонином. Решение по Чонину приняли коллегиально и жестко. Ему дали выбор, который на самом деле не был выбором. Он мог остаться на базе, но не как полноправный член, а как «специалист по зачистке». Его задача — тренировать добровольцев методам ближнего боя с тварями и возглавлять вылазки против них за пределами стен. Но за ним всегда будет следовать «надзиратель» — сначала Хёнджин, потом другие проверенные бойцы. Одно подозрительное движение, одна попытка навредить своим — и его устранят. Чан озвучил это ему лично, глядя прямо в его веселые, беззаботные глаза. Чонин выслушал, почесал затылок и ухмыльнулся. — Значит, я теперь типа… егерь? Или дрессировщик? Круто. А надзиратель… — он посмотрел на Хёнджина, и в его взгляде промелькнула искра азарта, как будто он увидел новую игру. — Ладно. Играем по вашим правилам. Пока они интересные. Таким образом, Ян Чонин был официально интегрирован в оборону базы, но на особых, унизительных для него условиях. И, что удивительно, это, кажется, его даже забавляло. Как новая роль в спектакле. Тем временем жизнь налаживалась. Стены починили, усилив их колючей проволокой и новыми кольями. Патрули стали ходить чаще и дальше, отслеживая любые признаки скопления тварей. Сана, постепенно оправляясь от шока, начала работать в лазарете у Хёна. У нее оказались легкие, умелые руки и врожденная способность успокаивать людей. Раненые и просто уставшие тянулись к ее тихому голосу и спокойной улыбке. Минхо заметил, как Чанбин, обычно такой сосредоточенный и немного угрюмый, стал задерживаться в лазарете под разными предлогами. Он приносил Сане то чашку горячего чая, то кусок сахара, сбереженный с пайка. И она принимала эти дары с тихой, смущенной благодарностью, иногда краснея. Между Хёнджином и Феликсом медленно развивались какие то странные отношения, почти незаметные для посторонних, но для тех, кто видел их вместе, это было очевидно. После патрулей они уходили куда-то вдвоем, часто в старую сторожку у дальнего угла забора, где можно было укрыться от чужих глаз. Хёнджин стал чуть меньше язвить, а в его колючем взгляде, когда он смотрел на Феликса, появлялось что-то неуловимо мягкое. Феликс же, казалось, нашел в Хёнджине ту твердую, надежную опору, которой ему не хватало в этом хаотичном мире. Однажды Минхо, возвращаясь поздно с проверки периметра, случайно увидел их у сторожки. Они стояли близко друг к другу, и Хёнджин одной рукой поправлял воротник Феликса, а другой — держал его за талию. Это был простой, интимный жест, полный такой тихой, невысказанной нежности, что Минхо поспешил отвернуться, чувствуя себя вторженцем. А что до Сынмина и Чанбина… здесь все было сложнее. Сынмин продолжал скрывать свои чувства под маской старшего товарища и командира. Он был с Чанбином суровее, чем с другими, требовательнее, но в этой требовательности сквозила забота, которую тот, увы, не распознавал. Чанбин же все больше внимания уделял Сане, и Сынмин, видя это, становился еще мрачнее и уходил в работу с головой, как будто пытаясь заглушить боль действием. Минхо и Джисон существовали в своем, относительно тихом мирке. Джисон теперь был незаменим в мастерской и даже начал обучать нескольких подростков основам механики и ремонта. Его уверенность росла, но тень страха перед Чонином и новыми тварями никуда не делась. По ночам он иногда вскакивал от кошмаров, и Минхо, просыпаясь, молча сидел с ним, пока тот не успокаивался. Между ними установилось странное, молчаливое братство, основанное на взаимном долге и понимании, что они — опора друг друга в этом безумии. Прошел месяц. Атаки тварей не повторились, но их следы находили все ближе к базе — растерзанные трупы животных, странные следы, обглоданные кости. Они кружили вокруг, выжидая. Чонин, под присмотром, возглавил несколько вылазок, возвращаясь с окровавленным топором и парой отрубленных голов тварей, которые он с гордостью демонстрировал как трофеи. Его методы были жестокими, но эффективными. Он научил людей бить не в грудь, а в основание черепа или в колени, чтобы обездвижить, а потом добивать. И, как ни парадоксально, под его началом группа добровольцев, сначала смотревших на него со страхом, начала проявлять не только навыки, но и странную, мрачную гордость за свое умение убивать этих новых врагов. Именно в этот период относительного затишья произошло событие, которое потрясло базу до основания. Смерть. Не героическая на стенах, а тихая, нелепая и оттого еще более страшная. Погиб Босс Кан. Это случилось на рассвете. Старик, несмотря на свои годы и ворчливость, был душой хозяйственной жизни базы. Он вставал раньше всех, проверял печи, инструменты, распределял работы. В то утро он пошел один проверить состояние водозаборной помпы у реки, всего в двухстах метрах от стен, внутри относительно безопасного периметра. Его не сопровождали — путь считался безопасным, да и Босс Кан был человеком независимым и не любил, когда за ним ходят по пятам. Его нашел патруль, возвращавшийся с ночного дежурства. Он лежал у самой кромки воды, лицом вниз. Сначала подумали, что старик поскользнулся на льду, ударился и утонул в полынье. Но когда тело перевернули, стало ясно — это не несчастный случай. Горло Босса Кана было перерезано. Аккуратно, почти хирургически, одним глубоким движением острого лезвия. Крови вокруг было удивительно мало — он истек ею в ледяную воду. В его руке был зажат нож — его собственный, рабочий нож, но клинок был чист. Он даже не успел выхватить его. Рядом не было следов борьбы, ни человеческих, ни звериных. Только один-единственный четкий след ботинка среднего размера, ведущий от тела в лес. И больше ничего. Весть облетела базу со скоростью лесного пожара. Убийство. Не тварями. Человеком. Внутри периметра. В двухстах метрах от стен. Паника, холодная и липкая, поползла по людям. Если убийца мог так тихо убрать такого старого и опытного волка, как Босс Кан, то никто не был в безопасности. Ни днем, ни ночью. Чан, узнав, побледнел, но не растерялся. Он приказал закрыть ворота, никого не выпускать и не впускать, и начал внутреннее расследование. Проверили всех, кто был в то утро за стенами или возвращался с ночного дежурства. Проверили оружие. Никаких зацепок. Убийца был призраком. Первое подозрение, конечно, пало на Чонина. Но у него было железное алиби — всю ночь и утро он провел в карантинном бараке под присмотром двух охранников, которые клялись, что он не выходил. Да и метод убийства… Чонин не был аккуратен. Он любил размашистые, сокрушительные удары. Это был не его почерк. Подозревали и возможного лазутчика извне, но как он проник через стены и патрули, не оставив других следов? Это казалось невозможным. Смерть Босса Кана оставила после себя не только страх, но и вакуум. Он был тем стержнем, на котором держался весь быт, вся хозяйственная логистика. Без его ворчащего, но компетентного руководства работы стали буксовать. Джисон, как его протеже, попытался взять на себя часть обязанностей, но он был слишком молод и мягок, чтобы командовать старыми, уставшими мужиками. Начались споры, неразбериха. Именно в этот момент Чан сделал неожиданный ход. Он собрал всех и объявил, что временное руководство хозяйством переходит к Сане. Многие удивились — тихая, хрупкая девушка, недавно прибывшая. Но Чан объяснил: у Саны был организационный опыт в ее прежнем лагере, она проявляла смекалку и хладнокровие в лазарете, и, что важно, у нее не было своей «фракции» или старых обид, что позволяло ей быть нейтральным арбитром. Сана, слушая, широко раскрыла глаза, но не отказалась. Она кивнула, ее лицо стало сосредоточенным, и она тихо сказала: «Я сделаю все, что смогу, чтобы почтить память Босса Кана». И, к удивлению многих, она справилась. Не криком и давлением, как старик, а тихими, но твердыми указаниями, умением слушать. Она быстро разобралась в запасах, наладила учет, распределила работы с учетом сил и умений людей. И что самое удивительное — ворчащие мужики постепенно стали ее слушаться. Может, из уважения к выбору Чана, а может, потому что в ее спокойной уверенности была сила, которой им сейчас не хватало. Чанбин, видя, как Сана несет на своих плечах этот груз, стал ее тенью. Он помогал ей, защищал от излишнего внимания, был ее правой рукой. И между ними стало расти что-то большее, чем просто товарищество. Однажды вечером, засидевшись за проверкой списков в административном бараке, Сана, от усталости, положила голову на стол. Чанбин, сидевший напротив, не сказал ни слова. Он просто встал, подошел, положил свою куртку ей на плечи и сел рядом, молча охраняя ее короткий сон. Когда она проснулась и увидела его, их взгляды встретились, и в тишине комнаты что-то щелкнуло. Он протянул руку, чтобы убрать прядь волос с ее лица, и она не отстранилась. Это был простой, нежный жест, но в нем было больше обещания, чем в тысяче слов. А убийца Босса Кана оставался на свободе. Страх витал в воздухе, отравляя доверие. Люди смотрели друг на друга с подозрением. Чан удвоил внутреннюю охрану, ввел комендантский час, но тень не исчезала. Убийство было не просто актом насилия. Оно было сообщением. Сообщением о том, что безопасность — иллюзия. Что даже здесь, среди своих, может таиться смерть. И именно в этой атмосфере всеобщего подозрения и страха произошло сближение, которого никто не ожидал. Сближение между самым жестким, циничным человеком на базе и самым тихим, творческим. Хёнджин и Джисон. Началось с мелочей. Джисон, работая в мастерской над усовершенствованием ловушек для тварей, столкнулся с проблемой — ему не хватало прочности в некоторых узлах. Он обратился к Хёнджину, зная его практический ум и умение обращаться с любым материалом. Хёнджин, сначала отнесясь к просьбе с обычным скепсисом, тем не менее, пришел, посмотрел, покритиковал чертежи, но затем… сел рядом и начал объяснять, как сделать правильно. Его объяснения были резкими, без церемоний, но необычайно четкими. Джисон слушал, затаив дыхание, и, как ни странно, понимал. С этого всё и началось. Хёнджин, казалось, нашел в Джисоне неожиданного ученика — того, кто не боялся его колючести, кто ценил суть, а не форму. А Джисон увидел в Хёнджине не просто грубого солдата, а человека с острым, практическим интеллектом и, как ни странно, с глубоко запрятанным чувством ответственности за тех, кого он считал «своими». Хёнджин начал заходить в мастерскую просто так, чтобы посмотреть, что делает «артист». Он приносил ему найденные железки, детали, иногда просто сидел и молча курил, пока Джисон работал. Это было странное, молчаливое товарищество, но оно работало. Однажды поздно вечером, когда Джисон засиделся, пытаясь починить сломанный генератор, Хёнджин вошел, увидел его бледное, уставшее лицо, и, не говоря ни слова, выхватил у него из рук инструмент. — Иди спать. Завтра с утра мозги не будут варить. Это я тебе как твой новый… черт, как это назвать… инструктор по выживанию, что ли, говорю. Джисон хотел возразить, но увидел в глазах Хёнджина не раздражение, а нечто вроде… заботы. Грубой, как наждак, но искренней. — Ладно, — сдался Джисон. — А ты? — Я доделаю. Иди. И Джисон ушел, оставив Хёнджина одного в мастерской. А тот, убедившись, что парень ушел, принялся за работу своими быстрыми, уверенными движениями. Он чинил генератор, и на его обычно насмешливом лице было странное, сосредоточенное выражение. Тем временем напряжение между Сынмином и Чанбином достигло пика. Сынмин, видя, как Чанбин все больше времени проводит с Саной, стал еще более замкнутым и резким. Он бросался на самые опасные задания, как будто ища смерти, и только железная воля Чана и преданность остальных бойцов удерживали его от совсем уж безрассудных поступков. Однажды ночью, после тяжелого патруля, где они едва не столкнулись с крупным отрядом тварей, Сынмин и Чанбин остались одни у костра на стрелковой позиции у стен. Было холодно, тихо. Оба устали до предела. — Ты слишком рискуешь — тихо сказал Чанбин, не глядя на Сынмина. — Сегодня ты мог погибнуть. Из-за глупой вылазки. — Это моя работа — отрезал Сынмин, смотря на пламя. — Нет. Твоя работа — вести нас, а не быть пушечным мясом — голос Чанбина дрогнул. В нем прозвучало что-то новое — не просто беспокойство товарища, а личная боль. Сынмин резко повернулся к нему. — А тебе то какая разница? У тебя теперь есть о ком беспокоиться — его слова прозвучали с нехарактерной для него горечью. Чанбин замер, как будто впервые увидел Сынмина по-настоящему. Луна освещала суровое, искаженное страданием лицо командира. И в этот момент что-то щелкнуло в голове у Чанбина. Все эти годы рядом, эта сверхтребовательность, эта вечная опека, эта готовность подставить себя под удар вместо него… Это было не просто товарищество. — Сынмин… — начал он, но слова застряли в горле. — Забудь, — резко оборвал его Сынмин, вставая. — Я устал. Иди к своей Сане. Она тебя ждет. И он ушел, оставив Чанбина одного у потухающего костра с новым, ошеломляющим и пугающим пониманием. Пониманием того, что он был слеп. Что самое важное в его жизни всегда было рядом, а он искал его в другом месте. А убийца тем временем нанес новый удар. На этот раз жертвой стал не человек, а символ. Утром нашли оскверненной могилу Босса Кана. Свежий холмик земли был разрыт, а на нем, воткнутый в землю, торчал старый, ржавый мастерок старика. И вокруг могилы, аккуратно выложенные по кругу, лежали семь крыс. Их головы были отгрызены. Это было уже не просто убийство. Это был ритуал, вызов, насмешка. Паника переросла в истерию. Люди требовали найти виновного любой ценой. Подозрения пали на всех подряд. Даже на Минхо, который был новичком и имел доступ к архивам, где мог найти информацию о ритуальных убийствах. Даже на Джисона, как самого близкого к Боссу Кану ученика. Атмосфера стала ядовитой. Именно в этот момент Чан, понимая, что база вот-вот разорвется изнутри от страха и недоверия, принял решение. Рискованное, отчаянное решение. Он собрал всех на главной площади. — Убийца среди нас. Это факт. И он играет с нами. Разделяет нас. Но мы не дадим ему этого сделать. Мы не станем подозревать друг друга. Мы станем сильнее. И мы найдем его. Но не через страх, а через правду. Поэтому с сегодняшнего дня я снимаю комендантский час. Усиливаю патрули снаружи. А внутри… мы будем жить, как жили. Работать, доверять и наблюдать. Убийца хочет внимания? Он его получит. От всех нас. И тогда он совершит ошибку. И мы его поймаем. Это была авантюра. Но это сработало. Люди, услышав спокойную, уверенную речь Чана, успокоились. Страх не исчез, но он перестал быть главным действующим лицом. Жизнь, хоть и настороженная, потекла своим чередом. А убийца, кажется, на время затаился. Угроза тварей снаружи снова стала актуальнее внутреннего врага. Чонин, пользуясь ситуацией, убедил Чана разрешить ему более глубокие рейды в лес для «прочесывания» возможных логовищ. Ему дали добро, но с условием — его надзирателем теперь будет Феликс. Хёнджин был слишком ценен внутри, а Феликс, с его знанием леса и хладнокровием, мог и присмотреть за Чонином, и быть полезным в разведке. И вот, в одну из таких вылазок, произошло событие, которое перевернуло все с ног на голову. Чонин, Феликс и еще два бойца углубились в лес километра на три от базы. Они нашли следы большого скопления тварей — логово в полуразрушенном бункере времен войны. Чонин, естественно, рвался атаковать. Феликс был против — их было слишком мало. Они спорили, затаившись в кустах в сотне метров от входа в бункер. Именно тогда они увидели его. К бункеру, крадучись от дерева к дереву, подошел человек. В камуфляже, с винтовкой за спиной. Он внимательно осмотрел вход, потом, вынув из рюкзака какой-то небольшой предмет, заложил его в расщелину у входа. Потом отошел, спрятался за валуном и поднес к губам свисток. Раздался тонкий, пронзительный звук, почти не слышный для человеческого уха, но, судя по всему, действующий на тварь. Из бункера послышался шум, вой, и затем из него начали выскакивать твари. Десятки. Они метались, ища источник звука. Незнакомец выждал момент, когда основная масса вышла, и нажал на детонатор. Заряд, заложенный у входа, сработал. Это был не взрывчатка, а что-то вроде светошумовой гранаты, но в тысячу раз мощнее. Ослепительная вспышка и оглушительный грохот буквально свалили тварь с ног. Многие ослепли и оглохли, бились в конвульсиях. Незнакомец же, воспользовавшись паникой, быстро и методично начал отстреливать их из винтовки с глушителем. Точными выстрелами в голову. Без суеты, без эмоций. Чонин, наблюдая за этим, замер с открытым ртом. На его лице было не восхищение, а… зависть. Такая же холодная и чистая. Кто-то делал его «работу» лучше. Изящнее. Феликс же смотрел на незнакомца, и в его глазах читалось что-то другое. Узнавание? Нет. Понимание. Понимание того, что они столкнулись с профессионалом. С кем-то, кто знал, что делал, и делал это не ради выживания или забавы, а с какой-то иной, неясной целью. Когда последняя тварь упала, незнакомец вышел из-за укрытия, осмотрел результаты, что-то записал в блокнот, и так же бесшумно, как появился, скрылся в лесу, даже не подозревая, что за ним наблюдали. Группа вернулась на базу и доложила всё Чану. Описание незнакомца — мужчина лет сорока, спортивного телосложения, коротко стриженные седые волосы, лицо с жесткими, словно высеченными из камня чертами, шрам над левой бровью. Военная выправка. Современное, качественное снаряжение. Чан, выслушав, побледнел. Не от страха. От чего-то другого. — Я знаю, кто это, — тихо сказал он. — Вернее, догадываюсь. Его зовут Кан. Майор Кан. Он был заместителем командира того самого секретного проекта, о котором я читал в отчетах. Проекта, породившего, возможно, и ходячих, и этих тварей. Если он здесь… значит, проект не закрыт. Или его последствия до сих пор ликвидируют. А мы… мы находимся прямо в эпицентре. Тишина в кабинете стала гробовой. Убийца среди них, твари снаружи, и теперь — призрак из прошлого, охотящийся за тем, что они даже не до конца понимали. Игра становилась слишком сложной и слишком опасной. А до «Ковчега» были еще сотни километров гор и неизвестности. Минхо посмотрел на карту, лежавшую на столе. Координаты «Ковчега» казались теперь не спасением, а возможной новой ловушкой. Или единственным шансом уйти от всех этих кошмаров. Но чтобы дойти туда, им предстояло пройти через ад, который кишел не только мертвыми, но и живыми монстрами, как вне, так и, возможно, внутри их собственных стен. А где-то в лесу, майор Кан перезаряжал свою винтовку и двигался к следующей точке на своей карте. Карте зачистки. И база выживших была на ней большим, жирным крестом. Крестом, который рано или поздно нужно будет стереть.