Зов бездны

Боль была далекой, глухой пульсацией где-то на границе сознания. Сначала она казалась чужим, отдельным существом, которое билось в такт сердцу, посылая волны огня по жилам. Потом сознание начало возвращаться обрывками: тусклый свет керосиновой лампы, танцующий на потрескавшемся потолке; резкий, знакомый запах антисептика и крови; приглушенные голоса, сливающиеся в неразборчивый гул. Минхо попытался пошевелиться, и боль немедленно пронзила его, острая и ясная, заставив его сдержать стон. Он лежал на койке в лазарете. Той самой, где работал Хён. Мысль о старом фельдшере, его спокойном голосе и холодных глазах в последние секунды жизни, вызвала новый приступ тошноты, не связанный с раной. «Он был среди нас все это время. Лечил, помогал... и резал глотки. Как можно было не заметить?» Его взгляд, затуманенный болью, скользнул по помещению. Лазарет был почти пуст. На соседней койке, прислонившись к стене и свернувшись калачиком, спал Джисон. Даже во сне его лицо было искажено беспокойством, темные круги под глазами говорили о полном истощении. Одна его рука лежала на краю койки Минхо, пальцы слегка сжаты, как будто даже во сне он пытался удержать его, не отпустить. Минхо наблюдал за ним. За тонкой линией бровей, за тенью ресниц на бледных щеках, за губами, сжатыми в напряжении. Этот хрупкий, не предназначенный для этого мира человек стал его якорем. И его слабым местом. Хён оказался прав в одном: чувства делали тебя уязвимым. Но, черт возьми, они же и не давали окончательно превратиться в монстра, в такого же, как майор Кан, или, что еще страшнее, как Чонин. Дверь лазарета тихо скрипнула. Вошла девушка, которая взяла на себя обязанности медика после разоблачения Хёна — Миёль, бывшая медсестра скорой помощи. Увидев, что Минхо не спит, она подошла к его койке, ее лицо было серьезным, но не лишенным сочувствия. — Не двигайтесь — тихо сказала она, проверяя повязку на его боку. — Вам повезло. Лезвие прошло близко к селезенке, но не задело. Вы потеряли много крови, но рана чистая. Хён… — она замолчала, пересиливая отвращение, — он был хорошим хирургом, даже будучи маньяком. Ударил чисто, прежде чем вы его... — она не закончила, кивнув в знак благодарности. — Инфекции пока нет. Держится температура, но в пределах нормы. Вам нужно отдыхать, много пить и не пытаться вставать как минимум неделю. — Неделю? — хрипло проговорил Минхо. Его горло пересохло. — Но у нас нет времени… — Время подождет — прервала его Миёль, поднося к его губам жестяную кружку с теплым, травяным отваром. — Чан сказал: ваша задача — выжить. Остальное — его забота. Пейте. Он сделал несколько глотков, чувствуя, как тепло разливается по желудку, и слабость снова накатывает волной. Его взгляд снова упал на спящего Джисона. — Он… сколько он здесь? — Не отходил от вас ни на шаг — тихо ответила Миёль, следуя за его взглядом. — Два дня. Помогал, чем мог, дежурил, менял повязки. Заснул только пару часов назад, когда убедился, что кризис миновал. — Она помолчала. — Он вас спас, знаете? Не дал истечь кровью, пока мы несли вас сюда. И… это ведь именно он нашел убийцу. Все говорят о его тепловизоре. В ее голосе звучало уважение. Джисон, «артист», «бесполезный груз», теперь был героем, тем, кто остановил призрака. Минхо почувствовал странное, теплое чувство в груди, не связанное с отваром - гордость. — Да... — просто сказал он. — Он справился. Миёль кивнула, поправила одеяло и вышла, оставив их одних. Минхо лежал, прислушиваясь к ровному дыханию Джисона и далекому гулу базы за стенами. Убийца найден. Одна угроза устранена. Но оставались майор Кан, твари, Чонин, и сотни километров до «Ковчега». И он, прикованный к койке. Сон снова накрыл его, на этот раз менее черный, более милосердный. Он проснулся от прикосновения. Теплого, осторожного. Кто-то протирал ему лицо влажной, прохладной тряпицей. Минхо открыл глаза. В тусклом свете раннего утра, пробивавшегося через закопченное окно, он увидел Джисона. Тот сидел на табуретке рядом, его лицо было бледным, но сосредоточенным. Он методично, с нежной осторожностью, которой Минхо никогда у него не видел, протирал его лоб, щеки, шею. Их взгляды встретились. Джисон вздрогнул, как пойманный на месте преступления, и отдернул руку. — Ты… ты проснулся. Хорошо... У тебя была небольшая температура. Миёль сказала, нужно охлаждать. Его голос был хриплым от недосыпа и напряжения. — Спасибо — тихо сказал Минхо. Ему было непривычно быть в такой беспомощной, уязвимой позиции, быть объектом заботы. Но это не было неприятно. Это было… ново. Джисон кивнул, опустив глаза. Он помог ему сделать несколько глотков воды. Руки его все еще слегка дрожали. — Как база? — спросил Минхо, пытаясь приподняться на локте и немедленно скривившись от боли. — Не двигайся! — испуганно воскликнул Джисон, мягко, но настойчиво укладывая его обратно. Его пальцы на секунду задержались на плече Минхо, и это прикосновение, твердое и теплое, казалось, снимало часть боли. — Все… тихо. Чан все контролирует. Работы продолжаются. Патрули усилены. Все еще в шоке от… от Хёна. Но теперь, по крайней мере, не смотрят друг на друга как на потенциальных убийц. — А Чонин? — Его держат под замком. После спектакля он требовал награду, чуть не подрался с охраной. Чан пригрозил выгнать его в лес к тварям, если он не успокоится. Вроде, подействовало. Минхо кивнул. Тактика Чана — твердость, смешанная с прагматизмом — работала. Пока что. — А ты? — спросил Минхо, глядя на исхудавшее, осунувшееся лицо Джисона. — Ты спал? Джисон пожал плечами. — Немного. Не мог… — он замолчал, глядя на свои руки. — Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу… его. Хёна и тот нож. И кровь, твою кровь... Его голос сорвался. Он сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Ты не должен был… бросаться. Это я должен был… Я спровоцировал его, я его нашел, он пошел на меня… — Заткнись — резко, но без злобы сказал Минхо. — Это было мое решение. Ты был нужен живым. Со своим тепловизором и своими мозгами. А я… я выживу. Выживал и не с такими дырами в боку. Он попытался ухмыльнуться, но получилась скорее гримаса боли. Джисон смотрел на него, и в его глазах боролись вина, облегчение и что-то еще, более глубокое и сложное. — Я думал, ты умрешь, — прошептал он так тихо, что Минхо едва расслышал. — Когда ты упал… и крови было так много… Я думал, это конец. И что это будет моя вина. Минхо не знал, что ответить. Утешения были не его стихией. Вместо этого он медленно, превозмогая пронзающую боль, протянул руку и накрыл ею сжатый кулак Джисона. Кожа Джисона была холодной. Минхо сжал его пальцы, ощущая под своими шершавыми ладонями тонкие кости и напряженные сухожилия. — Я не умер — сказал он просто, глядя ему прямо в глаза. — И ты не виноват. Хён был маньяком. И он получил по заслугам. Твоим ножом, кстати. Спасибо за него. Джисон взглянул на их соединенные руки, потом снова на Минхо. Его губы дрогнули, и он быстро, по-детски, вытер тыльной стороной свободной руки внезапно навернувшиеся слезы. — Дурак — пробормотал он, но сжал руку Минхо в ответ, и его хватка была удивительно сильной. Они сидели так несколько минут, молча, пока дверь снова не открылась. Вошел Чан. Он выглядел уставшим, но собранным. Увидев, что Минхо в сознании, он слегка улыбнулся. — Жив, герой. Рад это видеть. — Не собирался сдаваться, — ответил Минхо, пытаясь сохранить привычную твердость в голосе. Чан подошел, кивнул Джисону, который поспешно убрал руку и встал, освобождая место. — Как себя чувствуешь? — Как после встречи с ножом маньяка. Не смертельно. — Хорошо. Потому что нам нужно поговорить. — Чан сел на табурет. — Хён оставил после себя кое-что интересное. В его личных вещах, в потайном отделении под койкой, мы нашли дневник. Более полный, чем тот обрывок в архиве. И карту. Минхо насторожился, забыв на секунду о боли. — Карту? — Карту его… «работы». Отмечены все места, где он «дезинфицировал» потенциальные угрозы. И не только здесь, на базе. Есть отметки в радиусе двадцати километров. Лагеря выживших, укрытия… все, что он успел проверить и, по его мнению, «очистить». И там есть кое-что интересное. Обозначение, совпадающее с зоной активности майора Кана, по описанию Феликса. Минхо почувствовал, как адреналин, тупой и слабый из-за потери крови, но все же адреналин, ударил в виски. — Значит, они пересекались. Или пересекаются. Майор охотится на тварей. Хён охотился на людей, связанных с проектом. Их пути могли сойтись. — Возможно, — согласился Чан. — Но что важнее: в дневнике Хёна есть упоминания о «контрольной точке «Дельта». Месте, где, по его словам, «хранятся первичные образцы и данные по проекту «Прометей»». Он считал это место главной угрозой, но не мог до него добраться один — слишком хорошо охранялось. Охранялось тварями и , возможно, майором Каном. Минхо задумался, мысленно прокручивая обрывки информации. — «Контрольная точка «Дельта»… Это может быть ключом. К пониманию того, что произошло. И, возможно, к переговорам с майором. Если у нас будет то, что ему нужно… данные, образцы… мы сможем торговаться. — Именно, — кивнул Чан. — Но для этого нужна вылазка. И ты, друг мой, пока не в форме. — Сколько времени? — спросил Минхо. — Миёль говорит, минимум десять дней, прежде чем ты сможешь нормально ходить. И месяц до более-менее полного восстановления. — Десять дней, — пробормотал Минхо. Это была вечность. За это время майор Кан мог закончить свою «зачистку» и уйти. Или твари, вытесненные им, могли снова атаковать базу. Или Чонин мог устроить новый спектакль, на этот раз со смертельным финалом. — Я знаю, что ты думаешь, — сказал Чан. — Но спешка сейчас смерти подобна. Тем более что у нас есть другая проблема. — Он перевел взгляд на Джисона, который стоял, прислушиваясь. — Хён в своем дневнике упоминал не только о внешних угрозах. Он писал о «потенциале регрессии у нестабильных субъектов, подвергшихся косвенному воздействию». Проще говоря, он считал, что некоторые люди, даже не будучи напрямую зараженными, могут… меняться. Под влиянием стресса, страха, близости к эпицентру. У них могут проявляться рудименты стайного поведения, агрессии. Он вел наблюдения. И в его списке «потенциально нестабильных» есть несколько человек с нашей базы. В лазарете повисла тяжелая тишина. — Кто? — тихо спросил Минхо. Чан вздохнул. — Я не буду называть имен. Пока. Потому что это лишь предположения сумасшедшего. Но нам нужно быть начеку. Убийца найден, но болезнь, которую он пытался «лечить», может быть реальной. И заразной. Джисон содрогнулся. Минхо почувствовал, как его собственная рана, казалось, заныла сильнее. — Значит, мы все еще в осаде, — сказал он. — Изнутри и снаружи. — Да, — подтвердил Чан. — Но теперь у нас есть карта и информация. И мы знаем, где искать ответы. А пока… — он встал, — тебе нужно выздоравливать. Джисон, позаботься о нем. И… сам отдохни. Ты выглядишь хуже, чем он. Чан ушел, оставив их с новой порцией тягостных мыслей. Джисон медленно сел обратно на табурет, его плечи сгорбились под невидимым грузом. — Это никогда не кончится, правда? — прошептал он. — Одну угрозу устраним, появится другая. Потом третья. Пока все не умрут. — Возможно, — честно сказал Минхо. Он не стал лгать. — Но мы будем бороться. Потому что альтернатива — сдаться. А я не из сдающихся. И ты, — он посмотрел на Джисона, — тоже уже нет. Джисон поднял на него глаза, и в них снова вспыхнул тот самый упрямый огонек. — Нет. Не из сдающихся. Следующие дни стали для Минхо пыткой не столько от боли, сколько от беспомощности. Он был прикован к койке, зависим от других, и это бесило его невероятно. Миёль меняла повязки, заставляла пить отвары и есть пресную кашу. Джисон был его тенью. Он почти не отходил, читал ему вслух отрывки из дневника Хёна, те, что разрешил Чан, помогал умываться, кормил, когда Минхо был слишком слаб, чтобы держать ложку. Их близость, вынужденная обстоятельствами, перерастала в нечто большее. Минхо, привыкший держать дистанцию, теперь был вынужден принимать помощь, доверять свои самые уязвимые моменты другому человеку. А Джисон, всегда смотревший на Минхо снизу вверх как на силу, на защиту, теперь видел его слабым, страдающим, человечным. И это не уменьшало его уважения, а, наоборот, усиливало что-то еще — чувство ответственности, преданности, теплой, острой заботы, которую он не мог и не хотел скрывать. Однажды ночью, когда боль особенно донимала и сон не шел, Минхо лежал, стиснув зубы, глядя в потолок. Джисон, спавший на соседней койке, проснулся от его сдержанного стона. — Хён? — тихо позвал он. — Тебе плохо? — Ничего... — скрипя зубами, ответил Минхо. — Пройдет. Он услышал, как Джисон встал и подошел. В темноте его силуэт казался призрачным. — Миёль оставила обезболивающее. Корень какого-то растения. Тебе нужно его разжевать. — Не надо, — отрезал Минхо. Он ненавидел эту уязвимость, эту зависимость от трав. Но Джисон не отступил. Он сел на край койки, и Минхо почувствовал тепло его тела рядом. — Не будь упрямым ослом, — тихо, но настойчиво сказал Джисон. Его пальцы осторожно нащупали в темноте руку Минхо и сжали ее. — Ты не должен терпеть боль просто потому, что можешь. Это глупо. Его голос был мягким, но в нем звучала та самая твердость, что появлялась в критические моменты. Минхо, к своему удивлению, сдался. Он кивнул, не в силах спорить. Джисон положил ему в рот горьковатый, волокнистый кусочек корня. Минхо с трудом разжевал и проглотил, морщась. — Вот и хорошо, — прошептал Джисон, не отпуская его руку. Он сидел так, молча, пока горечь не растаяла, а тупая пульсация в боку не начала понемногу отступать, сменяясь тяжелой, теплой дремотой. — Спасибо, — выдохнул Минхо, уже почти проваливаясь в сон. Ли почувствовал, как пальцы Джисона слегка сжали его руку в ответ. — Спи. Я побуду здесь. И Минхо уснул, впервые за долгое время не борясь с болью в одиночестве, а позволив ей уйти, зная, что кто-то стоит на страже его покоя. На пятый день Минхо уже мог сидеть, опираясь на подушки. Силы понемногу возвращались. Джисон, видя его улучшение, стал ненадолго отлучаться — проверить свою мастерскую, чтобы помочь с починкой какой-то мелочи. Но он всегда возвращался быстро, как будто боялся, что за его отсутствие что-то случится. Именно в один из таких его коротких отлучек в лазарет пришел неожиданный гость — Хёнджин. Он вошел, огляделся, кивнул Минхо и уселся на табурет, который, казалось, уже считался местом Джисона. — Жив — констатировал он без предисловий. — Как видишь — ответил Минхо. — Спасибо, что беспокоишься. Хёнджин фыркнул, но в его глазах не было привычной насмешки. Была усталость и что-то вроде… понимания. — Ты поступил правильно, прикончив того ублюдка. Феликс до сих пор под впечатлением. Говорит, он так и не понял, как ты успел. Минхо промолчал. Он и сам не совсем понимал. Это был чистый инстинкт. Защитить своего. Не дать ему умереть. — А как дела с… твоим? — осторожно спросил Минхо, имея в виду Феликса. Тень улыбки тронула губы Хёнджина. — Злится, что я его не пустил ближе на спектакль с Хёном. Говорит, я его оберегаю как девочку. — Он помолчал. — Может, и оберегаю. Потому что если с ним что-то случится… — Он не договорил, но Минхо понял. Это было то же чувство, что заставило его броситься под нож. — Кстати, о «твоем», — Хёнджин кивнул в сторону пустого табурета. — Парень оказался крепким орешком. Я ему там в мастерской кое-что показываю по устройству взрывчатки из подручных средств. У него хорошо получается. Голова варит. Минхо почувствовал странный прилив гордости. — Да, — просто сказал он. — Голова у него варит. Хёнджин изучающе посмотрел на него. — Ты смотри, сам не заметишь, как привяжешься. А потом будешь прыгать на ножи, как дурак. — Это уже произошло, — сухо заметил Минхо. Хёнджин коротко рассмеялся — хриплым, невеселым смехом. — Ну, добро пожаловать в клуб идиотов. — Он встал. — Выздоравливай быстрее. Скучно без твоего угрюмого лица на патруле. И… береги его. Мир стал еще более ебанутым, чем был. А такие, как он… они либо ломаются, либо становятся самыми опасными. Твой, кажется, пошел по второму пути. С этими словами Хёнджин вышел, оставив Минхо наедине с его мыслями. «Береги его». Словно Минхо мог сделать что-то еще. Он уже отдал бы свою жизнь, чтобы защитить Джисона. И это осознание было одновременно пугающим и… правильным. Вечером того же дня, когда Джисон вернулся, пахнущий металлом и машинным маслом, Минхо спросил его: — Хёнджин рассказывает тебе про взрывчатку? Джисон вздрогнул, как школьник, пойманный за запрещенным занятием. — Ну… да. Он говорит, это полезно знать. Для ловушек. Для… если что. — И что, интересно? — спросил Минхо, наблюдая за его реакцией. Лицо Джисона осветилось тем самым огоньком увлеченности. — Да! Это же… как сложная музыкальная партитура. Только из химии и физики. Надо рассчитать силу, направление… Хёнджин знает уйму способов сделать запал из ничего. Из спичек, сахара, хлора для бассейна… — Он замолчал, увидев выражение лица Минхо. — Это… это плохо? Минхо покачал головой. — Нет. Это хорошо. Умение создавать разрушение — это сила. Главное — знать, когда и как ее применять. И помнить, что это последняя мера. — Я помню, — серьезно сказал Джисон. — Но после Хёна… после того, как ты чуть не умер… Я хочу быть сильнее. Не просто грузом. Не просто «мозгами». Я хочу уметь защищать. Тебя. Других. Себя... В его словах не было бравады. Была холодная, выстраданная решимость. Минхо смотрел на него, и в его груди снова шевельнулось то теплое, непонятное чувство. — Ты уже не груз, Джисон, — тихо сказал он. — Ты давно уже не груз. Джисон покраснел и опустил глаза, но уголки его губ дрогнули в тени улыбки. На седьмой день Минхо, с помощью Джисона и костыля, сколоченного на скорую руку, впервые встал и сделал несколько шагов по лазарету. Миёль, наблюдавшая за этим, одобрительно кивнула. — Завтра, если не будет головокружения, можно будет выйти ненадолго на воздух. На пять минут. Не больше. На следующий день, опираясь на Джисона и костыль, Минхо вышел во двор. Воздух, морозный и свежий, ударил в лицо, напомнив о мире за стенами лазарета. База жила своей жизнью. Люди работали, чинили стены, поврежденные во время «спектакля», носили дрова. Но атмосфера изменилась. Была осторожность, настороженность. Люди меньше болтали, чаще оглядывались. Смерть Хёна и разоблачение его двойной жизни оставили глубокую рану в доверии. Чанбин и Сана шли вместе, неся какие-то ящики. Их плечи соприкасались, и в этом простом жесте была такая естественная близость, что даже Минхо, не склонный к сантиментам, почувствовал что-то вроде укола… не зависти, а скорее понимания, что в этом аду все еще возможны такие островки тихого счастья. Чанбин, увидев Минхо, кивнул ему — жест уважения солдата к солдату. Сана улыбнулась Джисону слабой, но искренней улыбкой. Сынмин руководил тренировкой новобранцев у стены. Его голос был резким, бескомпромиссным. Он не смотрел в сторону Чанбина, но все его существо, казалось, было напряжено, как струна, когда тот был рядом. Боль, которую Сынмин носил в себе, была почти осязаемой. А на вышке, у ворот, сидел Чонин. Вернее, его туда вывели под охраной — «подышать воздухом», как он выразился. Он сидел, свесив ноги, и смотрел на лес с тем же оживленным, голодным интересом, с каким ребенок смотрит на витрину игрушечного магазина. Увидев Минхо, он помахал ему, как старому приятелю. Минхо проигнорировал его. — Он все еще здесь — пробормотал Джисон, невольно прижимаясь ближе к Минхо. — Пока он полезен, Чан будет его держать рядом — ответил Минхо. — Но его время придет. Они медленно прошлись по двору, и Минхо почувствовал, как слабость накатывает снова. Он бы не признался, но эти несколько шагов отняли у него больше сил, чем многочасовой переход по лесу до ранения. — Ладно, хватит, — сказал Джисон, чувствуя, как он тяжелеет на его плече. — Возвращаемся. В лазарете Минхо, тяжело дыша, опустился на койку. Джисон помог ему устроиться, поправил подушки. — Видишь? Ты еще не готов — сказал он, но в его голосе не было упрека, только забота. — Спасибо, — выдохнул Минхо, закрывая глаза. Он чувствовал себя разбитым, но это была хорошая усталость — от движения, от жизни. Джисон сел рядом и взял его руку, как делал это последние ночи, когда боль или кошмары будили Минхо. Это вошло в привычку. Сначала Минхо пытался отстраниться, но потом сдался. Это прикосновение, простое и твердое, помогало больше, чем любые травы. — Минхо? — тихо спросил Джисон после долгого молчания. — Мм? — Что мы будем делать, когда ты поправишься? С этой «контрольной точкой «Дельта»? Минхо открыл глаза. Он смотрел на потолок, но видел карту, которую описал Чан. — Поедем на разведку. Небольшой группой. Если сможем что-то взять — данные, образцы, — заберем. Если нет — хотя бы разузнаем, что там и как туда попасть. И попробуем выйти на контакт с майором Каном. Предложить обмен. — Я поеду с тобой, — заявил Джисон, не как просьбу, а как факт. Минхо хотел возразить, сказать, что это слишком опасно, что он должен остаться на базе, где безопаснее. Но посмотрел на его решительное лицо и понял, что это бесполезно. Да и… он сам не хотел уходить без него. Не после всего. — Ладно, — сказал он. — Но будешь делать только то, что я скажу. — Всегда, — усмехнулся Джисон, но в его глазах была благодарность за то, что его не отстранили. Они замолчали. В лазарете было тихо. За окном смеркалось. Джисон все еще держал его руку. Его пальцы начали медленно, почти неосознанно, водить по внутренней стороне запястья Минхо, легкими, едва уловимыми кругами. Это прикосновение было уже не просто утешительным. Оно было… исследующим. Нежным. Минхо замер. Его тело, ослабленное болезнью и отравленное травяными отварами, отреагировало на это прикосновение с неожиданной остротой. По спине пробежали мурашки. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он должен был отодвинуть руку. Сказать что-то резкое. Сохранить дистанцию. Но он не сделал этого. Он лежал, притворяясь спящим, позволяя этим легким, робким прикосновениям размягчить каменную скорлупу вокруг его сердца еще на один слой. Это было опасно. Это делало его уязвимым. Но, черт возьми, после стольких смертей, предательств и боли, это теплое, живое прикосновение было тем, чего он жаждал, даже не осознавая этого. Джисон, казалось, понял, что зашел слишком далеко. Его пальцы замерли, потом осторожно отодвинулись. Но он не убрал руку полностью. — Прости, — прошептал он. — Я не… — Ничего, — прервал его Минхо, и его голос прозвучал охрипше, чем он ожидал. Он повернул голову и посмотрел на Джисона. В полумраке его глаза казались огромными, темными озерами. — Все в порядке. Их взгляды встретились и сцепились в темноте. Воздух между ними стал густым, насыщенным невысказанным. Минхо видел, как кадык Джисона дернулся, когда тот сглотнул. Видел, как его взгляд скользнул по его губам, и тут же отпрыгнул в сторону, полный смятения и страха. Но не отвращения. Ни капли. Минхо знал, что должен остановить это. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Пока эта странная, хрупкая связь, возникшая между ними в аду, не переросла во что-то, что может сломать их обоих. Но вместо этого он медленно, давая Джисону время отпрянуть, поднял свою свободную руку, та, что была в его, осталась неподвижной, и коснулся его щеки. Кожа была прохладной, мягкой. Джисон вздрогнул всем телом, но не отстранился. Его глаза снова нашли взгляд Минхо, и в них теперь читался немой вопрос, смешанный с таким голодом и одиночеством, что у Минхо перехватило дыхание. Ли больше не думал. Он потянулся, превозмогая боль в боку, и приблизил свое лицо к его лицу. Остановился в сантиметре, давая последний шанс отступить. Джисон замер, его дыхание стало частым, горячим. Хан не отодвинулся. Их губы встретились. Сначала осторожно, неуверенно. Это был не поцелуй страсти. Это было прикосновение двух одиноких душ, искавших в кромешной тьме хоть каплю тепла, хоть намек на то, что они еще живы, еще люди. Губы Джисона были мягкими, чуть потрескавшимися. Они дрожали. Минхо чувствовал вкус чая и чего-то горьковатого — вероятно, тех самых трав. Он углубил поцелуй, чуть сильнее прижимаясь, и почувствовал, как Джисон отвечает, его рука сжимает его пальцы с новой силой. Это длилось несколько секунд — вечность в их остановившемся мире. Потом они разъединились, оба тяжело дыша. Джисон смотрел на него широко раскрытыми глазами, полными изумления, страха и чего-то такого светлого и теплого, что Минхо никогда раньше не видел. — Я… — начал Джисон, но слова застряли у него в горле. — Молчи, — прошептал Минхо, касаясь его губы кончиком пальца. Его собственное сердце колотилось так, как будто он только что избежал пули. — Просто… молчи. Ли снова притянул его к себе, на этот раз не для поцелуя, а чтобы прижать к своему плечу. Джисон не сопротивлялся. Хан приник к нему, его дыхание выравнивалось, тело постепенно расслаблялось. Они лежали так, в тишине лазарета, слушая биение сердец друг друга. Боль, страх, холод внешнего мира — все это отступило, оставив после себя лишь это хрупкое, невероятное тепло. Минхо знал, что завтра все будет сложно. Что реальность ворвется снова со своими угрозами, смертями, необходимостью принимать жестокие решения. Что эта близость сделает его еще более уязвимым, а Джисона — еще более важной мишенью. Но в этот момент, чувствуя вес его головы на своем плече и тепло его тела рядом, Ли Минхо позволил себе просто быть. Быть человеком, который не просто выживает, а живет. Пусть всего одну ночь.