OUBAITORI

Сону не задержался, смог доехать ровно за час. И трамвай приехал по расписанию, и быстро доставил до нужной станции, и метель не бушевала — на дороге к Сонхуну никаких препятствий не было. Всё казалось таким незнакомым и до боли узнаваемым одновременно. Звониться в дверь квартиры, где он когда-то жил и называл это место домом, было мучительно. Судя по тому, что никто не открывал, замок изначально не был заперт. И действительно — ручка легко опустилась, пропуская внутрь. Сонхун словно не хотел его видеть лишний раз, сидел и работал на кухне, предоставляя спальню и гостиную для сбора вещей. Сону не стал ничего спрашивать или уточнять, просто разделся, взял любезно брошенные пустые сумки в прихожей и поплёлся в комнату. Проходя мимо зеркала, он замер, всматриваясь в отражение: шея багровела от ярких следов, оставленных зубами, и морем засосов. В контексте ситуации это выглядело просто мерзко и очень дёшево. Как жалкая попытка отомстить или показать, что он уже перешёл черту с кем-то другим, будто назло, в качестве бунта. Кто ж мог знать, что они вдвоём способны увлечься настолько. В таком случае, своенравное поведение Сонхуна было только кстати. Хотелось надеяться, что он вообще не пожелает пересекаться и не увидит этого кошмара. Сону внутренне всё ещё не мог успокоиться. В голове обрывками фраз пролетали слова, сказанные совсем недавно, но одновременно будто и очень давно. Как он назвал Рики больным, как тот щерился, подобно разъярённому животному, как они убивали друг друга словами, а потом разминулись. В грудь укололо осознание, что та встреча вполне могла быть последней. В шкафу лежали аккуратно сложенные свитера, пахнущие дорогим кондиционером для белья. Неужели Сонхун перестирал всё это и перебрал… зачем? Совсем заняться нечем было, видимо. Упаковывать три года жизни в сумки было не шибко приятным сердцу занятием. Но сложив всю свою одежду, Сону понял, что это лишь начало. Следы своего присутствия он забрал, а теперь предстояло разобрать все разделённые на двоих воспоминания. На тумбочке лежала недочитанная книга. Стоило Сону засмотреться в книжном магазине хоть на что-то — Сонхун тут же покупал это без вопросов, радуя своего парня такой, на его взгляд, мелочью. Сам он не был охотником до художественной литературы, его куда больше увлекала научная, по типу монографий и академичек. Но это вовсе не означало, что он был против читательских вкусов своего парня. В их рутину уже вошли обязательные пересказы в мельчайших подробностях, благодаря которым Сонхун знал сюжеты книг Содзи Симады чуть ли ни наизусть. Сону хмыкнул, интересно, было ли внезапное увлечение японской литературой неким предзнаменованием… Один на двоих крем для рук, парфюм, стоявший вперемешку, раскиданные по столу тетради, среди которых завалялись даже принадлежавшие Сонхуну, со времён его учёбы, как образцы, помощь в понимании материала. Собирать всё это было тяжело. В ванной все вещи по типу полотенец, держателей, полочек и мыльницы были либо прикольными, заказанными из Китая, либо парными. Вряд ли серьёзный Сонхун когда-нибудь сам купил бы занавески с милейшими рисунками или коврик в форме толстого кота. Живи он один, его квартира была бы похожа на строгий офис. Именно Сону умел создавать в доме уют, заполняя пространство особым трепетным комфортом, покоем. Он забрал свою зубную щётку, оставляя вторую, на которой была нарисована половинка сердца, в одиночестве. Изначально казалось, что собрать своё барахло — дело пяти минут. Может, оно и так, но это не отменяет факта, что Сону пришлось пройти их путь снова. Вспомнить каждый момент совместной жизни и внутренне вздрогнуть. Сонхун, наверное, не запаковал и не вынес вещи сам, потому что у него рука не поднялась собственноручно стирать пыль их общего, когда-то бывшего привычным быта. Тяжелее всего стало, когда Сону добрался до гостиной. Огромный стеллаж был уставлен книгами, чёрт с ними, но на одной из полок стояла совместная фотография. На ней Сонхун стоял в академической мантии, длинном чёрном халате, а на голове у него смешно красовалась конфедератка, квадратная шапочка с кисточкой. Рядом, прижавшись к нему, стоял Сону, просто в белой рубашке, с широченной улыбкой на всё лицо. В тот день Сонхун выпускался, и они уже начали близко общаться, ещё не начав отношения. Им предложили сфотографироваться вместе на память, даже не подозревая, что связь они не потеряют, а укрепят. Сонхун не сразу признался, что этот снимок был для него очень ценным, и он подолгу мог всматриваться в их горящие глаза и полу-объятия, когда они ещё не знали, что полюбят друг друга и через что им предстоит вместе пройти. Пусть эта фотография остаётся у него, Сону не мазохист, чтобы забирать такой острый осколок прошлого. Тем более фотка красуется на сайте вуза с глупой подписью «Забота выпускников о первокурсниках» или что-то такое. Помозолить ею глаза можно в любое время. Чонвон вот, на веселе только так посещал страничку факультета ради этого снимка, чтобы знатно посмеяться. Сону и сейчас был похож на школьника, а на первом курсе вообще как ученик средней школы, особенно на фоне взрослого Сонхуна. А рядом с рамочкой стояли две кружки, ударившие посильнее фотографии. Они были слеплены на керамическом мастер-классе, где Сону мечтал отметить свой день рождения, но Сонхун посчитал это не слишком грандиозным подарком для такого праздника и отвёл туда без повода. Они до сих пор стояли на своём месте, покрывшееся пылью, но всё ещё прижавшись друг к другу, как в день, когда их принесли. Слепленные из глины, кривоватые, но особенные и драгоценные чашки, расписанные красками. У Сону вышло очень даже симпатично: он прилепил к краю два ушка и раскрасил кружку в Тоторо. У художника не могло получиться некрасиво, как вечно говорил Чонвон, даже без опыта вышло очаровательно. А Сонхун сварганил что-то косое и поплывшее, больше похожее на салатницу с ручкой, и краски у него потекли, но он точно вывел огромное красное сердце по середине. Сону в тот момент умиляло именно то, что рядом с ним серьёзный парень, который, казалось бы, в жизни сам подобным заниматься не станет, становился таким дурашливым. С сосредоточенным лицом выводил линии кисточкой, чем очень смешил и забавлял. Сохраняя невозмутимую физиономию, лепил из глины, слушал про книжки, сопровождал в магазины всяких фигурок и игрушек, даже в кино ходил на всякий бред. Потому что этого хотелось его возлюбленному. Рядом с ним, Сонхун становился человеком, а не офисным работником. Но таких моментов с каждым годом становилось всё меньше, близость всё равно начинала ускользать, что мучило тогдашнего Сону. А сейчас он держал в руках эти кружки и просто убивал ими себя. В центре кривого сердца были иероглифы имени Ким Сону. Сентиментально для руководителя экономического отдела. Глина была прохладной, шероховатой под пальцами в местах, где когда-то не дотёрли. Сону бы даже не понял, что стоит с этими чашками в руках уже несколько минут, не двигаясь, если бы не почувствовал внезапное касание на плече. Вздрогнул, но сил отдёрнуться не было. Настолько ушёл в себя, что не услышал чужих шагов. — Что ты тут делаешь? — тихо спросил Сонхун, тоже обращая взгляд к керамической посуде. Голос был хрипловатым, не таким официальным, как на встрече в кафе. «Убиваю себя, не видишь, что ли?», — хотелось съязвить Сону, но он только покачал головой, сжимая губы в тонкую полоску, и дал волю нахлынувшим эмоциям, которые уже текли горячими каплями по его щекам. Хотелось собрать в кучу и вырвать из себя эту излишнюю чувствительность. Гиперэмпатичность никогда не доводила до добра, Сону мечтал быть непоколебимым, страдал от глупости своих же эмоций. Стереотип о том, что мужчинам не свойственно плакать, давно изжил себя, и, вроде как, сентиментальность давно нормализовалась в обществе, но расстраиваться из-за каждой мелочи было тягостно для него самого. Сонхун просто обнял его. Крепко и как-то совсем не по-дружески — чересчур чувственно. Так, как обнимал в самом начале их пути, когда мир казался логичным и безопасным, а будущее — выстроенным в чёткую, понятную линию. Сону не оттолкнул, но не прижимался и не отвечал на это прикосновение. Так же, как и Рики не обнимал его в ответ во время отчаянных попыток быть к нему ближе. Может, Сону вовсе и не влюблялся в другого? Просто приелось всё, наскучило, осточертело — так ведь бывает с любым. Рутина всегда подталкивает к странным решениям, возникает потребность как-то разнообразить серые будни. А Рики лишь попался под руку, причём очень неудачно. Может, там и не было любви. Какая может вспыхнуть любовь к человеку, которого едва знаешь… Вот Сонхун, с ним всё ясно, три прожитых бок о бок года, много воспоминаний, запечатлённых даже в материальных вещах. Каждая мелочь в квартире была доказательством правдивости их связи, а, в случае с Рики, всё пережитое казалось миражом. Очень странной, бредовой и смутной галлюцинацией. Они ведь вместе то выпивали, то просто были не в себе. А с Сонхуном Сону не пил ни разу, даже не позволял себе заикнуться об алкоголе. Как-то не в его стиле было грешить подобным. Он не позволял себе лишнюю каплю спиртного даже на корпоративах, что уж говорить об обычной жизни. Рики казался глотком свободы, чем-то запретным, оттого и притягательным. Потому, убеждал себя Сону, он и повёлся на него. Наделал глупостей, напридумывал ерунды, а по итогу остался ни с чем. Держал в руках две кривые чашки, а сам находился в объятиях человека, который не страдал психическими отклонениями и не вертел своей жизнью, как ему вздумается, в поисках чего-то изначально несбыточного. Он был прав во всём. Обучение татуировке в случайной подворотне не шло рядом с дипломом из сеульского вуза. — Может, останешься? — прошептал Сонхун ему в волосы, гладя по спине. — Возвращайся домой. Сону не ответил. Но он позволил Сонхуну взять у него эти чашки и поставить на место, усадить себя на диван и принести воды. Это было скорее инерцией, когда устаёшь бороться и просто скатываешься по наклонной. — Я не пойду в универ, — тупо сказал Сону, глядя в стену. — Вообще не пойду. Ни завтра, ни через неделю. Он ждал возражения, привычной лекции о будущем, ответственности и маминых ожиданиях. Тогда было бы проще найти повод уйти, окончательно рассорившись. Но её не последовало. Сонхун просто кивнул, сев рядом, но не осмеливаясь касаться. — Хорошо, — спокойно ответил он, будто уже давно свыкся с этим фактом. — Я говорил с деканом и попросил оформить для тебя академический отпуск. Сказал, что у тебя обострилась апатия после… — Сонхун замялся, не в силах тормошить незажившую рану Сону, — тяжёлых событий жизни. Без справок и прочего разрешили, всё оформили, потому что я близок с ними, как лучший выпускник, сам понимаешь, — он вновь тревожно соскочил с делового тона. Это было так необычно, неужели он настолько сейчас боялся потерять Сону, что тщательно подбирал слова. — У тебя будет время подумать, решить, что делать дальше. Не торопись, я буду рядом. Сону повернул к нему голову, с трудом отрывая взгляд от пола. Потрясающе. Та самая, уступка, о которой он мечтал годами. Только вот, немного запоздавшая, она пришла тогда, когда ему уже было всё равно. Можно было бы обойтись без всех ошибок и боли, если бы Сонхун заглянул чуть дальше своего эго немного пораньше. — И что мне делать? — спросил Сону без выражения. — Что захочешь. Можешь… рисовать, искать себя, — Сонхун произнёс это с усилием, будто слово «рисовать» резало его принципы. Да и «искать себя» тоже против его убеждений, но сейчас он думал не о себе. — Я просто не хочу тебя терять, Сону. Из-за таких глупостей. Сону не был готов к такому. Стало не по себе: Сонхун натурально унижался перед ним. Раньше сильно раздражало то, что он не осторожничал в выражениях и активно провоцировал на конфликты, пытался вбить в голову какие-то свои единственно верные смыслы. А теперь становилось погано на душе от того, что Сонхун взвешивал каждое слово, всматривался в малейшее движение и старался не выводить его из себя. Как обжегшийся однажды теперь дует на холодное, так и он сглаживал острые углы по максимуму, лишь бы Сону не подорвался и не ушёл навсегда вместе со своими вещами. От такого хода в их странной игре стало не по себе. Сонхун стал играть против правил, меняя свою стратегию. Тогда Сону не оставалось ничего, кроме как сделать ход конём и выстрелить шокирующим признанием. — Я изменил тебе. Встречался и спал с другим. — Вижу, — выдохнул Сонхун. Попытки провоцировать напропалую прошли сквозь него, не задев. Он не мог перестать прожигать взглядом багряные засосы на шее, но не вспыхивал, как точно сделал бы раньше. Просто отлепил от чёрной футболки Сону длинную волосинку со светлым концом и отбросил с пренебрежением, отправляя на пол. Тут же вытер свои пальцы о ткань домашних штанов, будто испачкался. Было до тупости очевидно, кому она принадлежала, когда у обоих короткие чёрные волосы. — Я бы голыми руками убил его, ненавижу японцев, — поморщился он. — Но всё равно ужасно тебя люблю. Хоть и сам себя не понимаю. Ты топчешь моё сердце, а я не могу тебя отпустить. — Тебе всё же стоит проработать это. Может, к психологу сходить. Станет полегче, у тебя ещё вся жизнь впереди, — как-то невпопад ответил Сону, чувствуя, что после всего этого любовного треугольника им всем одна дорога в дурку. — Я работаю в поте лица не для того, чтобы обеспечивать психологов… — с неприязнью процедил Сонхун, всю жизнь высмеивавший «мозгоправов», — да и я не душевнобольной, чтобы к ним ходить. Ты так говоришь, как будто умирать собрался завтра. У нас обоих всё впереди, ты вообще только вчера школу окончил. Или заразился японской меланхолией? — Я его очень люблю, — до Сону уже не достучаться, все мысли были лишь об одном. — Он мучается расстройством, мне так его жаль. — У меня с тобой тоже одни расстройства, почему ты не жалеешь меня? — Сонхун спросил это не с вопросительной интонацией, а с принятием, словно уже смирился с тем, что его парня тянуло в другую степь. Но даже такой отвратительный факт уже не смущал его, он не мог нарадоваться тому, что Сону снова сидит перед ним. Уязвимый и поникший, он никогда не сопротивляется, что бы ни происходило, чересчур глубоко уходит в себя. Это может сыграть на руку, поможет уберечь его от необдуманных решений. — Впрочем, неважно. Сону, не уходи. Разве я сделал недостаточно? Ты же тоже не сможешь без меня, по одному хуже, чем вместе. Сону долго молчал. Эти слова должны были тронуть его до глубины души, ведь Сонхун не то, чтобы часто говорил о своих чувствах. Но ему было всё равно. Словно у отношений уже давно истёк срок годности. На секунду Сону представил себя в старой квартире: в одиночестве, без денег и диплома, зато с кольцом в губе. Прикусив металлическое украшение зубами, как всегда запрещал делать Рики, он сдался. Слишком сильно давили общественные убеждения о жизни в достатке и стабильности. — Ты прав, — наконец сорвалось с его губ, словно в тишине рыбалки крючок наконец задёргался. — Нужно было вернуться домой… а не устраивать погоню за идиотскими мечтами. Извини, я так запутался, я ничего уже не понимаю… Прости меня. Сону произнёс это настолько опустошённо, как будто стоял перед руинами всего, что построил Сонхун. Он слабо сжимал и разжимал кулаки, в попытке удержать хоть какое-то понимание ситуации. Всё настолько перепуталось и слилось в единый странный период, что разобраться в этом, сохранив здравый рассудок, казалось невозможным. Сонхун же оставался невозмутимым и добрым. Не ругался, не кричал и даже косвенно не обвинял ни в чём, покорно принимая всё то, что успело случиться. Для него было главным, что, нагулявшись вдоволь, Сону вернулся домой. Близкий друг Сонхуна со старшего курса, заметив, как он засматривался на первашей, предупреждал, что не стоит туда лезть. «Эти не остепенятся, пока не нагуляются, каким бы строгим ты ни был. Сам пытался завязать что-то серьёзное с девочкой с архитектурного, но её тянуло в клубы, к «лучшим друзьям» и в бары. Вроде несколько лет разницы, а ощущается. И не факт, что они нагуляются и вернутся. Можно только интрижки ради, но ты ж серьёзный». Сонхун знал, что Сону не такой, не станет кутить. И первые три года он действительно был послушным, пока ему не снесло крышу. Но во всём был виноват мерзкий японец, с которым, видимо, Сону уже порвал, так как огрёб по полной программе. Хотелось думать, что теперь все проблемы, сконцентрированные в лице одного человека, устранились. Сону навсегда вернулся домой. — Всё будет хорошо. Потом разберёшь сумки, давай поужинаем. Ты тоже наверняка голодный. Я так долго ждал тебя. Сону даже смог поесть. Сам удивился, как обыденно сидел за столом, слушал рассказ Сонхуна о какой-то рабочей суете, и вроде всё возвращалось на круги своя… Так, как и должно было закончиться. Но заветный покой не наступал. Сону вообще забыл, когда последний раз чувствовал себя умиротворённо. Все вещи вернулись на свои места, привычная еда из доставки радовала желудок, измученный всякой дешёвой ерундой, а тело вновь привыкало к мягкому матрасу двуспальной кровати. Что-то не так. Всё равно сердце билось беспокойно, резало грудь, пыталось разбить рёбра и прорваться наружу. Сону всё не мог его успокоить. Рики не писал. Чат с ним опустился вниз, новых уведомлений не было. Сону мог набрать его первым… но не стал. Понял, что это и вправду точка в их взаимоотношениях. Ему хватило, он насытился. Добровольно обременять себя болезнью другого человека, которая разрушительно действовала на обоих — плохая затея. От неё стоило отказаться изначально. Если бы Сону сразу знал, что скрытность и загадочность — не шарм, а следствие расстройства, не стал бы открывать этот ящик Пандоры. Задавил бы свою волю и задержался в тот день на учёбе. Никогда не поддался бы импульсу и не ступил за порог салона. Хотя об обучении тату он не пожалел. Сону продолжил день за днём ходить к Джею, возобновив курсы после недельного перерыва. Рука будто даже нуждалась в этом отдыхе. Бить получалось отлично, даже лучше, чем прежде — линии не плыли, контуры выходили чёткими, даже геометрия давалась легче. Рана на ладони от лезвия ножниц затянулась, осталась лишь розовая полоса, которая за пару месяцев пройдёт, если не теребить. Джей не задавал лишних вопросов. Не был в курсе подробностей их взаимоотношений и не хотел углубляться — не его дело. Не спрашивал, почему Сону приходит один, когда выйдет Рики, как он себя вообще чувствовал. Точно чуял, что не стоит это ворошить. В таком темпе пролетела неделя. Очередной ночью, когда Сонхун уже лёг спать после тяжёлых суток на работе, Сону только-только вернулся домой. Помогал с уборкой, мытьём полов в салоне, дабы хоть немного отдохнуть от своих мыслей. Потом покормил кота возле парка, заехал в мамину квартиру за своими художественными принадлежностями, вновь на неопределённое время выключив там свет. Сону тихонько разделся и прикрыл дверь в спальню, не собирался ложиться, но и не хотел тревожить чужой сон. Неприятные флешбеки накатили на него, когда он одиноко сел на кухне. Снова кто-то спит, снова он бережно охранял чей-то покой. Приглушённый свет слегка озарял пустую страницу скетчбука. Сону не мог вывести ни одной линии. Чувствовал себя никчёмным: огромное желание наконец порисовать в свободную минуту столкнулось со ступором под названием арт-блок. Давненько он такого не испытывал, наверное, со времён смерти матери. Подносил карандаш к листу и снова бросал его на стол. Шерстил пинтерест, ловил каплю вдохновения, но она ускользала быстрее, чем получалось набросать хоть какой-то скетч. Бесполезно. И очень обидно: кое-как выкроил свободное время (отнимая его из своего сна), чтобы вот так затупить и потратить его зря. Сону просто сидел на стуле, прижав к себе колени и смотрел в окно, переходящее в кухонный балкон. Тёмно-синее, почти чёрное полотно неба разрезали белые хлопья снега, кружившиеся в беспокойном танце. Он думал обо всём, анализируя жизнь, и ни о чём одновременно. Мысли свелись к тому, что оубаитори не работает. «Не сравнивай себя с другими, выбирай свой особенный путь, ты — слива, они — яблони и абрикосы». Очень удобно для тех, кто просто оправдывает свою несостоятельность, боясь принять поражение. Жизнь не будет ждать пока все «раскроются в своём темпе», потому что она — не сад, а рынок. Тех, кто хватается за стабильность, и ожидает счастье. Что-то сложно припомнить хоть одного богатого художника. Теперь Сону размышлял именно так. Знал, что, оставшись с Сонхуном, он сделал правильный выбор. Его точно ждёт счастье, может, просто не сегодня. И, возможно, не завтра. Внезапно свидание с самим собой прервалось вибрацией телефона. Сону чуть не подпрыгнул и тут же уставился на экран, беря в руки устройство. Мастер Нишимура — входящий вызов Так и был записан этот контакт в первый день знакомства. Даже не поменял имя. Сердце заколотилось где-то в горле, чуть ли не вырываясь наружу. Телефон продолжал звонить. Сону на цыпочках проверил, спит ли Сонхун и, услышав его размеренное сопение, закрыл дверь в спальню и на кухню. Он вышел на балкон, вновь затворив за собой дверь, и принял вызов. Разгорячённое тело обдало приятным холодом. Три запертые двери уж точно должны были обеспечить конфиденциальность. — Сону! — донеслось восклицание голоса, искажённого динамиком телефона. В этом приветствии было столько интонаций одновременно, что можно было и не говорить дальше. Но звонок только начался. — Ты звонишь мне первым, — отметил Сону укоризненно, с интересом всматриваясь в заснеженные крыши домов и облокачиваясь на подоконник застеклённого балкона. — То-то я думаю, чего сегодня снег идёт целый день. Рики колкости не понял или просто проигнорировал, но, наверное, уловил, что Сону был не в духе. Этого нельзя было не уловить, потому что такой неприятный, саркастичный тон, каким он прежде позволял себе говорить лишь с Сонхуном во время ссор, просочился и в их взаимоотношения. — Сону… прости меня. На неожиданную для обоих язвительность Рики отвечал отчаянием. Через трубку было слышно, как он цепляется за каждую секунду их вновь обретённой связи. Похоже, болезнь дала ему передышку, минуту прозрения. Но какой от неё толк, если всё снова скатится к чертям? — Я виноват. Очень… мне так жаль, Сону. Меньше всего на свете я хотел тебя обидеть! — А меня невозможно обидеть, — цинично протянул он в ответ. — Вон, Сонхун на протяжении трёх лет здорово меня обижал, а я сейчас стою в домашней одежде на балконе его квартиры. Хуже собаки, которую пинают, а она всё возвращается, — Сону выдержал паузу, осёкся, почти физически ощутив мерзость от собственной болтливости, которая ещё и приобрела ядовитый тон. Снова ненавидел себя за эту излишнюю откровенность, поэтому раздражённо вздохнул и холодно бросил. — Зачем ты мне звонишь? — Я не разбудил тебя? — Даже если разбудил, чего хотел? Мания отпустила и хочешь вернуться ко мне? — не мог унять свою неприязнь Сону. — Нет, — растерянно прозвучало в трубке. Рики вряд ли ожидал такого отношения, но понимал, что оно в любом случае заслуженно. — Мне очень жаль… Ладно, я понимаю, что ты не хочешь со мной говорить, а извиняться я больше не имею права. Я улетаю в Японию. Сону широко раскрыл глаза, уже не следя за машинами, редко проезжающими по ночному шоссе. Его взгляд обратился в никуда, на две тысячи ярдов, а дыхание выбило из груди. Рики не было рядом, поэтому он не мог видеть истинной реакции на эти слова, получил лишь сухой ответ. — Ясно. — И всё? — А что ещё? — Сону старался звучать равнодушно, но его брови изогнулись от нахлынувшего страха, а сам он не знал, куда устремить взгляд, стал ходить кругами по балкону. Мозг отчаянно искал собеседника. — Ты не хочешь спросить, когда? Почему, навсегда ли… — очевидно, что мысленно Рики добавил ещё один пункт, «не хочешь ли со мной», но он так и остался неозвученным. — Встретиться, проводить, во всём разобраться… Сону вдруг замер и, перестав наматывать круги, вновь уставился в окно. — По-моему, в тот вечер всё стало ясно без слов. Не в чем уже разбираться, — его тон на мгновение растерял язвительность, а взгляд так и не находил опоры. С подрагивающих губ сорвались страшные слова. — Ты прекрасно понимаешь, что, если мы ещё раз увидимся, я либо не отпущу тебя, либо улечу с тобой. А мне нельзя всё вот так бросать, не смогу потом оправдаться никаким расстройством, — Сону уже сдерживал подступающий к горлу ком и десять раз облился потом, хоть на балконе и было холодно. — Я, блять, тебя просто ненавижу. Ты конченный идиот, я всю свою жизнь под откос пустил, встретив тебя! Сону уже понимал, что он на дне, раз перекидывает ответственность на плечи третьего лица в его судьбе. Но не мог по-другому. Рики же только робко улыбнулся в трубку. — Ты Чонвона тоже ежедневно называешь конченным идиотом. И слова ненависти ему высказываешь. Но с ним это, как я понял, любя. — С тобой тоже… — нехотя признался Сону. Рики который раз увидел его насквозь, снова понял все подтексты и неозвученное. — Я думаю о тебе каждую минуту, совсем не могу вытравить из своей головы… — Я тоже. Это мучительно. Но я хотел ещё спросить, — голос вдруг оживился, приобретая потрясённую интонацию, — зачем ты это сделал? — Что именно? Оставил тебя одного во время приступа? Или испортил… — Нет, — перебил Рики, прерывая грешную исповедь Сону. — Выплатил мои долги. Я связался с начальником, он сказал, что всё уже давно оплачено, и я могу идти на все четыре стороны. Когда ты это сделал и зачем? Ещё нелегче: теперь я должен не ему, а тебе! — Ничего ты мне не должен, — буркнул Сону. — Оплатил, когда мы сблизились. Стало тебя жаль. Курсы Джея оказались неожиданно дешёвыми, у меня остались свободные деньги. Я всё равно снял их со вклада, они бы просто обесценились, лежали бы у меня вечность, я бы не осмелился к ним прикоснуться. А так, сделал доброе дело, помог тебе и всё такое. Это не подарок за твои красивые глаза, — вдруг попытался оправдаться Сону, звуча ещё более нелепо и неубедительно. — Так, инвестиция в будущее. Не стал уточнять в чьё. Рики же не унимался: — Самый маниакальный поступок, который я только видел… Ты сумасшедший! — Весь в тебя. — Я не могу так… — выдохнул Рики с горечью, будто ему сжимали горло. — Что я могу сделать для тебя? Как мне расплатиться? У меня нет денег… — Мне не нужны деньги, — небрежно отмахнулся Сону, поражаясь, как много вещей, совсем для того не подходящих, измеряются в деньгах. — Не говори мне, когда улетаешь. Не связывайся больше со мной. И самое главное… признайся во всём своей семье. Расплатишься так. — Я не смогу, — вклинился Рики, но Сону тут же его перебил. — Не спорь. Если благодарен мне, то послушай внимательно. Ты возвращаешься домой, говоришь нормально со своей семьёй и доверяешь им поиск лечения, — ещё раз повторил он. — Пусть запишут тебя к психиатру, что угодно, но не смей забивать на своё состояние. Слушайся родных, врача и чётко следуй предписаниям, не относись ты к жизни так легкомысленно! — на повышенных тонах напутствовал Сону, вновь чувствуя себя хёном. — Если ты любишь меня, то сделай всё, чтобы лечиться, как можно скорее выйти в ремиссию. Считай, я купил тебе счастливый билет, выхватил для тебя второй шанс. Не подводи меня. Сону пробовал все средства: вдруг манипуляция этими несчастными долгами замотивирует его уже взяться за ум. Рики замолчал, послышались тяжёлые всхлипы, но он быстро успокоил надвигающуюся истерику и хриплым голосом робко спросил. — А что будет с нами? — Нам ничего не светит, — прискорбно сообщил Сону, помолчав. — Мне тоже непросто это принимать… но так будет лучше для нас обоих, и ты должен довериться мне, пока ещё чувствуешь то же самое. Рики молчал в трубку около секунды, а может, и целую вечность. Потом тяжело выдохнул и удручённо прервал тишину. — Я, похоже, совсем не создан для любви. Каждая серьёзная связь выходит мне боком. Сону горько усмехнулся, пытаясь подражать Чонвону в высмеивании «сентиментальных соплей». Вышло неестественно. Потому что не над чем потешаться, самому было до умопомрачения тревожно, как бы он ни прикрывался маской равнодушия. — Выйдешь в ремиссию и найдёшь свою любовь, всё у тебя будет. Не ставь на себе крест из-за меня, пожалуйста. Это последняя просьба. — Ремиссия не вечна, — голос Рики дрогнул, был опасно близок к рыданиям. Сдержав слёзы, он смиренно прошептал, давясь своим отчаянием. — Я буду мучиться всю жизнь… У Сону не было ответа на это. Опустил голову, его плечи мелко дрогнули — и он сдался. Перестал противиться своей эмпатичной натуре, и слёзы мягко смыли остатки раздражения и отстранённости с его лица. Тишина в трубке заполнилась их тихими всхлипами. Он не мог не переживать чужую боль. Особенно, если боль не чужая, а человека, которого он успел сильно полюбить за столь короткий срок. Да и «полюбить» звучало пошло в их ситуации. Слишком плоское и клишированное слово для описания всего, что они успели пережить, узнав друг друга. В японском была гораздо более подходящая фраза «恋の予感» (koi no yokan), переводящаяся как «предчувствие любви». Это не любовь с первого взгляда, а скорее осознание неизбежности появления чувств. Когда встречаешь кого-то особенного и чувствуешь, что влюбишься в него. Он вроде кажется обычным, но ворует покой, не позволяя спать и думать о чём-то другом. Ведь ни Рики, ни уж тем более Сону не были ни «соулмейтами», ни невероятно отличающимися от других. Таких, как они, по одной только Корее можно тысячу штук набрать. Но Сону отчётливо помнил то странное чувство, кольнувшее острее иглы в губе, в момент первого столкновения взглядами, побудившее непременно написать первым и сократить дистанцию. Не подчинявшаяся логике связь, красная нить, переплела их очень разные судьбы. Тем более, Сону всю жизнь верил в то, что случайности не случайны. — Ты улетаешь завтра? — Ты же сам попросил не говорить тебе. — Точно, не говори. Просто… виделись мы, скорее всего, в последний раз в тот день. Теперь интересно, последний ли раз мы разговариваем. — Думаю, да, — нехотя подтвердил Рики. — Стоит сделать этот раз последним, если ты хочешь всё закончить. Иначе я не смогу не звонить и не писать. Я вообще не могу понять, как мы после всего можем снова стать чужими друг для друга… — Этого хочу не я. Просто понимаю, что так будет лучше. — Для кого? — Рики не сдержал ошарашенной усмешки. — Для меня — точно нет. Я буду страдать целую вечность и в ней не будет тебя! — Хватит. Я и так мучаюсь… — Сону, давай не побоимся полюбить друг друга? — Рики решился сломать сценарий диалога, пока у них ещё было время. О сожалениях поговорить можно и потом, а сейчас решалась судьба их отношений. — Я… Я клянусь, я стану добрым для тебя. Я ни с кем так близко не общался за последние годы, как с тобой. Я буду бороться с неправильной химией своего мозга, подавлять внутреннюю жестокость, чтобы причинять тебе как можно меньше боли. У меня нет возможности выбирать своё состояние, но, если мы улетим вместе… разве не будет лучше? Я буду лечиться, а ты будешь рядом, мы сможем любить друг друга, как нормальные люди, — Рики говорил спокойно, без излишней возбуждённости и горячности, но Сону молчал. Он выслушал, но ничего не ответил. Поджал губы и только успевал размазывать по щекам слёзы. — Ты мне не веришь? — Я верю тебе, — так же тихо ответил Сону, выделяя последнее слово. — Но я понимаю, что сейчас это говоришь не ты. — Сону, я не в мании! Я же не кричу и не предлагаю ничего сумасшедшего, — голос сбавил обороты, когда Рики понял, что он почти орёт на повышенных тонах и просит о поистине безумных вещах. Он осёкся, как шизофреник, который распознал, что человек перед ним — галлюцинация, симптом болезни. Так же и Рики осознал то, что было страшно принять. — くそっ… — Знаешь, в какой-то момент мне казалось, что я понимаю тебя, — начал вдруг Сону, прерывая молчание. — Смогу примириться с издержками твоего расстройства, но… это слишком сложно. Принять то, что ты вряд ли посмотришь на меня ясным взглядом… тяжело. Заботиться, когда ты без сил, я ещё могу, но твои маниакальные, а порой чересчур спонтанные намерения меня убивают. Я понимаю, что не ты на меня кричишь, говоришь обидное и предлагаешь подобное, но… тогда с кем я вступлю в отношения? Только-только расстался с человеком, которого, как оказалось, я едва знаю, и тут же шагаю в другую крайность… Ты мне небезразличен. Наоборот, я зачем-то слишком сильно тебя полюбил. Так, как любят не друзей. Но я не справлюсь со всем этим и непременно причиню тебе боль в ответ. Я не только чувствительный, но и очень вспыльчивый. У меня тяжёлый характер, не все здоровые люди выносят. А я хочу желать тебе только добра, поэтому прошу меня оставить. Теперь молчали вдвоём. Секунды шли, тариф проматывал воны за звонок, но никто из них не решался сказать ни слова. Сону уже хотел сбросить и вернуться в комнату, но Рики вдруг несмело пробормотал: — А что будешь делать ты? Вопрос, которым Сону задавался сам. Его ладонь вспотела, что телефон чуть не выскользнул, а в голове вертелось слишком много вариантов ответа, и все они были не сильно правдивые. Пауза затянулась длиннее, чем нужно. — Постараюсь жить дальше, — расплывчато ответил он, намеренно избегая конкретики. — С Сонхуном? — Нашёл время для ревности, — фыркнул Сону, закатывая глаза, и невесело усмехнулся. — Один я совсем загнусь, да и он любит меня. — «Он любит меня», — язвительно передразнил Рики, не скрывая отвращения. — Тебя любит кто-то ещё. Ну так, может, ты до сих пор не понял. Кто-то, кому не всё равно на твою личность. Ну, и Сонхун, конечно, который на неё клал болт. — Ты смешно злишься, — только и умилился Сону, отвлекаясь от минуты отчаяния. Ему больше ничего не оставалось. — И, кстати, Сонхун разрешил не ходить на учёбу и искать себя. Ты вернёшься домой, и, гляди-ка, у нас обоих наладится жизнь. — Как здорово. Только не умалчивай, что тебе на протяжении трёх лет пришлось выпрашивать к себе такое отношение. А потом расскажешь, насколько оно было скоротечным, когда этот Сонхун придёт в себя и снова начнёт затягивать ошейник на твоей шее, — видимо, была задета больная точка, потому что Рики только и мог, что огрызаться и язвить. Сону эти слова не разозлили, он даже улыбнулся сам себе. Чонвон раньше много рассказывал про свои очередные интрижки с каким-нибудь тюбиком, у которого из достижений только свидетельство о рождении. В такие моменты Сону тоже сильно бесился, ругался и спорил, язвил другу, если тот после тонны советов и напутствий возвращался к своим недопарням. Поэтому понять эмоции Рики было легко, да и неправды в словах не было. Они быстро перешли на другие темы. Впереди была целая ночь и за неё они успели вспомнить первую встречу, странное полусвидание в японской забегаловке, Новый Год, шалости в студии, поцелуй на заднем дворе, прятки от Сонхуна и многое другое. Отставив в сторону всё, что сильно тяготило, Рики рассказывал о Фукуоке: о рынке, где продают свежую рыбу и креветки, о маленьких уличных ларьках, о башне на набережной, фестивалях и праздниках. Сону много говорил о рисовании, о книгах, о своих мечтах и стремлениях в жизни. Они поняли, что не смогут выдержать разговора о расставании, просто сбросят трубку и не попрощаются толком, а это было бы обиднее всего. Поэтому из динамика доносились только отвлечённые рассказы о стороннем. О том, что им не светит вместе. К сожалению, время снова было не на их стороне. Рассвет ещё не наступил, но время уже близилось к шести утра, скоро должен был подняться Сонхун. Настала пора прощаться. Рики не поверил, посмотрел на часы и удивился, неужели они могли говорить так долго. Внезапный шум в глубине квартиры заставил вздрогнуть. Дыхание оборвалось, и Сону только сейчас заметил, насколько он замёрз за эти часы на балконе. Необъяснимая паника ударила под рёбра ножом, как будто он занимался чем-то запрещённым и мог быть вот-вот застигнутым врасплох. Судорожно нажав на плашку «сбросить вызов», Сону проскользнул на кухню и тихо затворил за собой дверь. Успел секунда в секунду — Сонхун тут же появился на пороге. — О, — удивился он, — чего так рано встал? «Я и не ложился», — подумал Сону, но вслух произнёс: — Сушняк. Воду пил, иду обратно доспать своё законное время, — попытался привычно пошутить он, в надежде, что не выглядит заплаканным. Притворился сонным, прищурив глаза и закрылся в спальне, пока Сонхун стал собираться на работу. Слова Рики тронули его до глубины души, сделали очень больно и тепло одновременно. Продолжали звучать в голове его хриплым, тихим, искажённым динамиком низким голосом, проникая в самые укромные уголки души. Сону не мог не ответить, хотя бы текстом. Забрался под одеяло с головой, спрятавшись, открыл чат и обомлел. Аккаунт не найден, в сети давно не был. Сону не поверил и обновил страницу. Обновлял раз за разом, глупо надеясь, что это обычные сбои интернета. Но ничего не менялось, и пришлось просто принять то, что конец наступил. Он ведь сам просил оборвать связь — получите, распишитесь. Сердце заныло от мысли, что сброшенный вызов после искренне сказанных слов, Рики мог воспринять неправильно. Подумал, может, что Сону такие речи не впечатлили, ему стало мерзко, и он решил навсегда уйти первым. От этого осознания к горлу подступила тошнота. На голосовую почту внезапно пришло уведомление об оставленном аудиосообщении. Сону тут же набрал короткий номер, чтобы прослушать, ожидая что-то вроде короткого «перезвони» или «почему сбросил?». Поднёс к уху динамик, внутренне сжимаясь от переполнявшего ужаса. «У тебя тоже всё наладится, — голос Рики был тёплым, звучал мягче обычного, осознаннее. Теперь его никто не перебивал, он мог высказаться. Напоследок. — Прости, что мучил тебя. Прости за то, что пусть и на секунду, но я хотел, чтобы ты страдал вместе со мной, чтобы мы переживали это бок о бок. И за то, что люблю тебя, тоже прости. Я не хотел быть для тебя таким ужасным человеком. Ты прощаешь людям всё, остаёшься мягкосердечным вопреки любой жестокости. А я всё же надеюсь, что ты хоть немного, но пожалеешь о своём выборе, — вдруг очень честно он заявил о своих чувствах. — И в его объятиях ты будешь чувствовать хоть каплю вины по отношению ко мне. Не могу пожелать тебе счастья, если твоё решение — остаться рядом с ним. Я плохой человек, Сону. Ещё и больной. Жаль, что мы не встретились раньше. Думаю, мы бы поладили. Но лучше не встречались бы вообще, потому что теперь я не знаю, как с этим жить. Почему ты так резко сбросил? Я снова навредил тебе? Извини. Надеюсь, ты это прослушаешь. Спасибо, что взял трубку. Мне было очень приятно поговорить с тобой». Сону потерял дар речи. И этот человек настаивал на том, что не многословен и не хорош в корейском настолько, чтобы излагаться подробно. Что-то надломленное внутри наконец сломалось. Сону не сможет дать себе отчёт, сколько раз переслушал голосовую почту, в глупой надежде услышать хоть какой-то намёк на обратную связь. Но это сообщение совершенно точно было точкой. Около десяти минут он лежал под одеялом, как мёртвый, в попытке осознать, что всё, к чему он успел привыкнуть, кануло в прошлое настолько неожиданно. Его ледяная рука сжимала горячий телефон, который хранил молчание и не сообщал о новых уведомлениях. Сонхун на кухне разогревал завтрак, было слышно пищание микроволновки, но он даже не подозревал, что сейчас переживает его парень. Вдруг телефон завибрировал несколько раз, уведомляя о новых сообщениях. Только тогда Сону поймал себя на том, что перестал дышать. Опьяняющее счастье, мечта о том, что это Рики чуть не лишила сознания. Он судорожно разблокировал экран, и его перекинуло в чат. forever_yang.jw: доброе поч в сети был так рано на учебу пойдешшь? Последняя щепотка надежды ускользнула сквозь пальцы. kim.seonwoo: Вон-а, я конченный forever_yang.jw: я в курсе а как ты понял? что случилось???

***

Сонхун ушёл на работу, а Сону пытался прийти в себя. От ситуации так и не отошёл, его всё ещё колотило, он не знал куда себя деть, поэтому сидел на полу в ванной и плакал Чонвону по телефону, пока тот собирался в универ. — Сону-я, со всей любовью к тебе, я не понимаю… почему ты плачешь? Ты же и так вроде хотел его бросить — ну вот, радуйся, он сам устранился из твоей жизни, — Сону только всхлипывал в трубку, слушая мнение Чонвона обо всей ситуации. — Вы нереально всё усложняете… Ну, повстречались, не понравилось, разошлись. Всё. Да, обидненько, но тебе твой парень, считай, измену простил. Ты поиграл с огнём и остался при деньгах. Что ещё нужно-то… Это ко мне лезет несчастный тату-мастер, который гроши зарабатывает и неизвестно отчего стал людей раскрашивать! Может, с зоны вчера вернулся, откуда мне знать. У тебя роскошный максимум, в плане отношений с Сонхуном, а ты ещё и колеблешься. — У него биполярное расстройство. Он хотел забрать меня в Японию, чтобы мы любили друг друга, — еле как выдавил из себя Сону охрипшим голосом, сглатывая ком в горле после каждой фразы. — Он мне сразу не понравился, — по интонации было ясно, что Чонвон скривился. — Сону, зачем тебе такой? Мы с тобой смеёмся с шоу, где девушки влюбляются в заключённых, угораем над теми, кто себе добровольно жизнь портит во имя «любви», а ты к ним присоединиться хочешь. Любви не существует. Поплачешь, и пройдёт. Я буду рядом, быстренько забудешь, — подбадривал он, — и не такое мы переживали, прорвёмся. — Я хочу… с ним, — жалобно запротестовал Сону, отвергая все попытки друга его успокоить и вразумить. На том конце провода раздался тяжёлый вздох. — Хочешь с ним жить в картонной коробке в чужой стране? С больным человеком, которому на границе что-то стукнет в голову, и он скажет, что не знает тебя! Правда, ну. Я не твой парень, чтобы что-то тебе всерьёз запрещать, но как лучший друг очень советую успокоиться и не делать ничего. Нарубишь с горяча, потом нам с Сонхуном тебя выкупать из японского плена. Шучу, конечно. Время лечит, интрижка забудется так же быстро, как и появилась. Это тебе эксперт-интриган говорит. Такие речи Сону совсем не утешали. Стало только хуже. — Это не интрижка! Вон-а, мне сейчас очень плохо. Я должен поехать к нему! Может, мне тоже… — Никаких «тоже»! — Чонвон даже не дал ему возможности договорить, тут же прерывая. — Сону, ты кореец, что тебе там делать? Твой дом здесь! Думаешь, японцы тебя с распростёртыми объятиями ждут? Всё, оставь это в прошлом! Ты прям уверен, что он к тебе серьёзно относился? Выглядит, как типичные мутки с иностранцем, а теперь он возвращается домой, где ему семья заготовила уже целый гарем жён. И скатертью дорожка. Всё, Сону-я, я побежал! Выброси свой телефон и не выходи из дома, умоляю. Щас метель, одни аварии на дорогах, тебе уж точно никуда не надо, — Чонвон знал адрес Рики, так как в общей беседе Джей упоминал его, сообщая, что живёт неподалёку. Поэтому особенно не хотел, чтобы Сону тащился так далеко, в непредсказуемую погоду это небезопасно. — Вот бы и мне никуда не надо было, — удручённо застонал Чонвон и сбросил трубку. Сону послушал лучшего друга и остался дома. Даже на работу не поехал — понимал, что специально проедет остановку и укатится в тихий район к тому самому дому. Не верить себе и своим чувствам было мучительно, теперь он примерно понимал, что ежедневно испытывает Рики. Отвратительное ощущение ненадёжности своих мыслей и намерений, попытки оградить себя от собственных желаний, кажущихся рациональными. День шёл адски медленно, но каждый взгляд на часы заставлял вздрогнуть от осознания упущенных минут. Сону заставил себя поесть, потом даже сел смотреть телек. Просто пялил в экран, не улавливая смысл происходящего, наблюдая за сменяющимися сценами дорамы и думая о своём. Очередная любовная драма. Главная героиня разрывалась между двумя парнями, не зная, с кем остаться во время землетрясения. Она так натурально отыгрывала чувства, прижимаясь к актёру, смотрела таким трогательным взглядом. Сону подумал, что, наверное, так же со стороны выглядел, когда наблюдал за Рики. За тем, как он делал разметку на коже клиента, орудовал острыми иглами, закручивал украшения, ел, редко смеялся и просто существовал. Так не смотрят люди, связанные грязным словом «интрижка». Его коробило от того, насколько Чонвон легкомысленно относился к отношениям. Для него лечь в постель с любым симпатичным парнем было извинительнее, чем привязываться, «усложнять», связывать с человеком всю свою жизнь, строить будущее, утопать в нём по уши. Рики ведь до Сону не влюблялся в парней. Его, вообще-то, к девочкам тянуло. К их милым платьям, причёскам, макияжу и смущённым улыбкам. А потом в его жизнь ворвался странный парень, похожий на школьника, который чувствует слишком много. Больше, чем все встреченные до него девушки. С которым приятно молчать и можно обменяться взаимными колкостями без лишних обид. А ещё можно обнажить душу, дать в руки нож и повернуться спиной. Можно было. Выходит, Рики никогда не любил парней, но именно он и научил Сону любить так, как тот до этого совсем не мог. Каких чувств к Сонхуну не умел в себе находить. Героиню из кино оттащил за руку старший брат, уводя в сторону и ругая её за сентиментальность, призывая вернуться домой, не стоять среди обломков, обжимаясь с возлюбленным. И Сону вдруг озадачился, ловя себя на мысли, что видит в этом персонаже Сонхуна. Уберегает, учит, наставляет, но в этом нет романтической любви. Как бы ужасно это ни звучало, но у Сонхуна, выходило, тоже какая-то травма, заставляющая относиться к своему парню чуть ли не как к ребёнку. Сону его даже по имени ни разу в жизни не называл, как-то сразу сошлись на том, что должно быть уважение, почитание, поэтому «хён». Однажды он проигнорировал вежливое обращение во время очередной перепалки, за что получил жёсткий выговор и лекцию о воспитании. В то же время Рики только посмеялся, когда Сону сказал, что он для него «хён». Все эти формальности были созданы, чтобы воздвигать стены, для удобства старшей стороны. Раньше Сону об этом не думал. Дорама закончилась, прошла ещё пара передач, за окном вновь стало темно, и домой вернулся Сонхун. Он, наверное, внутренне порадовался, что Сону не сбежал, потому заказал аж побольше вредной доставки, но вместо соджу был сок. Добро пожаловать домой. Привычные разговоры о рутине, Сону даже не отверг ласк в свою сторону (просто сидел, не двигаясь, пока Сонхун его приобнимал и целовал в щёку). Этот день был с почётом выдержан, проведён без глупостей, в стенах дома. А следующий обещал быть безумнее.

***

Утром Чонвон с горем пополам разлепил глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь пелену похмелья. Потолок чужой, мебель тоже, да и комната была, очевидно, не его. Он пошевелился наперекор непривычной усталости в мышцах и вдруг заметил, что всё это время через его талию была перекинута тяжёлая рука. Забитая, с рукавом из татуировок. Резкая ломота в пояснице заставила его зажмуриться. Чонвон не мог понять, что вообще происходило вчера. Медленно повернул голову на подушке: рядом, уткнувшись носом в его плечо, спал Джей. До сих пор сопел, досматривая десятый сон. Чёрные растрепанные волосы падали на его лоб, а сам он был по пояс голый. Была ли одежда на нижней части тела — Чонвон не знал, эту тайну скрывало воздушное одеяло. Постепенно обрывками стала восстанавливаться память, прокручивая воспоминания, как кадры киноплёнки. Чонвон отругал Сону по телефону, наказал сидеть дома, честно отсидел четыре пары, заехал к Джею в салон пококетничать… а потом внезапно переместился к нему домой, и откуда-то даже взялась бутылка хорошего виски. Но изначальным поводом прийти «в гости» были не эротические побуждения. Ещё на работе Джей пожаловался, что купил новую кровать, но её доставили по частям, и предстояли долгие муки сборок, которые он вряд ли осилит. Чонвон не был бы собой, если бы не пристыдил и не похвастался тем, насколько он хороший сборщик мебели, умалчивая то, что последний раз в жизни собирал стол для младшего брата (который, кстати, развалился через пару недель). Поэтому решили бороться с инструкциями вместе, кое-как собрали кровать, судя по тому, что проснулись не на полу. Где-то в промежутке между «оканчивали сборку» и «начинали пить» случились лапающие руки, жадные губы и обнажённые тела. В памяти всплыли моменты, как Джей отчаянно хватался за бёдра Чонвона, не позволяя выползти из-под себя, заставляя принимать, как грубо он шлёпал по ягодицам, совсем не жалея мягкую кожу. Засосов нет, и на том спасибо. Чувствуя, как разваливается по кускам, Чонвон попытался осторожно подняться, но тело запротестовало. О вчерашних развлечениях помнила каждая мышца. Он улыбнулся от мысли, что уложил в кровать тату-мастера, по которому сохнет половина микрорайона, который старше на пять лет, и, как теперь выяснилось, чертовски хорош в постели. Чонвон всё же сделал рывок, чтобы соскользнуть с кровати, но тяжёлая рука на его талии зашевелилась. Не открывая глаз, Джей властно притянул его обратно, плотнее прижимая к себе спиной. Твёрдое, явное желание тут же уткнулось Чонвону меж бёдер. Они оба были без одежды под одним одеялом. Намёк был более чем прозрачным. — Вон-а, — прохрипел Джей сонным, томным голосом прямо ему в шею. — Хочу. — Отвали, — буркнул Чонвон беззлобно, отпихивая его. С трудом перевернулся на живот и тут же уткнулся в телефон. Половина двенадцатого, пары только после обеда. На автомате зашёл в мессенджер. Джей, лишённый внимания, вздохнул и приподнялся на локте, наблюдая за ним. Вперившись мутным ото сна взглядом, проворчал: — Поколение айпад кидс, ни минуты без телефона… — Это тебе некуда торопиться. Разве что, в пенсионный фонд, — игриво огрызнулся Чонвон, листая чаты. Теперь хотя бы к его голым ногам ничего не прижималось. — А у меня забот по горло, один только Сону меня заставляет сидеть на пороховой бочке. — Мне двадцать шесть, а не пятьдесят, дурачина, — обиженно отсёк Джей. — И у меня законный выходной, так что я даже благодарен твоему Сону за то, что обеспечил мне сегодня здоровый и приятный сон. Так что да, торопиться некуда. Джей перекатился, накрывая Чонвона собой сверху, со спины, прижимаясь грудью. Чонвон ахнул под его весом. — Слезай, ты тяжёлый! — Тихо, — Джей пристроился между его ног, возбуждение становилось только ощутимее. Он наклонился, чтобы поцеловать основание шеи Чонвона, как бы уговаривая отдаться. — Ты знал, что утренний секс полезен для здоровья? Именно в этот момент на телефоне Чонвона всплыло уведомление. kim.seonwoo: Еду к Рики. Попрощаемся и всё. Не ругайся, ладно? Ледяная волна ярости смыла остатки похмелья и утренней лени. Чонвон резко вскочил, сбрасывая с себя Джея, который без стеснения уже направлял себя ко входу, но был прерван. — Ёб твою мать! — выругался Чонвон, вылетая из постели и начиная с дикой скоростью метаться по комнате в поисках хотя бы своего белья. Огорчённый Джей повалился на спину, возбуждение моментально сменилось раздражением. — Да что опять?! — Сону написал! Едет к своему психу! Твоему этому, блять, как его… — Чонвон который раз забыл имя, — Дырокол, ну! Я вчера сто раз сказал сидеть на жопе ровно, но нет, всё как обычно, надо найти приключений. Устроить мне психологический хоррор с утреца пораньше! — бесился Чонвон, натягивая через голову вчерашнюю футболку, пропахшую перегаром. — И что? Он взрослый человек, — недовольно проворчал Джей. Его настроение явно испортилось. — Он долбаёб, а не взрослый человек! Ну правда, слов других нет! Мало ли что у Рики на уме. Сону только дай себе петлю на шею набросить, он первый в очереди! — Чонвон уже шнуровал кроссовки, крича из прихожей. — Как дойти до Рики? Быстро! — Прямо до конца улицы, потом налево и во дворы. Минут двадцать пять. Бегом, если не сдохнешь, пятнадцать, — Джей откинулся на подушки, закрыв глаза, демонстративно отстраняясь от всей этой суеты. — Но это тупая затея. — Это дружеская забота! — поспорил Чонвон, не желая даже слушать доводы обиженного Джея. — Побежал, давай, счастливо! Хлопнув дверью на всю лестничную клетку, Чонвон почувствовал смутный укол вины. Джей пригласил его домой, угостил дорогим алкоголем, рассчитывал на большее, а он вот так смылся. Но Сону был важнее. Друг, который вот-вот шагнёт в бездну, конечно, был выше какой-то сраной интрижки с мужчиной. Чонвон, в отличие от некоторых, жизнь не усложняет и не обременяет себя тяготами отношений. Приятно иметь хорошего приятеля, с которым можно переспать без обязательств, пофлиртовать, удовлетворить свои потребности и разбежаться. Никто не контролирует, ничего не запрещает и не требует. А отсутствие любви можно и пережить. Чонвон на местности ориентировался с лёгкостью. Запомнив слова Джея, бегом помчался, минуя поворот улицы, юркнул во дворы. Судя по тому сообщению «еду» Сону мог уже триста раз приехать или только сидеть в трамвае. Чонвон отчаянно уповал на второй вариант. Он уже задыхался, раскраснелся, прохожие смотрели на него, как на сумасшедшего. Было самую малость похуй — главное успеть. Во дворах Чонвон всё же запутался. Одинаковые дома, ужасно похожие друг на друга, на которых висели таблички с любым номером, но только не нужным. Он раза три уже обошёл здания вдоль и поперёк, но не мог понять, в какой стороне вообще числа идут на убывание. Доставать телефон на морозе — убить и так еле работающий аккумулятор. Чонвон потерял минут пятнадцать, даже дошёл до другой улицы, пока не вернулся и не наткнулся на нужный дом. Победа. Осталось только стоять караулить, чтобы поймать приехавшего Сону и за шкуру оттащить его подальше отсюда. И хорошенько наорать. Чонвон стоял и мялся на углу дома, всматриваясь вдаль, ожидая друга. Пока не услышал очень тихий, неразборчивый голос где-то рядом, который с помехами доносили порывы холодного ветра. Недоумённый, он сделал несколько шагов в сторону подъездов и так и замер. В боку кололо, лёгкие рвались на части, но его взгляд впился в две фигуры. Возле них стоял нелепый жёлтый чемодан на колёсиках, зарывшихся в снег. Бежевое пальто, взъерошенные, слегка вьющиеся чёрные пряди Чонвон не спутал бы ни с чьими другими. И длинные, высветленные к кончикам, волосы Рики, убранные в встревоженный ветром низкий хвост. Надежды на совпадение не осталось. Они стояли слишком близко друг к другу. Рики обнимал Сону, одна рука была на его спине, другая — на затылке, прижимая его лицо к своему плечу. Они не двигались и во всей этой поднимающейся метели казались статуями. Чонвон сделал шаг. Гнев и тревога закипали в его груди. Желание подойти, оттолкнуть этого психа и за ворот оттащить Сону всё крепло. Но ноги не шли. Что-то в этой картине было… незавершённым. Смертельно тихим. Чонвон приблизился, но спрятался за кирпичной пристройкой. Достаточно близко, чтобы слышать их, но недостаточно, чтобы быть замеченным. Ветер доносил обрывки их фраз. — … как ты понял? — это был голос Рики, глухой, без противной нотки самолюбия, маниакальности или дерзости. Очень живой и мёртвый одновременно. — Я же не говорил дату. Сону, не отрываясь от его плеча, что-то промычал. Потом его голос, сорванный от слёз, донёсся громче: — … не знал. Я… почувствовал. Сегодня утром проснулся, меня резало изнутри. Мне казалось, что я вот-вот умру! Я понял, что это… потому, что ты ускользаешь. Тебя скоро не станет. Для меня. Совсем. Рики вздрогнул всем телом, его пальцы вцепились в ткань пальто Сону. — Перестань, — прерывисто вздохнул он. — Не плачь, пожалуйста, зачем ты так… — А как ещё? — Сону и так был заплаканным, а теперь его лицо хлестал жестокий ветер, ударяя шероховатыми хлопьями снега. Кожа раскраснелась, обветриваясь прямо на глазах, но сейчас было не до этого. Невыносимая боль сочилась из каждой его реплики. — Как мне жить дальше? Он тоже вцепился в Рики, наконец отвечая на объятия, цепляясь за него, как якорь. Сону коснулся пальцами его щеки. — Мы ужасно попрощались по телефону. Прости меня, я жестокий! Я не хотел, чтобы ты запомнил меня злым… Я сбросил первым не сам, Сонхун проснулся, я не успел сказать! Покажи мне Японию, мы улетим… я оставлю всё. Я помню твои слова и больше не боюсь любить тебя! Забери меня с собой… Ветер усилился и добрую часть диалога Чонвон не услышал, цокнув. Вскоре он стих, голоса стали слышны вновь. — …паспорт. Остальное — потом. Или вообще не надо. Разберёмся с документами… можно даже просто туристическую визу, это быстро, я японский немного знаю, а там… Рики закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. По бледному проколотому лицу, гордым скулам скатилась первая, предательская слеза. Затем вторая. — Сону, остановись. — Почему?! Ты же хотел этого, говорил! Я теперь готов! Я всё понял, мы сможем… Сону сам выглядел почти как в мании, судорожно сжимая тонкую куртку Рики и чуть ли не тряся его. Взял его за руки, в надежде донести серьёзность своих намерений. Это был не тот парень, еле-еле выдавливавший из себя фразы по телефону, которого Чонвон запомнил. Рики медленно, очень бережно высвободил свои руки и взял лицо Сону в ладони. — Посмотри на меня. Теперь послушай, — голос Рики был усталым, но невероятно ясным. Удивительно трезвый для человека, которого Чонвон хотел за километр обходить, узнав о его расстройстве. В нём была пугающая осознанность того, кто стоял на краю. — Ты не готов. И я тоже. — Но мы любим друг друга! — вырвалось у Сону, и это прозвучало как детский, наивный аргумент против всех здравых доводов. — Да, — Рики кивнул и со стороны выглядел таким удручённым и бездонно нежным, что аж Чонвону стало нечем дышать. — Любим. И поэтому я не могу взять тебя с собой. Ты был во всём прав, тебе не за что извиняться Не меняй свою позицию. В Японии тебя ждёт не новая жизнь, а ад вместе со мной. Мои срывы, родственники, поиски врачей… Я всерьёз могу навредить тебе. И я не смогу пережить, если это случится. Нет. Я достаточно уже помучил тебя, поэтому не допущу, чтобы мы убили друг друга в Японии. Сону всё ещё смотрел на него сквозь призму детской, наивной обиды, не желающей слушать все логичные объяснения. Потому что они были чересчур правдивы, шли наперекор мечтам, где у них всё могло быть хорошо. — Так… так значит, ты меня не хочешь. По-настоящему. — Хочу, — тут же перебил Рики. — Чонвон удивился, насколько чистыми звучали из их уст такие грязные слова. Клишированные фразы вдруг стали такими глубокими, полными необъятной любви. — Это глупо, но я так тобой дорожу, что мне дышать сложно без тебя. Поэтому я не позволю себе уцелеть, выкарабкаться, потопив тебя. Ты должен остаться здесь. Стать тем, кем мечтаешь. Тату-мастером, художником, кем захочешь, ты вправе передумать ещё миллион раз, жизнь длинная, а ты здоровый. Главное будь хорошим человеком. Он осторожно смахивал слёзы с щёк Сону большими пальцами. — А я должен улететь. Это мой крест, а не наш общий. И уж тем более не твой. Сону замолчал. Весь его порывистый пыл иссяк, заменяясь пониманием. Он обмяк, и Рики снова притянул его к себе, обнял, уже не удерживая, а просто прощаясь. — Так будет… правильно? — прошептал Сону ему в грудь. Сдался и теперь просто хотел услышать подтверждение. Хоть какой-то кусок уверенности в этом смутном времени. — Это единственное, что мы можем сейчас сделать, — так же тихо ответил Рики, гладя его по голове. Не говорил конкретно. Они и так всё прекрасно понимали. — Чтобы оба остались целыми по отдельности. И тогда, если мир будет к нам благосклонен… я просто буду знать, что ты где-то есть. Где-то живёшь, чем-то занимаешься. И, возможно, счастлив. Без меня. Самое главное, жив и здоров, — он поцеловал его в макушку, медленно, вдыхая запах спутанных волос, как будто пытался напоследок запомнить каждую мелочь. Ведь со временем образ начнёт ускользать. Запахи забудутся, голос тоже и последним в памяти будет размываться лицо, пока от воспоминаний не останется смутной уверенности, что когда-то там что-то да было… — По крайней мере, мы под одним небом. Я буду молиться о тебе. Каждая новая сказанная фраза, которая должна была успокоить, только добивала Сону. Он не мог перестать плакать. Чонвон прежде никогда не видел друга в таком состоянии. Сону и раньше мог расстроиться в слёзы, но плакать так сокрушительно и отчаянно… Сердце разрывалось. Хотелось подойти и утешить его, но с этой задачей, казалось, мог справиться только один человек. Не Чонвон. И даже не Сонхун. — Не оставляй меня, пожалуйста. Я не переживу. Рики ничего не ответил. Снова наклонился и с бесконечной скорбью поцеловал Сону в лоб. Потом в губы. Слились воедино в последний раз. Ни о какой страсти не было речи, это даже поцелуем назвать сложно. Сону просто вжался своими губами в его, никто из них не двигался. Как нарисованные, они просто стояли так, сжимая друг друга в объятиях и прижимаясь как нельзя ближе. Прощались. В горячем дыхании растворилось холодное «переживёшь». Чонвон даже отвернулся — слишком интимно для посторонних глаз. Он и так увидел слишком много. Мир вокруг казался безразличным к этой маленькой трагедии, птицы продолжали летать, а снег идти. Время не останавливалось, сколько бы его ни просили. Когда Чонвон набрался сил снова повернуться к ним, метель вступилась за несчастных, вновь лишая возможности услышать. Но видеть было достаточно. Рики что-то сказал, и Сону, последний раз дрогнув в его объятиях, добровольно сделал шаг назад, отстраняясь. Он стоял, сжимая кулаки, перебарывая потребность потянуться и никогда не отлипать. Рики взял ручку чемодана и сделал самый страшный и взрослый выбор в своей жизни — уйти, давая Сону шанс на счастливую жизнь. Не обременённую расстройством. Они сказали друг другу ещё несколько фраз, от которых Сону затрясло в истерике, но его слёзы было больше некому смахнуть. Никто не прижал его к себе. Рики развернулся и ушёл, не оглядываясь. Его удаляющаяся фигура становилась всё меньше, призрачнее, пока не исчезла за поворотом. Чонвон, прижавшись к стене, чувствовал, как его сердце разрывалось. Пришёл отругать своего друга, а стал свидетелем акта чужой пьесы, автор которой оказался жестоким, ведь вырвал живьём последний шанс на счастливый финал для своих героев. Чонвон изначально хотел убить «психа», который утягивал Сону на дно, но увидел, что этот «псих» сильнее их всех вместе взятых. Былая злость казалась карикатурной. В Рики было столько жертвенности и любви, что Чонвон не посмел бы осквернить их последнюю возможность ещё немножко побыть влюблёнными. Сону стоял, не двигаясь, смотрел вслед уходящему пустым, обезумевшим от горя взглядом. Его плечи тряслись, а к завываниям вьюги добавился его собственный, охрипший, сорванный от рыданий голос. Чонвон почувствовал острейший нож в груди, ведь Сону продолжал просто стоять. Будто верил, что если не шелохнётся, не сдвинется ни на сантиметр, то Рики обязательно вернётся. Вдруг передумает, снова придёт сюда и не сможет отыскать, если Сону уже не будет. Ситуация ужасно напомнила Чонвону момент, когда в конце лета настаёт пора уезжать из деревни. Бабушка выходит провожать, и насколько далеко ты ни отойдёшь, если обернёшься, увидишь, что она неподвижно стоит, машет платочком вслед. Не пошевелится, будет смотреть вдаль, уже не различая силуэты из-за плохого зрения, но надеясь продлить момент близости. Ведь неизвестно, не было ли это лето последним, удастся ли дожить до следующего в полном одиночестве. Нет, Чонвон больше не мог на это смотреть. Он вышел из своего укрытия, быстро сократил расстояние и прижал к себе Сону. Тот даже не поднял головы, не удивился появлению друга — не было сил. Его лицо опухло от рыданий, глаза были ужасно красными, а рот не закрывался, не выходило нормально дышать. — Сону, не дыши ртом, лёгкие простудишь, — обнимал его Чонвон, чувствуя, что ещё секунда и сам не сдержится, не сможет сохранять хладнокровие. Сону, напряжённый до предела, вдруг позволил своему телу просто обмякнуть. Рухнул в объятия Чонвона, утыкаясь лицом в его куртку. Сдавленные всхлипы вновь стали горловыми рыданиями. Чонвон не говорил ни слова, просто держал, в надежде дать другу хоть какую-то опору, заглушить острую боль. Но эта рана вряд ли перестанет кровоточить. Сону, может, и успокоится со временем, но маловероятно, что снова взглянет на мир прежним добродушным взглядом. Это пугало. Чонвон вдруг осознал, насколько жалок его цинизм. В мире любви, где люди раздирают себе грудь, убиваются, лишь бы провести ещё хоть минуту с любимым, было просто безнравственно относиться к чувствам легкомысленно. Он осознанно не открывал душу Джею, не желая привязываться или разочаровываться. Куда проще возыметь друга с привилегиями, перед которым нет ответственности и обязательств, чем любить так. Чонвон тысячу раз пожалел о всех своих словах, высмеивающих настоящие искренние чувства. «Ну и что, что он на тебя смотрит? Поугарай и забудь, зачем обязательства». «Любовь живёт год, потом это становится привычкой». «Зачем тебе все эти сложности? Нашёл бы кого попроще». Он говорил это, когда Сону впервые заикнулся о странных чувствах к мастеру пирсинга. Говорил потом, когда Сону терялся в догадках о внезапных откатах Рики в молчание. Говорил, когда друг разъехался с Сонхуном, готовый рискнуть всем. Прикрывался заботой, а на деле цинично верил, что так не бывает. Что такая всепоглощающая, возносящая до небес и болезненная любовь — выдумка для сентиментальных дурачков, читающих любовные романы и смотрящих сопливые дорамки. А она была. Чонвон пропустил зарождение этой любви, но запечатлел её гибель. Не в идеальной картинке, а в грязном дворе, с перебоями реплик из-за ветра и расстояния, с болью и сомнениями. Унизительное чувство накатило густой волной, стало стыдно за себя, за свой удобный и безопасный мирок, где чувства измерялись продолжительностью одной ночи и где главным путеводителем служил принцип «не вестись на эмоции». А Сону, нелепый, глупый и излишне чувствительный оказался в тысячу раз смелее. Он любил так, как Чонвон даже представить боялся. Был готов прыгнуть на дно пропасти, зная, что оно устлано пиками. И даже сейчас, вытаскивая его из этой бездны, понимал — Сону не жалел, что прыгнул. Он горевал о потере. А это — не одно и то же. Чонвон просто боялся разрушительной силы любви, которая может вот так сломать человека. И потому высмеивал, прикрываясь сухим расчётом и осознанностью. Чтобы никогда не оказаться на его месте. Он крепче обнял Сону за плечи уже не в жесте поддержки, а в бессловесном извинении. — Тебе будет хуёво ещё очень долго, — тихо сказал Чонвон, нарушая тишину. Не стал ставить пластинку с «всё будет хорошо». Поскольку просто не будет, не так жизнь работает. — Но ты справишься. Потому что если ты смог пережить это, — он кивнул головой в сторону, куда ушёл Рики, — то ты, блять, железный. И очень сильный, — Чонвон вдруг вспомнил, как часто Сону признавался, что мечтает быть таким же «сильным», как он, и добавил, — сильнее меня уж точно. Потому что я на такое никогда бы не решился. Сону не отвечал, но смог посмотреть в глаза. В его взгляде было столько боли, перемешанной с усталым пониманием, что Чонвон сам бы сейчас расплакался. Поэтому взял за руку, крепко сжимая окоченевшую ладонь, и повёл за собой. Они вышли из этих устрашающих дворов, осмелившихся решать чужие судьбы, и пошли к остановке. Чонвон больше ничего не говорил, просто разделил тяжёлый вес, возложенный на плечи Сону, помогая нести эту боль. Постепенно судорожное дыхание выровнялось, рука перестала неумолимо дрожать. Два тёмных силуэта на фоне белоснежных снегов шагали медленно, пошатываясь. Мир не стал проще, он стал только страшнее и сложнее. И теперь они оба знали, что в море бывают бури, в которых тонут. И любовь умеет говорить счастью «нет». Чонвон не сможет забрать у Сону эту боль или подсказать способ облегчить её, но поклялся себе быть рядом и уважать чувства друга, больше никогда не сводя их к химии или похоти. Нужно было как-то возвращать его к жизни. Руки Сону были холодными и затвердевшими, как у мертвеца, а его лицо не выражало ничего. Чонвон и раньше слышал про «лицо без выражения», но, увидев это наяву, ужаснулся. Он не отвечал на вопросы, не реагировал ни на что, просто плёлся рядом. И, наверняка, если бы не тащили — остался бы стоять на месте, отказываясь принимать реальность. В этот день было ужасно холодно обоим.