OUBAITORI

Сону в панике открыл глаза, боясь брать в руки телефон. Будильника не было, значит проспал и пропустил встречу, придётся что-то экстренно придумывать… Но, на самом деле, всё было не так плохо. Он проснулся за полчаса до установленного времени, и даже обрадовался этому — сигнал мог бы разбудить Рики, который покойно и как-то совершенно обессиленно, умиротворённо в своей уязвимости лежал рядом на спине. Сону аккуратно покинул комнату и прикрыл дверь, чтобы не беспокоить его сон шумом сборов. Встретиться с Сонхуном договорились в кафешке, куда частенько любили ходить вдвоём. Во времена, когда всё было хорошо, они могли сидеть там часами, настолько уютно там было. Сону успел забыть о том былом комфорте и беззаботности, собираясь в это место, как на смертную казнь. Удостоверившись, что Рики крепко спит и не проснётся ближайшие несколько часов, он покинул квартиру. Кроме времени, они ничего не обсудили, и Сону просто на автомате уселся на то самое место, которое помнило их романтические вечера. Это был столик, редко занимаемый другими посетителями, поодаль от общего зала, прямо у окна. Тревога внутри начинала набирать обороты, отзываясь дрожью рук, но Сонхун не привык опаздывать, его приближающуюся фигуру в длинном изысканном пальто было трудно не узнать. — Хён, — Сону встал из-за стола по привычке, приветствуя и робко улыбаясь. Сам не знал, была ли уместна в такой ситуации улыбка. Настало ведь время прощаться. От этой мысли его передёрнуло. — Привет, Сону-я, — Сонхун произнёс это так трепетно и ласково, что все мысли разом спутались. Он махнул рукой, мол, присаживайся, чего вставать-то. Сону отвык от такого привычного мягкого тона, которым они общались до всех ссор и разногласий, когда жили вместе. — Ты уже заказал что-то? Или подозвать официанта? Сону помотал головой — он ничего не заказывал, как-то даже не подумал. Сонхун понимающе кивнул и уже говорил с официантом, подошедшим к столику. Без лишних вопросов заказал любимый десерт Сону и молочный коктейль, уточнения были ни к чему, он не мог не знать предпочтений своего парня за несколько лет отношений. Еда была отличным способом потянуть время, но её быстро принесли, даже не стали задерживать. Подстава, как назло. — Я рад, что ты согласился встретиться, — начал Сонхун, не притрагиваясь к своему кофе. Старался вести себя естественно, но всё равно был скован напряжением. — Думаю, нам обоим нужно было время, чтобы остыть и всё осознать, — он смотрел на Сону ожидающе, но тот молчал. — Я… я много думал. И понял, что правда был слишком строг к тебе. Мне не стоило так себя вести, ссориться с тобой, а уж тем более выгонять… Я прошу твоего прощения, и обещаю, что смогу всё исправить. Вернём всё как было, всё будет по-прежнему. Речь Сонхуна звучала отрепетированной — он, очевидно, готовился и уже представлял себе финал. Наверное, по его сценарию Сону должен был в слезах кивнуть, кинуться ему в объятия и вернуться домой. Стать прежним мальчиком, который согласился слушаться старшего и не возникать. Сонхун даже потянулся через стол, чтобы накрыть его руку своей ладонью. Сону медленно убрал руку. Не резко, без агрессии — просто положил себе на колени. И этот маленький жест тут же был считан внимательными глазами. Стал громом среди ясного неба. — Сону? — Хён, — голос Сону был тихим, но не дрожал. — Я пришёл сюда не для того, чтобы «вернуть всё как было». Улыбка на лице Сонхуна не исчезла, а просто застыла и превратилась в неестественную маску. Его брови слегла поползли вверх, он проморгался нервно, возвращая взгляд на Сону. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, и в его тоне уже появилась лёгкая, до боли родная и неприятная нотка контроля, что всегда осаждала и сковывала Сону, рубя все споры на корню. Но в этот раз не было командиров и подчинённых. Они оба сидели здесь на равных правах, уже давно существуя отдельно друг от друга. Поэтому слова были сказаны, несмотря на очевидное нежелание собеседника их слышать. — Я имею в виду, что мы должны расстаться. Насовсем. Воздух будто сгустился и застрял в лёгких. Они оба это почувствовали. Сонхун молчал. Не моргал, и казалось, что он даже перестал дышать, только его беспокойные глаза метались из стороны в сторону. Старался не выдавать своё волнение, но Сону знал этот бегающий взгляд, мог прикинуть, насколько Сонхун обескуражен. — Ты шутишь? — наконец смог выдавить он. Голос стал плоским, лишённым интонаций. — Из-за той истерики с пирсингом? — его взгляд быстро переметнулся от губы к проколотым ушам Сону, но он лишь покачал головой, не комментируя это. — Из-за того, что я, уставший после работы, сорвался? Я же извинился перед тобой. — Это не из-за пирсинга. И не из-за одной ссоры, — Сону смотрел ему прямо в глаза, и это было невероятно тяжело. Он видел, как в этих карих, всегда уверенных глазах, что-то начинало рушиться. Самоконтроль ускользал. — Я… кажется, больше ничего не чувствую. Думал, что пауза поможет мне прийти в себя, и я вспомню всё, что испытывал к тебе. Но этого не случилось. Извини, хён. Я больше не люблю тебя. Последняя фраза, сказанная мягко и безобидно, просто убила Сонхуна. Она была сильнее любого крика или обвинения, самого жестокого обзывательства или оскорбления. Потому что в ней не было чьей-то конкретной вины, которую можно было бы загладить. Сону заявил о своих мёртвых чувствах. А как бороться со смертью? Ни деньги, ни подарки, ни даже ласки уже не смогут воскресить то, чего нет в живых. Сонхун побледнел. Словно почувствовал, что фраза всё-таки была сказана неправильно. Не совсем так. Возникло стойкое ощущение, что Сону хотел сказать не «я больше не люблю тебя», а «я больше люблю не тебя». — Ты не понимаешь, что говоришь, — произнёс он, и его голос впервые зазвучал не злобно, а паническим шёпотом. Он прикрыл глаза на секунду и расплылся в нервной улыбке до ушей, которую не мог контролировать — защитная реакция. — Мы вместе почти три года. Три года. Я… я заботился о тебе. Строил планы. Наше будущее… — он замолк, глотая комок, вставший в горле. Его взгляд метнулся по сторонам, будто ища в интерьере кафе какую-то спасительную подсказку, инструкцию к действию. — Ты готов от всего этого отказаться? Из-за чего? — в его глазах вдруг мелькнула поразительная ясность, ледяным тоном он озвучил догадку. — Из-за того японца? Пирсера? Он как-то связан с этим? — Это ни при чём, — быстро перебил Сону, не желая распространяться на эту тему и давать Сонхуну пространство для составления логических цепочек. Он не собирался впутывать сюда Рики, его болезнь, свою новую жизнь. Это было бы жестоко и бессмысленно, ведь то был его собственный выбор, осознанное решение. — Я просто очень устал и хочу наконец покончить с этими отношениями. Ты и сам тоже мучаешься в ожидании меня. А я уже не вернусь. Мне жаль, хён, но я не хочу тебя обманывать. Сонхун снова замолчал, уже надолго. В этих словах была доля правды, которую так горько осознавать. Сону, которого он так сильно любил, уже не было. Он изменился, повзрослел ментально, его голос растерял неуверенность и ребячливость. Сонхун только сейчас заметил, что Сону давно не восемнадцать, а двадцать один. Перед ним сидел взрослый парень, который может сам знать, как ему будет лучше, как самостоятельно устроить свою жизнь. Но было просто по-человечески обидно. Сонхун уставился в свою чашку, и казалось, всё его существо, всё железное самообладание сейчас сконцентрировалось на одной единственной задаче: не расклеиться прям тут, на месте, не разбить эту кружку, не закричать. Сону был почти уверен, что его пальцы под столом впились в колени в попытке усмирить волнение. Когда он наконец поднял глаза, в них была пустота. Болезненная, искусственная пустота человека, который смог сдержать все свои эмоции. — Я понимаю, — сказал он неестественно ровным, доброжелательным тоном. — Если это твоё решение, я не вправе тебя удерживать. Насильно мил не будешь, — он попытался улыбнуться, но вышла странная гримаса, больше похожая на отчаяние, которая тут же сползла с его лица. — Просто, хочу, чтобы ты знал… Расставание не делает нас врагами. Я… я всё ещё хочу, чтобы ты был счастлив. Но, похоже, теперь без меня, — спустя минутную паузу он добавил тише. — Или не со мной. Разговор о чувствах впервые не окончился ссорой. Потому что настал конец. В словах Сонхуна было столько боли и тоски, что Сону едва не сдался. Чуть не сказал: «Хён, нет, давай попробуем начать с начала». Но он сжал зубы, потому что это была бы ложь. А он уже достаточно наврал — и Сонхуну, и себе. Он заслуживал знать об измене, о новых чувствах Сону, о татуировках и работе… Но страх того, что его сердце не выдержит был сильнее. Это добьёт и окончательно сломает Сонхуна. А он тоже имел право на счастье. — Спасибо, — тихо выдохнул Сону. — За всё. Сонхун отрывисто кивнул и поднялся. Движения были скованы, а его руки слегла подрагивали. — Я оплачу счёт. Ты оставайся, доедай, допивай. — Не надо, я сам… Но Сонхун в момент оказался у стойки и оплатил еду, направляясь к выходу. Ни разу не обернулся, шёл по кафе прямо, ни на кого не глядя. И только Сону, видевший его на протяжении трёх лет в самых разных состояниях, заметил едва уловимую дрожь в его плечах и то, как он, уже у двери, на секунду схватился за косяк, будто ища в себе сил выйти. Оставить кусок своего сердца здесь. Потом дверь закрылась за его высокой, одинокой фигурой в дорогом пальто. Страшно было представить, какие эмоции он переживал, только что потеряв не просто парня, а целую вселенную смыслов, будущее, которое он так тщательно выстраивал. Мир был полон любви, но его чувства теперь были не взаимны. В отношениях он душил и ограничивал Сону, но не потому, что был жестоким. Он боялся за него, переживал за его благополучие и место под солнцем, отчаянно желал помочь. И Сону ушёл не потому, что больше не любил, а потому, что чем дольше он оставался в этих отношениях, тем сильнее начинал сомневаться в собственной ценности и тем меньше любил себя. А в храме Рики его берегли, но не удерживали. Сону остался сидеть за столиком с остывшим кофе и нетронутой едой. Вопреки ожиданиям, он чувствовал не облегчение, а глубокую, усталую печаль и тяжесть на сердце. Только что случился акт необходимой жестокости. И даже понимая, что это было правильно, Сону не мог не сострадать тому, кого только что сломал. Он ушёл, не в силах притрагиваться к пирожному или коктейлю. Теперь он не был должен Сонхуну. Ни денег, ни чувств, ни будущего. У них осталась лишь память и необузданная грусть, которая ещё не один год будет колоть ножом сердце, заставляя вспоминать те студенческие годы, влюблённые взгляды, шарахания по универу, поцелуи в коридорах и страх быть застигнутыми, который даже больше был азартом. Теперь всё кончилось, настало время возвращаться в новую реальность. И Сону пока не понимал, рад ли он этому. Всю жизнь мечтал о переменах, чтобы теперь так сильно бояться неизвестности.

***

Дверь в квартиру щёлкнула, тихо затворившись. Сону старался не шуметь, чтобы ненароком не нарушить покой Рики. Но в квартире пахло не привычной пустотой, а… заваркой? И звучала музыка. Негромкая, быстрая, на японском. Тоже из динамика телефона, как часто любил слушать он сам. Сону замер в прихожей, сбитый с толку. — Сону, ты дома! — голос Рики донёсся из кухни. Бодрый, звонкий и абсолютно чуждый тому хриплому шёпоту в постели. Он появился в дверном проёме, опираясь о косяк. Одетый в чистую, но мятую чёрную толстовку — хватило сил переодеться самому. Волосы были стянуты в привычный хвост, лишь передние короткие пряди непослушно выбивались из общей картины, торча в разные стороны. А глаза… глаза горели. Не лихорадочным, а ярким, гиперинтенсивным огнём, который освещал пространство вокруг лучше любого фонарика. — Давно ушёл? Я даже не слышал. Проснулся, а тебя нет. Испугался, но решил дождаться, и вот — ты пришёл, — Рики тараторил и впервые за долгое время улыбнулся. Не вымученно, а радостно, даже зубы показал. — Попьём чаю? Чайник как раз вскипел, пойдём. Сону не мог вымолвить ни слова. Он оставлял безжизненное, лишённое чувств и эмоций тело, а его встречал такой яркий, активный и жизнерадостный человек, ловко управляющийся с чайником и заваркой. Движения Рики были резкими, порывистыми, будто внутренний мотор работал на режиме турбо. — Да… конечно, — наконец выдавил Сону, раздеваясь и отправляясь мыть руки. Он чувствовал себя так, словно ошибся дверью и попал в альтернативную реальность, где всё было совсем иначе, так, как надо: очень живо и без лишней жести. Память быстренько стирала все пережитые страхи, волнения и тревоги, заменяя их царящей в доме безумной радостью. Рики налил чай, поставил чашки и сел напротив, подперев подбородок ладонью. Его нога под столом нервно дёргалась, как у гиперактивного ребёнка, не способного усидеть на месте. Он протянул Сону плитку мятного шоколада и какие-то мармеладки в яркой упаковке — подарок от клиента, который теперь мог не лежать вечность на подоконнике, дожидаясь случая, чтобы передарить. Отныне сладкое утилизировалось только подавай. Рики это очень умиляло. — Ну? Рассказывай! Как всё прошло… нормально? Сону глубоко вздохнул, глядя на своё отражение в чашке чая и видя там только несчастное лицо обескураженного Сонхуна. Он проморгался, прогоняя наваждение, и снова увидел себя. Отломил кусочек шоколада и сделал над собой усилие, чтобы наконец озвучить итоги долгожданного события. — Да… мы спокойно поговорили. Кажется, даже поняли друг друга. И расстались. Окончательно. Наступила тишина, но не тяжёлая, а звонкая и напряжённая, будто перед вспышкой. Сону поднял глаза и увидел, как лицо Рики меняется. Его брови взлетели вверх, а в глазах заблестело что-то неудержимое, победоносное и торжественное. Рики было не узнать, Сону никогда не видел такую бурю эмоций на его лице, и даже не знал, что он так может. Быть таким открытым и восторженным. Он тут же резко вскочил и в два шага оказался рядом, наклонился и впился всем своим жаром в ещё прохладные, слегка обветренные губы Сону. Этот поцелуй не имел ничего общего с их прежними, осторожными прикосновениями, пропитанными страхом и тоской. Он был жаждущим и властным. Рики вцепился пальцами в его волосы, откинув ему голову, неосознанно оттягивая аж до боли, и углубил поцелуй. Язык с прохладным шариком пирсинга требовал немедленно войти, пытался проникнуть внутрь, пробиться сквозь чужие губы. Сону опешил и попытался отстраниться, упираясь ладонями в его грудь, которая, казалось, не собиралась отступать и только напирала. — Рики, подожди… Но он уже не слушал. В потоке немыслимой эйфории, Рики оторвался от его губ только для того, чтобы спуститься ниже, начать целовать и кусать его шею, оставляя на тонкой нежной коже влажные, багряные отметины. Это было похоже на безумие, он словно помечал Сону, нарочно украшал засосами, заявляя всему миру, что теперь это его парень. Не просто свободный, без груза отношений и тяготы прошлого, а именно его собственный, которым не хотелось ни с кем делиться. Отныне не существовало никаких запретных плодов, он имел на Сону полные права, продолжая обжигать его кожу своим частым и горячим дыханием. — Теперь мы встречаемся? — шептал он куда-то в кожу за ухом, выбивая из Сону томные вздохи. Его голос был пленительным и искушающим. — Ты будешь моим парнем? Или я твоим, без разницы… Мы можем вступить в отношения? Сону содрогался от ласк и не мог найти себя: поцелуи то швыряли его в небо, то резкая боль от острых зубов возвращала его в пугающую своей развратностью реальность. На шее уже не осталось живого места, а Рики продолжал напирать, требуя ответа, хотел, чтобы эти слова были сказаны вслух. — Да… я твой… — только и смог ответить Сону, сбиваемый внезапными поцелуями в губы, отбирающими право голоса. Рики этих слов было достаточно. Он опьянел от счастья. Схватил Сону за руку, заставляя встать со стула и повёл в комнату, не дав опомниться и жадно хватаясь за его талию. Тело откликалось диким порывом чувств: адреналин, шок и давно забытое влечение смешивались в коктейль, от которого голова шла кругом. Сону едва успел осознать происходящее, как уже лежал на спине, чувствуя под собой тонкий футон. Рики целовал его так, будто умирал от обезвоживания и не мог напиться, насытиться его губами, играл с робким языком Сону, ласкал и сходил с ума. Он резко стащил с него всю одежду, его руки не дрожали, а решительно управлялись с ширинкой джинсов. Сам Рики обнажил лишь нижнюю часть тела, но потом, поколебавшись, снял и толстовку. Сону не мог не заметить, насколько тот был возбуждён во всех смыслах этого слова. Сейчас он не был хрупким и не нуждался в защите, которая не помешала бы Сону, попавшему под такой напор эмоций. Рики снова наклонился, нападая на горячие губы, пальцами теребя и выкручивая сосок на его груди, а другой рукой спускаясь ниже. Он явно наслаждался их ролями, сходил с ума от возможности доминировать, подмять под себя и быть властным, жадным. Теперь это было не под запретом, и Рики не щадил распухшие от поцелуев губы, активно проникая языком внутрь и не давая нормально отдышаться. — Рики… нам… нам не стоит торопиться, — попытался было Сону, но его протест растворился в новом поцелуе, а рука Рики уже активно изучала пространство внизу живота. Он наконец оторвался от губ, давая Сону нормально вдохнуть и прийти в себя, а сам горячим и липким взглядом скользил по всему его телу. Его-то видели со всех сторон, во время душа и переодеваний, о чём он предпочёл бы забыть. А Сону впервые предстал его взору обнажённым, таким беспомощным и красивым. Он был полнее Рики, но всё уходило не в лишний вес, а в потрясающую, здоровую и невероятно сексуальную фигуру. Его узкая талия плавно перетекала в широкие бёдра, а ноги и руки были не костлявыми, как у Рики, а такими милыми и аппетитными, что не целовать каждый сантиметр тела было преступлением. Скрывать во взгляде желание обладать было уже невозможно, да и ни к чему. Рики чуть отполз назад и опустился на колени меж его ног, пальцами обхватывая основание члена, который без излишней скромности стоял колом, контрастируя с алым лицом смущённого Сону, который уже не знал, куда спрятать глаза. Рики наклонился и взял его в рот. Ощущение было сокрушительным. Сону ахнул, выгнув спину. Горячая, влажная плотность мягкого пространства и, самое главное, этот проколотый язык просто срывал крышу. Металлический шарик скользил и впивался в самую чувствительную часть головки, ближе к уретре, вызывая не просто неистовое удовольствие, а целую симфонию острых, граничащих с болезненностью ощущений. Сону не сдержался и вскрикнул, хватая за волосы, убранные в такой удобный для этого занятия хвост. Рики работал ртом, помогая себе рукой, с такой уверенной и почти профессиональной страстью, что мысль о его неопытности казалась абсурдной. Этот человек, делающий непревзойдённый минет, никогда не спал с мужчинами… Сону бы в жизни не поверил, если бы не знал. Он то глубоко заглатывал, почти до самого основания, чуть ли не лицом впечатываясь в лобковую кожу, то сосредотачивался на головке, играя с ней языком, прекрасно понимая, насколько невыносимо приятные чувства испытывает Сону, задыхаясь. — Рики… Боже, — стонал Сону, уже не помня себя, окончательно потерявшись в этом водовороте чувств. И тогда Вселенная словно посчитала долгом вернуть его на землю и напомнить о неопытности Рики. В порыве неконтролируемой страсти, взяв член в рот слишком глубоко, он слегка прошёлся по нему зубами. Острая, короткая боль пронзила наслаждение, заставляя Сону рвано выдохнуть и непроизвольно дёрнуться. Рики тут же отстранился, его глаза расширились от мгновенного ужаса. Слюна блестела на его опухших губах и лабрете, стекая каплей по подбородку. Это выглядело ужасно развязно. — Прости! Прости, Сону, я случайно, — он прошептал это с такой искренней паникой, что Сону сам потянулся к нему, чтобы успокоить, но Рики уже наклонился обратно, будто пытаясь загладить вину действием. Снова взял глубже, почти давясь, но не останавливаясь. В его горле першило, а глаза слезились, но он настроился идти до конца. Однако Сону не дал ему продолжить, мягко, но настойчиво отстраняя за плечи. — Всё хорошо, всё в порядке… хватит, не нужно больше, — полуголосом настоял Сону, видя, насколько Рики уже раскраснелся и запыхался. Тот позволил отодвинуть себя, его грудь тяжело вздымалась, а кожа на рёбрах при вдохах так натягивалась, что их можно было пересчитать по косточке. Он был весь на взводе, но вдруг, пошатываясь, исчез в дверном проёме, заворачивая на кухню. Через полминуты уже снова сидел рядом, сжимая в пальцах шуршащий квадратик упаковки. Глаза блестели. — Сону, я очень хочу тебя, — без капли стеснения прошептал Рики, наклоняясь к его уху. Сону вспыхнул от настолько нескромного признания и томно выдохнул, когда его мочка который раз была прикушена острыми зубами. — Можно? Всё ещё дрожа от недополученного оргазма и переполненный эмоциями, Сону кивнул. Глубоко внутри он тоже этого хотел, но не рассчитывал на близость, очень боялся случайно навредить ей Рики. Но тот смотрел таким голодным взглядом, что отказать ему было просто невозможно. Да и не хотелось. Но вдруг включилась трезвая, не затуманенная животным желанием часть сознания. — Мне… нужно подготовиться. Просто так будет больно мне и неприятно тебе. Рики задумчиво нахмурился, на секунду опешив, как будто этот маленький нюанс вдруг стал помехой, мешающей им наконец обуздать свои чувства и воссоединиться. Но тут же сбегал в ванную, уже протягивая Сону маленький тюбик. — Крем для кожи после проколов. Там ничего лишнего в составе, он заживляющий, — Сону посмотрел. Это было что-то типа бепантена. Лучше, чем ничего. По крайней мере, он безобидный и скользкий. Сону вдруг почувствовал прилив жгучего стыда. Делать это самому, на глазах у Рики… было бы не то чтобы прям комфортно. Но и позволять ему, в таком возбуждённом и взвинченном состоянии, делать это без опыта, тоже было страшно. — Отвернись, — тихо попросил он. — Не смотри, мне неловко. Рики замер, но на его лице не успела проскользнуть и тень обиды. Он не отвернулся, а просто припал к его губам и закрыл глаза. Сону отвечал на поцелуй, глядя в лицо напротив — Рики действительно не подглядывал, его ресницы плотно припали к коже под глазами, не размыкаясь. Так было даже лучше, потому что эти ласки помогали расслабиться. Сону, всё равно краснея до корней волос, нанёс крем на пальцы и начал осторожную, неловкую подготовку, проникая в себя сзади. Было немного неудобно, странно и стыдно, но Рики безропотно и лениво его целовал, позволяя прикусывать свои губы, и лишь сбитое дыхание выдавало его нетерпение. Стоны растворялись прямо в поцелуе. Закончив, Сону лёг на спину, сведя ноги. Он чувствовал себя невероятно уязвимым, обнажённым не только телом, но и всем своим нутром, поэтому инстинктивно прикрывался. Рики открыл глаза, и в его взгляде вспыхнул новый, ещё более жадный огонь. Он порывисто порвал упаковку и раскатал презерватив по своему члену, смазал тем же кремом и приблизился, кладя руки на согнутые колени, сведённые вместе. Заглянул прямо в глаза, безмолвно спрашивая: «Раздвинешь ноги?». Сону всё понял без слов, смущённо разводя их в стороны, и это было преодолением последней преграды. Теперь ничего не могло остановить невыносимое желание стать ещё ближе. Рики последний раз отодвинулся, чтобы взять ещё одну подушку и подложить под поясницу Сону, приподнимая его бёдра. Вопросов к его «неопытности» добавилось приличное количество. Хотя, чему удивляться, если в интернете есть целые каталоги с подобными видео… Но факт, что он в теории мог такое смотреть, совсем не сочетался с его образом, и Сону предпочёл об этом не думать. Сейчас было немножко не до подобных мыслей. Рики пристроился между его разведённых ног, направил себя и вошёл. Сону резко выдохнул, вцепившись пальцами в матрас — боль была острой и режущей, несмотря на подготовку. На мгновение Рики замер, его лицо исказилось от смеси наслаждения и сосредоточенности. — Тесно… — прошептал он хрипло, поглаживая чужие мягкие бёдра, — очень узко. Рики ни за что бы не признался, что гримаса Сону — его вытянутые в тонкую нитку губы, выпирающий из них лабрет, проступающие от стискивания зубов скулы и сошедшиеся к центру брови — невероятно радовала его. Он успокаивал его поцелуями, шептал просьбы расслабиться, впивался губами в тонкую кожу шеи, спускался к соскам, но глубоко внутри сходил с ума от счастья. Боль означала, что Сону ему не изменял, хоть тогда они и не были в отношениях. Он не спал ни с кем, будто хранил верность. Это осознание будоражило. На трезвую голову мысль показалась бы совсем отбитой, но они оба были пьяны друг другом, и фантазии Сону были не невиннее. Рики начал двигаться. Сначала медленно, как бы устанавливая ритм, а затем всё увереннее, глубже, быстрее. Со стороны это было совсем не похоже на первый для них вдвоём неопытный секс, а скорее больше на завоевание, обладание, доказательство того, что они сейчас здесь одни, только друг для друга и имеют право на близость. Каждый толчок соединял их воедино, укреплял связь. Рики, не переставая жадно вбиваться меж влажных бёдер, наклонялся и припадал губами к соскам, посасывал их и кусал. В его голове проскользнула шаловливая идея однажды проколоть их. Уговорить Сону на такую авантюру, ведь это добавит ещё больше чувствительности… Дыхание срывалось на хрип. Сону сначала плакал от боли, но постепенно она начала смешиваться с чем-то другим. С пронзительным чувством соития, объединения и ненасытности, которого никогда не испытывал прежде. Для них с Сонхуном секс стал чем-то вроде супружеского долга: тот был слишком уставший после работы для таких жарких страстей, поэтому всё всегда происходило очень медленно, даже лениво, Сону просто выполнял обязанность хорошего парня, принимая и доставляя удовольствие тому, кто работал за двоих. Как бы грязно и низко это ни звучало, но именно близости у них не было давно, все чувства стали привычкой и какой-то вымученной необходимостью. Сону со временем настолько этим насытился, что даже перестал доводить себя до финала. Согласился играть в одни ворота, лишь бы задобрить, дать желанное и убежать рисовать. Рики был страстным и по-юношески прямолинейным, горячим. Но в этом была какая-то понятная и правильная честность, никаких подтекстов и намёков уже давно не осталось. Сону обвил его шею, притягивая к себе, отвечая на поцелуи и цепляясь зубами за вертикальный лабрет, специально оттягивая и наслаждаясь тем, как шарик впивается в чужую губу, не имея возможности выскользнуть. Утягивал Рики с собой в волну удовольствия. Прошлое и будущее были просто событиями, а они находились где-то между, где не существовало никаких болезней и трудностей, не тяготили никакие проблемы. В голове был лишь Рики, нависающий сверху, весь потный и разгорячённый, глубоко внутри него. Это было одновременно страшно и прекрасно. Сону даже не знал, что умеет так стонать, из него выбивали весь воздух, взамен заполняя теплом. Это ощущение было до безумия правильным и ясным, будто они были созданы для того, чтобы найти друг друга и воссоединиться. Чувство наполненности просто лишало рассудка, действовало как наркотик. Сону дурманила сама мысль, что когда-то они ходили по одной земле, будучи незнакомцами, а теперь этот «незнакомец» дарил ему любовь, не давая ни шанса улизнуть. Вдохновение нахлынуло на него, как цунами, хотелось зарисовать этот момент. Было интересно, как это выглядит со стороны, возникло желание попробовать передать красоту обнажённого тела Рики карандашом, старательно выводя каждую линию, делая тень под каждым выступающим ребром. Никогда прежде потребность творить не била такой рвущейся наружу силой. Рики кончил первым, закатывая глаза, с низким, сдавленным стоном, глубоко входя в него до самого основания и замирая в судорогах наслаждения. В моменте он подумал, что больше всего на свете сейчас хотел бы сделать это без защиты, заполнить Сону собой до конца, ведь они оба здоровы и имели все справки. Но он отмёл эти мысли в сторону, окончательно опустошая голову. Заметив, что до финала дошёл только он, внезапно возобновил ритм, вбиваясь куда-то глубоко, чуть правее, в то место, стимулируя которое, заставлял стонать Сону особенно громко. Рики накрыл рукой его член и стал помогать ему дойти до оргазма, активнее входя и задерживаясь глубоко внутри, подстраивал движение ладони под ритм толчков. — Не трогай, — попытался убрать его руку Сону, сгорая от неловкости, но Рики продолжил, только укрепляя настырность движений. — Я хочу, чтобы тебе тоже было приятно, — до невозможности честно и просто ответил он. Сону хватило пары минут: он дошёл до оргазма, когда Рики резко вбился в нужное место. Спина выгнулась натянутой струной, и он излился прямо ему в руку. Не было сил даже умирать от стыда, потому что сейчас сознание находилось где-то в космосе — давненько секс не вызывал такой эйфории. Тепло разлилось по всему телу, наполнив его до краёв. Рики оставил Сону в этом космическом экстазе приходить в себя, а сам слегка убрался, выбрасывая контрацепцию и вытирая руки. Потом просто рухнул на Сону всем своим небольшим весом, целуя в шею, плечо и бормоча что-то бессвязное и счастливое на японском, из чего получалось разобрать только «я тебя люблю», «так хорошо» и «спасибо». Он был липким, горячим и таким живым, всё не мог успокоиться и выводил пальцами узоры на шее Сону, проходясь по алеющим засосам. Они по очереди приняли душ, переоделись и снова завалились на футон. Время только шло к вечеру, а уже ужасно хотелось спать. После нескольких минут умиротворённой тишины, Рики заговорил быстрым, переполненным энтузиазмом голосом: — Нам срочно нужно уехать. В Японию. Вместе. У меня там… побольше связей, я кое-кого знаю. Мы сможем начать всё с нуля. Ты будешь рисовать, продолжишь бить татуировки, а я… я открою свою студию. Это будет наша общая студия! В Токио. Или в Осаке, где захочешь, можем и в Киото. Лучше в Осаке, да, токийцы сварливые, я их не люблю, ещё и говорок… Назовём её… «Ваби-саби»? Отличное название! Или нет, точно! «Оубаитори»! Символично! Я куплю тебе всё, на что только упадёт твой взгляд в художественном магазине, будешь пейзажи рисовать. У нас поживописнее земли, — всё это было сказано в одном торопливом, бурном потоке эмоций. Рики тараторил и запинался, глотая слова, как ребёнок, желающий рассказать сто историй за минуту и забывающий при этом дышать. Он всё не мог перестать делиться планами. — Надо найти билеты. Ты сможешь этим заняться? Или давай я? Когда лучше, давай подумаем… можно и завтра, почему нет! Позвоню знакомому, возьмём кредит и сделаем ремонт в нашем новом салоне. Надо только с арендаторами поторговаться… Сону, всё ещё находясь в полудрёме от усталости и пережитого, медленно открыл глаза. Он повернул голову, глядя на сияющее лицо Рики, и попытался собрать воедино весь сказанный поток слов. — В Японию? Рики, о чём ты? Какой кредит и билеты? — опешил он, хмурясь. Надеялся, что тот просто шутит, но лицо Рики становилось только серьёзнее. — Как минимум, у меня здесь квартира, друзья… да и я всё ещё числюсь в универе, там все мои документы. Я не могу просто взять и улететь, это абсурд. — Почему? — Рики приподнялся на локте и его брови сдвинулись. В глазах тут же вспыхнуло раздражение. Ему хотелось всё здесь и сейчас. — Что тебя тут держит? Унылые стены города, за которыми не слышно моря? Грязный воздух? Экономика, которую ты ненавидишь? Сону, мы можем улететь от этого всего, стать свободными, зажить наконец-то! Тон Рики пугал. Его нежность, активность и добродушие со скоростью света перерастали в раздражение. Голос лишился ласковой интонации, теперь звучал обиженно, с явной претензией. Сону сильно удивился такому перепаду настроения, но хотел думать, что это просто человеческий фактор, а не… — Рики, давай поговорим об этом чуть позже? У меня прям глаза слипаются. Может, просто поваляемся? Или, хочешь, приготовим что-нибудь… — Почему ты меняешь тему? — искренне удивился Рики, глядя с упрёком. — Ты не слушал меня? — Слушал. Но тебе не кажется, что… стоит немного повременить с этим? — Сону уже не знал, как сказать это деликатнее. Попросить охладить свой пыл и подумать рационально. — Сону, нам надо поторопиться! Вдруг все билеты раскупят или аренды хорошей не останется. Мы должны как можно скорее улететь, нельзя бояться перемен, они необходимы! — Да пойми же ты, это дело не одного дня. Нужны деньги, виза, планы… — Сону пытался говорить мягко, убаюкивающе, но в его груди постепенно затягивался узел ледяной тревоги. — Планы! — Рики фыркнул, вскакивая с футона. Он начал метаться по комнате, активно жестикулируя. — Вот тебе мои планы: улететь отсюда, открыть свой салон и больше никогда не работать в найме. Я не могу здесь больше оставаться, я хочу домой. И ты должен улететь со мной. Если ты меня любишь, — он добил последней фразой, сказанной ультиматумом, как глупая манипуляция. Сону присел на матрасе, натягивая на себя одеяло. — Я тебя люблю. Но это не значит, что я могу бросить всё за секунду. Это безответственно. И… ты сейчас не в себе, Рики, неужели сам не понимаешь? Ты в мании. Давай обсудим это, когда ты придёшь в себя. Сону упомянул расстройство как можно осторожнее, но это было ошибкой. Рики замер как вкопанный. Всё его сияющее, счастливое безумие схлопнулось, сменившись мгновенной, ледяной яростью. — В мании? — повторил он тихо, опасно. — То есть, я наконец чувствую себя живым, а для тебя я просто «в мании»? — Не переворачивай всё с ног на голову! — уже не сдержался Сону. Он не мог не нервничать, когда на него нападали с таким рьяным раздражением. — Это всё очень хорошо, но ты сейчас не в себе… Не надо так злиться, успокойся, ты же не был таким. — А каким я был? Таким, что не мог открыть глаза и собрать себя с пола? Я таким тебе нравлюсь? — уже открыто плевался ядом Рики, не сдаваясь на мягкие попытки Сону не доводить всё до конфликта. — Тебе нужен такой парень, который не будет возникать лишний раз? Или по Сонхуну уже соскучился? — Ты совсем больной, что ли? — поморщился Сону, не в силах глотать порцию оскорблений. Рики перешёл черту и теперь ударил под дых, давя на свежие раны. — Совсем растерял свою японскую, блять, вежливость? На каком языке с тобой разговаривать? Ни на каком ты меня услышать не можешь! То лежишь, как труп, то сияешь хлеще новогодней ёлки. Какие с тобой можно строить планы, если тебя швыряет туда-сюда? Рики отшатнулся, будто его ударили по лицу. А Сону наконец высказал то, что его беспокоило. В не самой лучшей форме, но он всё равно больше не мог держать это в себе. Вопреки всем здравым доводам, мания, эта упругая и неукротимая энергия, не давала отступить, превращая боль в гнев. — Всё, наигрался? Устал от меня? Захотел обратно к Сонхуну, в его надёжные руки? Так и скажи! — Да что ты заладил! При чём тут он?! — голос Сону наконец сорвался, прорвав ледяную плотину самообладания. Он встал лицом к лицу с Рики. — Я здесь сейчас с тобой стою! Бросил его, нет больше Сонхуна! Так за него цепляешься, хотя он тебе ничего не сделал. Хватит себя как ребёнок вести! Ты в своём уме вообще? Правда, хуже мальчика обиженного: «Не хочешь в Японию — значит не любишь!» Ты-то, если пожалеешь, останешься дома. А я буду на чужой земле без гроша в кармане! Такие решения не принимают легкомысленно, люди годами планируют переезды… Ты хоть на секунду можешь вылезти из своей головы и посмотреть на реальность? Или только язвить умеешь? Слово «реальность» стало красной тряпкой для Рики. Вся его маниакальная ярость накатила разом, обнажилась та самая незаживающая рана — страх того, что его мир и он сам ненастоящий. — Моя реальность — это я сейчас! А твоя — тогда, видимо, когда тебе удобно любить меня. А когда у меня есть силы чего-то хотеть, когда мне хорошо — тебе страшно. Ты боишься настоящего меня! — Я пытаюсь быть с тобой мягким и терпеливым, но ты меня обижаешь. Намеренно, — раздосадованно ответил Сону, утихомиривая злость. Рики не сдавался на нежный тон. — Зачем? Тебе в кайф в меня ножи кидать? Почему ты это делаешь? — Потому что ты затыкаешь меня и не слушаешь! Как только я чуть активнее мертвеца, тебе это не нравится. Я не ребёнок, чтобы ты так поступал! Или пример берёшь со своего парня-тирана? — Сону потерял дар речи. Он просто ошарашенно уставился на Рики, который счёл необходимым его добить. — Ты не любишь настоящего меня. — Настоящего? — в уголках глаз Сону блеснули слёзы от бессилия, усталости и беспомощности. Это конечная. Голос сорвался на крик. — Какого из? Того, что спит сутками или того, кто хочет набрать кредитов, а потом спрыгнет с моста, когда поймёт, что не справляется с ними? Где тут «настоящий» ты, Рики? Покажи, я поклонюсь ему, буду его любить! А так мы, блять, просто гуляем по краю пропасти и почему-то за то, куда тебе взбредёт шагнуть, ответственен я! Это было слишком честно и правдиво. И слишком больно для Рики, который с трудом выкарабкался из апатии, впав в манию. Он ударил в ответ, снова цепляясь за то место, где у Сону болело сильнее всего. Специально вонзал в него ржавое лезвие ножа и прокручивал изнутри, становясь всё озлобленнее. — А Сонхун не ходил рядом с пропастью, да? — выпалил он, и его губы искривились в безобразной ухмылке. — Уютно было в его клетке? Он тебя хоть иногда выпускал погулять, или ты всю жизнь планировал у него на цепи просидеть, если бы не встретил меня? Он материться-то тебе разрешает? Не боишься сквернословить? После этих слов на него обрушилась оглушающая тишина, как после последнего выстрела. Всё тепло, близость и секс испарились. Сону посмотрел на него незнакомым, чужим взглядом, в котором не было ни любви, ни жалости, ни даже злости. Только холодное, окончательное понимание. — Всё. Достаточно, — тихо сказал он. — Спасибо. Хорошо сказал. Я ухожу. — Уходи! — крикнул ему вслед Рики, захлёбываясь в слезах, которых он так стыдился. — Возвращайся к своему Сонхуну, не забудь рассказать о том, чем ты сегодня тут занимался! — Я, наверное, один этим занимался, да? — с горькой усмешкой уточнил Сону, натягивая джинсы. — Ты так меня осуждаешь, как будто участия не принимал! Сам начал и теперь попрекаешь меня этим… Рики продолжал что-то яростно доказывать, сыпя колкими словами и снова пытаясь вывести на эмоции. Сону уже зашнуровал кроссовки у двери, не глядя на него. Внутри была только пустота и усталость. Он не мог злиться на Рики. В моменте ответил оскорблением на оскорбление, о чём тут же пожалел. С ним нельзя так. Он больной человек. И связываться с ним, похоже, изначально было безнадёжно. Сону уже не мог это выносить и вдруг понял, насколько глупо требовать от него быть нормальным. — Если что — звони, я на связи. Не забудь поесть, ты сегодня даже не завтракал, — он говорил обыденным тоном, словно уходил на работу, и минуту назад не было никакого эмоционального взрыва. — В холодильнике остался суп. На улице очень холодно, если пойдёшь куда, одевайся теплее, — было последним, что Сону оставил в пространстве, прежде чем захлопнуть дверь. Он чувствовал себя ужасно виновато и потерянно, ещё не зная, что испытывал сам Рики. А Рики остался стоять посреди комнаты, только плакать перестал. Слёзы текли по его щекам, но лицо не искажалось в рыданиях. Дрожь тоже прошла. Он смотрел на дверь, как на предателя, отобравшего у него луч света в непроглядной тьме. Маниакальный пожар внутри догорал, оставляя после себя горький, едкий пепел стыда и осознания. И вновь наступила тишина. Та самая, гулкая, звенящая в ушах, от которой не спрятаться. Он медленно сполз на пол, на то самое место, где они совсем недавно любили друг друга, и прижался лбом к холодному линолеуму. Он сделал это. Навредил Сону, чего клялся никогда не делать. Прицелился в самое больное место и выстрелил, потому что был прижат к стенке собственным хаосом в голове. Боль нахлынула удушающим приливом, а все грандиозные планы рухнули, как карточный домик, обнажив голый, уродливый фундамент: одиночество, долги, просроченный рецепт и болезнь, которая только что оттолкнула единственного человека, не побоявшегося рискнуть подойти близко. Доктор Кан отмечал, что в случае Рики слезать с таблеток нельзя примерно никогда. Или хотя бы до конца жизни. Потому что, годами игнорируя болезнь, в страхе слечь в лечебницу для душевно больных, он только усугубил своё состояние. Биполярное расстройство, подавляемое долгое время, прижилось и стало не частью, а самой жизнью. Это означало, что привычные симптомы были видоизменены. Такое встречалось, хоть и редко. Страдающий расстройством не проживал две фазы, как длительные промежутки времени, а утопал в их скоротечности. Апатия могла быстро смениться манией и наоборот, своё состояние предугадать было очень сложно, если не невозможно. Рики грешил и, до ужаса боясь синдрома отмены, стал запивать свой страх алкоголем. Начинал с невинного сидра или пива, а заканчивал чистым соджу, и потом уже неразбавленным ликёром, который Сону не заметил на нижней полке холодильника. Было странно, что такие одиночные пьянки оканчивались не похмельем, а облегчением. Чуть больше суток, а если везло, и пару дней, можно было чувствовать себя здоровым. Потом с двойной силой швыряло обратно. Рики не видел выхода. Знал, что он есть, но продолжал покупать алкоголь с отложенных на чёрный день денег, радуя всех тем, что теперь может угощаться выпивкой, больше не твердя «мне нельзя». А потом сидел и опустошал стакан за стаканом в одиночестве кухни, забываясь и не желая возвращаться к реальности, где он был прокажённым, человеком с клеймом «больной». Рики обязательно расскажет об этом Сону, постарается объяснить. Если тот вообще захочет вернуться. Если после этой перепалки среди обломков осталось хоть что-то целое. А сейчас он не мог усмирить свою часто вздымающуюся грудь. Весь облился холодным потом и боялся. Страшно было представить, какой по масштабу будет следующий сбой в биохимии его больного мозга. Сколько ещё последствий придётся разгребать после очередного взрыва… Мания испепелила все его эмоциональные ресурсы, оставив после себя выжженную, безжизненную равнину, на которую теперь надвигался густой, чёрный туман депрессии. Он знал на уровне инстинкта, что надо быстрее поесть и привести себя в порядок, пока апатия не выбила все силы. Больнее было осознавать, что Рики собственноручно выбрал утонуть в тишине. Сам выгнал Сону, ещё хуже, чем это сделал когда-то Сонхун. Теперь мог вдоволь находиться с «настоящим» собой, которого только что с остервенением требовал признать, и которого боялся больше всего на свете. Болезнь стёрла личность. Рики не помнил, кем он был и не знал, кто он есть. Иногда к лицу была маска молчаливости, мудрости. Иногда курьёзного юмора, сарказма и иронии. В какие-то дни лучше получалось быть открытым и весёлым, простым в своей доброжелательности. Но он гнался за невидимкой, против которого не имел ни шанса, потому что не знал его в лицо. Рики больше всего на свете боялся, что не выкарабкается сам. Попытки узнать себя окажутся тщетными, и он никогда не сможет понять, какой он. Не в мании и не в апатии, а просто как человек. Поэтому не получалось понять, за что вообще Сону мог его полюбить. Какая часть болезни была ему по душе? Даже родители, люди, которые вообще-то должны окружать своего ребёнка заботой, несмотря ни на что, отвернулись от него, не хотели знать. Чего тогда можно было ожидать от вчерашнего незнакомца? Потоки сбивчивых мыслей были хуже пыток. Не напрасно придумали психбольницы. Не по приколу туда людей свозят сотнями, не просто так прикрывают частных психиатров. Рики подумал и понял, что не вынесет нахождения в таком месте. Что угодно, но не сидеть в смирительной рубашке, не быть избитым санитарами за плохое поведение и не пялить часами напролёт за решётку окна, мечтая о свободе. Мысль о смерти и то ощущалась спокойнее, от неё в груди разливалось тёплое умиротворение. Есть ли вообще смысл за что-то бороться и мучиться, если за ним теперь нет ничего? Ни дома, ни родни, ни любимого человека. Ноги сами повели в ванную. Но бритву он не нашёл.

***

Когда дверь лифта закрылась, отрезав от этажа, той двери и того человека, Сону прислонился к холодной металлической стенке и выдохнул. Дрожь, которую он сдерживал внутри, вырвалась наружу — мелкая и неконтролируемая. На него тут же накатило тошнотворное чувство вины, перемешанное с тихим ужасом от собственной глупости. Что он наделал? Накричал на человека, который болен, который себя с пола поднять не мог почти неделю. Ответил жестокостью на жестокость, злобой на боль, которая была симптомом, а не настоящим намерением. Он стал тем, кого боялся: человеком, который видит в Рики в первую очередь диагноз, а уже потом — личность. Проиграл. И за этой виной, как тень, подполз второй, ещё более страшный вопрос: зачем вообще нужно было всё это начинать? Он, умный и осторожный Сону, который годами выстраивал свою жизнь кирпичик за кирпичиком, полез в эпицентр взрыва и удивился, что от его постройки остались руины. Смешно. Бросил стабильность, чтобы стать спасителем, тем, кто сможет изменить человека. Проще говоря, наивным идиотом. Потому что такое работает в турецких мелодрамах, а не в реальной жизни. Нельзя поменять человека, легче поменять человека. Он вытер ладонью лицо, будто хотел стереть с себя и следы прикосновений Рики, и этот стыд. Но шея предательски горела огнём, и Сону наматывал на неё шарф, радуясь своей страсти кутаться как капуста в слои одежды зимой. На улице уже начинало темнеть, и фонарь отбросил на асфальт его длинную, искривлённую и одинокую тень. Второй не было. Силуэта переплетённых пальцев на снегу не появилось. Механически, почти не глядя, Сону достал телефон из кармана куртки. Не было моральных сил даже ругаться на систему за то, насколько неудобно пользоваться телефоном, держа только в левой руке. Все иконки, плашки и функции располагались справа. Он просто спрятал ладонь обратно в карман от мороза, переложив устройство в правую. Всплыло несколько уведомлений из разных приложений и чатов, среди них затерялось одно от Сонхуна. park.sunghoon1: Привет. Извини, в последний раз побеспокою. Сможешь сегодня забрать свои вещи? Чем раньше, тем лучше. Боюсь, потом может быть неудобно — у меня много работы, могут быть командировки. Сону прикусил губу. Сердце кольнула мысль, что Сонхун, наверное, уже собрал все его вещи в коробки и пакеты и выставил у двери. Это было правильно, но всё равно болезненно к осознанию. Сону был виноват перед обоими. Перед Сонхуном за то, что начал изменять раньше того, как они расстались. Перед Рики за то, что пообещал спасти его и не смог, не выдержал испытания болезнью и сбежал. Мастерски оставил грязные следы в судьбе двух, ни в чём не провинившихся парней. Он медленно, замерзающими пальцами, набрал короткий ответ. kim.seonwoo: Хорошо. Буду через час Без всяких привычных «извини», «спасибо» и глупых смайлов. Эмоций уже не осталось. Вина и тоска образовали внутри тяжёлый, холодный ком. Он сделал свой выбор и хотел надеяться, что испортил жизнь только себе. Очень хотелось верить, что и у Сонхуна, и у Рики всё наладится. Они оба этого заслуживали. Сону мысленно просил прощения у мира за то, что он продолжает существовать. Это так неправильно: портить всё, к чему ни прикоснёшься и занимать чьё-то место на земле. Он попытался представить, кем он был до встречи с Сонхуном и понял, что никем. Зелёным перваком, который отчислился бы и сидел на кассе в магазине, мечтая поскорее прийти со смены, лечь и умереть. То, что зажиточный старшекурсник, Пак Сонхун, вообще обратил внимание на неловкого мальчика с большими, смеющимися глазами, было несказанным везением. Которое Сону посмел принять за данное, не оценить. Правильно ведь говорят, что не потеряв однажды, не осознаешь ценность. А до встречи с Рики был бесполезным звеном, не имеющим применения нигде. Постепенно бы заработался на благо чужого бизнеса, забил бы на рисование и потерял важную часть себя. Так, как это случается с бесчисленным количеством загубленных творческих судеб. Скоро он доберётся до Сонхуна, а пока изо всех сил надеялся, что тот разрешит ему просто забрать вещи без всяких пугающих воображение глупостей.