Зов бездны

Новость о майоре Кане повисла над базой новой, невидимой угрозой. Если твари были слепой силой природы, а внутренний убийца — тенью в собственном доме, то майор представлял собой нечто третье: холодный, расчетливый разум из старого мира, вооруженный знаниями и технологиями, которые могли быть страшнее любой когтистой лапы. Чан собрал экстренный совет. В комнате, кроме него, были Сынмин, Хёнджин, Феликс, Минхо и, впервые, Сана — как новый хозяйственный руководитель, и Джисон — как человек, чья смекалка уже не раз помогала. — Нам нужно понять его цели — сказал Чан, разложив на столе схематичную карту, нарисованную со слов группы Феликса. — Он методично уничтожает гнезда тварей. Зачищает территорию. Вопрос — зачем? Для кого? — Для себя? — предположил Сынмин. Его лицо было усталым, но сосредоточенным. С момента того разговора у костра с Чанбином он стал еще более замкнутым, но его профессиональные качества никуда не делись. — Может, он выжил, как и мы, и просто очищает место для жизни. — С таким снаряжением и такими навыками? — покачал головой Хёнджин. Он сидел рядом с Феликсом, их плечи почти соприкасались. Это был неосознанный жест близости, который они уже не скрывали в кругу своих. — Он выглядел как солдат на задании. У него явно есть какой-то план. — В отчетах, которые я видел, — вмешался Минхо, — упоминалось о «протоколе полной стерилизации в случае утечки». Если майор Кан считает, что твари — это утечка, которую нужно ликвидировать… то мы, как потенциальные носители или свидетели, тоже можем попасть под этот протокол. В комнате повисла тягостная пауза. Они были не просто выжившими. Они были мишенью для системы, которая создала этот кошмар. — Тогда мы должны найти его первыми — тихо, но твердо сказала Сана. Все взгляды устремились к ней. Она сидела прямо, ее тонкие пальцы сжаты в кулаки на столе. — Мы не можем ждать, пока он решит, что мы следующее гнездо, которое нужно «простерилизовать». — Она права — поддержал ее Чанбин, стоявший за ее стулом. Его преданность Сане была теперь явной для всех. Он ловил каждый ее взгляд, каждое слово. — Но как его найти? Он как призрак. — Приманка — неожиданно сказал Джисон. Все посмотрели на него. Он покраснел, но продолжил: — Если он охотится на тварей, мы можем создать для него идеальную цель. Контролируемую, конечно. И встретить его на нашей территории. — Рискованно — нахмурился Сынмин. — Мы можем привлечь не только его, но и стаю тварей, которую не сможем контролировать. — А если использовать не настоящих тварей? — сказал Джисон. Его глаза загорелись тем самым огнем, который появлялся, когда он решал сложную техническую задачу. — Мы можем создать… иллюзию. Шум, свет, может, даже чучела. Что-то, что со стороны будет выглядеть как активность. Если он наблюдает за районом, он клюнет. А мы будем ждать в засаде. План был дерзким и амбициозным. Но у них не было другого выбора. Сидеть и ждать — значит обрекать себя на роль жертвы. Разработку плана поручили группе: Джисон — техническая часть, Хёнджин и Феликс — тактическая и силовая составляющая, Сынмин — общее руководство операцией. Чанбин рвался в команду, но Чан велел ему остаться и отвечать за оборону базы на время их отсутствия — это была важная задача, и она позволяла Чанбину быть рядом с Саной, что, кажется, успокоило обоих. Минхо же занялся архивом, пытаясь найти любые зацепки о майоре Кане, его методах, возможных слабостях. Он копался в полуистлевших папках, и однажды, разбирая стопку бумаг в углу, нашел не отчет, а личный дневник. Не майора Кана. Какого-то техника, участвовавшего в проекте. Записи были отрывистыми, наполненными профессиональным жаргоном и растущим ужасом. «Образцы проявляют неожиданную социальную организацию… стайное поведение… регресс к примитивному уровню, но с остатками инструментальной деятельности… Протокол «Омега» может быть единственным решением… Майор Кан настаивает на продолжении, несмотря на инцидент в секторе 7…» И последняя запись, датированная за неделю до «Того Самого Дня»: «Кан забрал все данные. Говорит, проект закрывают. Но глаза у него… пустые. Как у них. Боюсь, что мы создали не оружие. Мы разбудили что-то странное. И оно голодно.» Минхо отложил дневник, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Они имели дело не просто с солдатом, выполняющим приказ. Они имели дело с фанатиком, который, возможно, был так же одержим своим делом, как Чонин — убийством. Только одержимость майора Кана была куда опаснее. Тем временем подготовка к операции шла полным ходом. Джисон, с помощью нескольких мастеров и под неусыпным, но теперь уже одобрительным взглядом Хёнджина, создавал «театр». Они нашли старые динамики и усилитель, генератор, чтобы распрастранить звуки — вой, скрежет, крики, которые Феликс, обладавший талантом к имитации, записал на дешевый диктофон. Соорудили из тряпок и палок несколько чучел, которые в темноте и с расстояния могли сойти за двигающихся тварей. Выбрали место — полуразрушенную ферму в километре от базы, с хорошим обзором и несколькими укрытиями для засады. Хёнджин и Феликс стали неразлучны во время подготовки. Их отношения, начавшиеся как тактический союз и молчаливая поддержка, перешли на новый уровень в одной из ночей, когда они проверяли маршрут отхода. Было холодно, они устроились на ночлег в заброшенном охотничьем домике. В тесном пространстве, согреваясь у крошечной печурки, они наконец заговорили. Не о планах, не об угрозах. О прошлом. О том, кем были. Феликс рассказал о своей жизни - студента хореографического факультета, о музыке, которую он любил. Хёнджин — о службе в не самых легальных силовых структурах еще до падения, о цинизме, который был его броней. И о том, как эта броня дала трещину здесь, среди этих людей, и особенно рядом с этим человеком с грубым голосом и добрыми глазами. Разговор перешел в тишину, а тишина — в прикосновение. Сначала осторожное, потом более уверенное. Это не была страсть, рвущая плоть. Это было медленное, глубокое узнавание друг друга в темноте, где не нужно было скрывать усталость, боль и желание простого человеческого тепла. Они не говорили о любви. Это слово казалось слишком хрупким и не подходящим для них. Но то, что произошло в ту ночь в охотничьем домике, было сильнее многих слов. Это было принятие. Принятие друг друга со всеми шрамами, внешними и внутренними. Утром они проснулись вперемешку, и Хёнджин, проснувшись первым, смотрел на спящее лицо Феликса, и на его обычно насмешливых губах играла мягкая, почти неузнаваемая улыбка. Сынмин, наблюдая за их молчаливым взаимодействием, чувствовал острую, режущую боль. Его собственная любовь была похоронена под слоем долга и невысказанных слов. Он видел, как Чанбин заботится о Сане, как его лицо светлеет, когда она улыбается ему. И он понимал, что потерял свой шанс. Возможно, никогда его и не было. Эта мысль заставляла его уходить в работу с еще большим остервенением, как будто физическое истощение могло заглушить душевное. Чанбин же, оставаясь с Саной на базе, наконец набрался смелости. Однажды вечером, когда они вдвоем составляли планы распределения продовольствия на следующую неделю, он взял ее руку. — Сана — сказал он, и его голос дрогнул. — Я… я не знаю, что будет завтра. Но сегодня… я хочу быть с тобой. Если ты позволишь. Сана посмотрела на него, и в ее глазах не было страха или нерешительности. Была тихая, спокойная уверенность. Она положила свою руку поверх его. — Я тоже — прошептала она. Их первый поцелуй был нежным, вопреки грубости окружающего мира. Он был обещанием. Обещанием света в кромешной тьме. Чонин, узнав о планируемой операции, потребовал участия. Его аргумент был прост: «Я знаю, как они двигаются. И я убью этого вашего майора, если он появится. Это будет весело.» После долгих дебатов ему разрешили, но с условием: он будет на привязи. Буквально. К его лодыжке пристегнули длинный, но прочный трос, второй конец которого был у Феликса. «Поводок», как язвительно назвал это Хёнджин. Чонина это, к удивлению, не оскорбило. Он воспринял это как новое правило игры и даже казался довольным. Наконец, настала ночь операции. Группа в составе Сынмина, Хёнджина, Феликса, Минхо, Джисона и Чонина на поводке выдвинулась к ферме. Они заняли позиции: Джисон с аппаратурой в самом прочном здании, Сынмин и Минхо — на чердаке соседнего сарая с винтовками, Хёнджин и Феликс с Чонином — в засаде в кустах у предполагаемой линии подхода. Было холодно и тихо. Луна, почти полная, освещала руины фермы жутковатым синим светом. По сигналу Сынмина Джисон запустил запись. Из динамиков, спрятанных среди развалин, полился жуткий симфонический оркестр ада: вой, скрежет, чавкающие звуки, крики. Одновременно включились несколько мигающих фонарей, закрепленных на палках, которые Джисон дистанционно двигал с помощью простейших лебедок, создавая иллюзию движения. Со стороны это действительно выглядело как активность небольшой группы тварей. Они ждали. Час, два. Нервы были натянуты до предела. Чонин сидел рядом с Феликсом, не шевелясь, но Минхо видел, как его глаза в темноте горят хищным, нетерпеливым блеском. Он был как охотничья собака, почуявшая дичь. И майор Кан пришел. Он появился не с той стороны, откуда его ждали. Кан материализовался из темноты прямо у края фермерского двора, как призрак. Одним прыжком он преодолел открытое пространство и прижался к стене того самого сарая, под которым сидели Хёнджин и Феликс. Они его даже не услышали. Майор был именно таким, как его описали: подтянутый, седоволосый, с лицом, лишенным эмоций. В руках — компактная снайперская винтовка с прицелом ночного видения. Он бегло осмотрел «представление», и на его лице мелькнуло не разочарование, а… понимание. Он понял, что это ловушка. И вместо того чтобы отступить, он принял решение. Мужчина снял с пояса небольшой цилиндр — гранату. Не светошумовую. Настоящую, осколочную. И бросил ее не в динамики, а прямо в окно того здания, где сидел Джисон. Все произошло за секунды. Сынмин, увидев движение, крикнул в рацию: «ГРАНАТА!», но было уже поздно. Хёнджин и Феликс выскочили из укрытия, но майор, словно предвидя это, дал короткую очередь из пистолета-пулемета в их сторону, заставив прижаться к земле. Чонин, завизжав от восторга, рванулся вперед, но трос держал его. Граната влетела в окно. Раздался оглушительный взрыв. Окно вырвало вместе с частью стены. — ДЖИСОН! — закричал Минхо, не думая о скрытности. Он сорвался с позиции и побежал к разрушенному зданию. Сынмин открыл огонь по майору, но тот, отстреливаясь короткими, точными очередями, уже отступал, используя руины как укрытие. Он двигался невероятно быстро, как робот. Хёнджин и Феликс, отползая под огнем, все же сумели ответить. Пуля Феликса задела майора в плечо — тот лишь вздрогнул, но не остановился. Чонин, бешено дергая трос, орал: «Отцепите, я его догоню! Я ему голову оторву!» Минхо ворвался в разрушенное помещение. Пыль стояла столбом. Среди обломков он увидел Джисона. Тот лежал на полу, прикрытый перевернутым массивным столом, который, видимо, и спас его от осколков. Над ним нависала треснувшая балка. Джисон был в сознании, но бледен как смерть, из небольшой раны на лбу текла кровь. — Ты цел? — хрипло спросил Минхо, отодвигая балку. — Кажется… да — прошептал Джисон. — Аппаратура… все уничтожено. — Насрать на аппаратуру. Вставай, надо уходить. Он помог Джисону подняться. Тот шатался, но мог идти. Они выбрались наружу. Бой уже стихал. Майор Кан, выполнив свою задачу — сорвать ловушку и нанести удар, — скрылся в лесу. Сынмин приказал не преследовать — ночью это было самоубийством. Группа собралась, тяжело дыша. Потерь, кроме испорченного оборудования и легкого ранения Джисона, не было. Майор не только не попался в ловушку, но и уничтожил ее, продемонстрировав свое превосходство. Он показал, что они — дилетанты по сравнению с ним. Возвращались они на базу в мрачном молчании. Чонин бубнил себе под нос, явно расстроенный, что «не поиграл» как следует. Хёнджин и Феликс шли рядом, их лица были суровыми. Сынмин смотрел вперед пустым взглядом. Минхо поддерживал Джисона, который, несмотря на испуг, старался идти сам. Чан встретил их у ворот. Увидев их лица и раненого Джисона, он все понял без слов. — В лазарет — приказал он. — Остальные — ко мне. Расскажете что произошло. В кабинете, выслушав короткий, безрадостный доклад Сынмина, Чан долго молчал, глядя на карту. — Он знал. — наконец сказал он. — Или догадался. И он послал нам сообщение: «Не лезьте в мое дело». Но теперь мы знаем кое-что о нем. Он ранен и не всесилен. Кан отступил, когда понял, что сил для затяжного боя у него недостаточно. У него, скорее всего, нет неограниченных ресурсов и большой группы. Кан — одиночка. Или его команда очень мала. Это дает нам шанс. — Какой шанс? — с горечью спросил Хёнджин. — Он нас как щенков обвел вокруг пальца. — Шанс мыслить, как он — сказал Минхо. Все посмотрели на него. — Он солдат. Мыслит категориями миссий, целей, угроз. Мы были для него угрозой его миссии — зачистке. Но что, если мы перестанем быть угрозой? Станем… ресурсом? Или, по крайней мере, сделаем вид? — Притворимся слабыми? — усмехнулся Феликс. — Нет. Притворимся… полезными — сказал Минхо. У него в голове, пока они шли обратно, созрела идея. — У нас есть то, чего нет у него - люди, инфраструктура и… информация. Мы знаем о «Ковчеге». Майор Кан, судя по всему, связан с тем же проектом. Что, если мы предложим ему сделку? Мы помогаем ему в его… зачистке, или, по крайней мере, не мешаем. А он… гарантирует нам безопасный проход к горам. Или дает информацию о том, что там на самом деле. Предложение было рискованным до безумия. Доверять человеку, который только что пытался их убить? Но в безумии их мира это имело свою извращенную логику. — Это игра с тигром — тихо сказал Чан. — Но сидеть в клетке и ждать, когда он проголодается, — тоже не вариант. Нужно проверить эту возможность. — Он посмотрел на Минхо. — Ты готов быть переговорщиком? Минхо кивнул. У него не было выбора. Он затащил Джисона в эту историю. И он должен был найти выход для них всех. — Хорошо. Завтра начнем планировать контакт. Но не напрямую. Через… посредника. Все переглянулись. Кто мог быть посредником между ними и призраком? Чан устало улыбнулся. — Мы оставим сообщение там, где он точно его найдет. На месте сегодняшней засады. И подождем. А пока… — он взглянул на часы, — всем отдыхать. Особенно Джисону. Минхо вышел из кабинета и направился в лазарет. Джисон уже был перевязан, сидел на койке и пил теплый чай. Хёнджин почему-то сидел рядом на табуретке и молча курил, хотя курить в лазарете было запрещено. — Как ты? — спросил Минхо. — Голова гудит, но жив — улыбнулся Джисон. — Спасибо, что пришел. — Дурак — буркнул Хёнджин, не глядя на них. — Кто такую хрень придумывает — сидеть в самом эпицентре? В следующий раз буду сам кнопки нажимать. Но в его ворчании не было злобы. Была та же грубая забота, которую Минхо уже видел раньше. Минхо понял, что оставил Джисона в хороших руках. Он кивнул и вышел, чтобы обдумать план «послания» майору Кану. Игра в кошки-мышки только начиналась. Но теперь они перестали быть просто мышью. Они решили стать… другой кошкой. Или, по крайней мере, попытаться. В ту ночь база заснула тревожным, чутким сном. Но для некоторых сон не приходил. В маленькой комнатке Саны горела тусклая лампа. Чанбин сидел на краю ее кровати, держа ее руку в своих. Они не говорили о майоре, о тварях, об убийце. Они говорили о мелочах — о вкусе чая из сушеных ягод, о том, как выглядело небо в ее родном городе, о глупой песне, которую Чанбин помнил с детства. Эти крошечные, хрупкие воспоминания стали их щитом от окружающего кошмара. Позже, когда слова иссякли, они просто лежали рядом, слушая дыхание друг друга, и в этой тишине было больше понимания и утешения, чем в любых речах. Это был их островок мира в бушующем море хаоса. Хёнджин не пошел в свой барак. Он сидел на крыльце лазарета, докуривая свою самокрутку, когда вышел Феликс, закончив дежурство. Они молча посмотрели друг на друга. Ни слова не было сказано. Хёнджин встал, бросил окурок, растер его ботинком, и они в унисон направились к той самой старой сторожке у дальнего угла забора. Там, в тесноте и темноте, не нужны были слова. Были прикосновения, которые говорили о усталости, о страхе, о ярости, и о странной, необъяснимой надежде, которая теплилась только в присутствии друг друга. Их связь, родившаяся в опасности и молчаливом понимании, крепла с каждым днем, становясь не роскошью, а необходимостью — якорем, который не давал им сорваться в ту же пустоту, в которой существовал Чонин. Сынмин же стоял на стене на своем ночном дежурстве. Он смотрел в темноту леса, но видел не деревья, а лицо Чанбина, освещенное улыбкой, обращенной к Сане. Боль была острой и чистой, как лезвие ножа. Он понимал, что его молчание, его скрытность привели его к этому одиночному посту. Он упустил свой шанс. И теперь ему оставалось только охранять счастье того, кого он любил, даже если это счастье было с другим. Это была его форма искупления и его личный ад. Он принял это. Как принимал все остальное — с холодной, солдатской покорностью судьбе. А Чонин, запертый в своем карантинном помещении, лежал на койке и смотрел в потолок. На его лице не было привычной ухмылки. Была задумчивость. Он думал о майоре. О том, как тот двигался. Как стрелял. Как почти ушел. Впервые за долгое время он столкнулся с кем-то, кто вызывал не желание убить, а некое подобие уважения. Почти как к достойному сопернику. «Интересно, — думал он, — а если его поймать… не убивать сразу. Поиграть немного. Он, наверное, будет долго кричать. Или нет? Может, будет молчать. Еще интереснее.» И он заснул с этой мыслью, и его сон был спокойным и без сновидений, как у ребенка. Утром началась подготовка к посланию. Решили не писать письмо — это было слишком банально и опасно. Вместо этого Джисон, несмотря на головную боль, предложил символ. Они взяли одну из отрубленных голов твари, которую Чонин принес с одной из вылазок как трофей. Голову очистили от остатков плоти, а на лбу, с помощью найденной краски, изобразили два символа: координаты базы, зашифрованные простым кодом, и стилизованное изображение горы с дугой над ней — намек на «Ковчег». Голову поместили в прочный прозрачный пластиковый мешок, чтобы запах не привлек падальщиков, и к ней прикрепили простейший флажок на древке, чтобы ее было заметно. Эту мрачную «посылку» отнесли на то место, где майор Кан бросил гранату — туда, где он точно появится, если захочет проверить последствия своей работы. Рядом не стали ставить охрану — это было бы слишком очевидно. Вместо этого на нескольких деревьях, на почти невидимой высоте, Феликс расставил пассивные датчики движения — старые охотничьи «фотоловушки», которые они нашли и отремонтировали. Если кто-то подойдет к голове, они узнают. Теперь оставалось ждать. Ждать и готовиться к любому развитию событий — к атаке, к молчанию, или, что было самым непредсказуемым, к диалогу с призраком, который, возможно, держал ключи к их будущему и знал страшные тайны их прошлого. База жила в режиме ожидания. Но жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. Смерть Босса Кана и угроза майора не отменили необходимости чинить обувь, готовить еду и растить детей. И в этой повседневности, в этих простых делах, люди находили силы не сломаться. Они научились ценить не только крепость стен, но и крепость руки товарища, плеча любимого человека, тихого слова поддержки. Минхо, глядя на все это, понимал, что его план добраться до «Ковчега» перестал быть личным побегом. Теперь это было коллективной целью, возможностью увести этих людей, которые стали ему близки, от всех угроз — и внешних, и внутренних. Но для этого им нужно было сначала разобраться с теми, кто охотился на них здесь и сейчас. И следующим ходом в этой смертельной игре должен был сделать майор Кан. От его ответа зависело все. Будут ли они воевать с призраком из прошлого или найдут в нем странного, опасного союзника или следующий взрыв раздастся уже у их ворот? Только одно было ясно: тишина перед бурей закончилась. Буря уже была здесь. И им предстояло пройти через её самое сердце. Вместе.