OUBAITORI

Давно известно — у буддистов нет совести. Эта шутка уже долгие годы гуляет среди атеистов и религиозных людей, но в ней есть доля правды. Буддисты действительно не обременяют себя формализмом и верят, что истинная добродетель истекает из чистого, необусловленного ума, а не следования правилам. Исходя из концепции «не-я» (анатта), действие должно совершаться без привязанности к образу себя как «великодушного». Проще говоря, добро ради добра, а не из чувства долга перед всевышним. Рики считал так же, разделяя глубокий скепсис по отношению к социально обусловленным, автоматическим правилам поведения. Для него истинно нравственный поступок рождается из моментальной осознанности и сострадания, а не из навязанной концепции «совести». Решение оставить Сону не было подкреплено убеждениями, что так будет правильно с моральной точки зрения. Рики грешил и поступал плохо, но капля сострадания в нём осталась. Та самая крупинка жалости, заставившая вмешаться в чужую судьбу, посоветовать выйти из токсичных отношений и сменить вид деятельности. Если бы никаких чувств не было, Рики не стал бы париться об очередной загубленной жизни. У самого ситуация складывалась не лучше, чтобы ещё кого-то спасать. Он старался не быть озлобленным, смотря на «успешный успех» знакомых, но едкое чувство несправедливости пропитывало всё его сознание. Почему все могли просто учиться, а он спускал сумасшедшие деньги на лечение от того, что не вылечить? Почему им повезло иметь понимающих родителей, а его собственные могли лишь осудить? Сону был первым человеком, кто вообще не интересовался происхождением и социальным статусом Рики, был будто проще всего этого, тоже чувствуя, что это просто ярлыки. Звания для людей, придуманные ими же. До жути обидно, встретив родственную душу, так глупо потеряться. Оставалось только молиться, что Сону снова сможет его найти. Так же, как случайно отыскал его в богом забытом салоне. Буддизм естественным образом стал важной частью его жизни с раннего детства, как и у большинства японцев. Впервые Рики соприкоснулся с религией во время похорон дедушки, когда ему было около пяти лет. Монахи в торжественных одеждах, монотонное чтение сутр на классическом китайском и запах сэнко в семейном алтаре буцудан произвели на мальчика большое впечатление. Буддизм на подкорке стал ассоциироваться с загробным миром, памятью и таинством. Рики с детства приучили не бояться смерти, ведь, старея, тело готовится к тому, чтобы отойти в мир иной. А это вовсе не страшно, даже почётно. Не всем выпадала честь дожить до старости. Воспитание сводилось не только к внешнему «этикету смерти», но и вырабатывало в японцах внутреннюю готовность к окончанию существования. Так, жизнь воспринималась как отсрочка перед главным событием, единым для всех исходом. Японцы, конечно, не с большой охотой ждут смерть, но привязанность к жизни у них выражена гораздо слабее, чем у других народов. Куда важнее было прожить коротко, но достойно, чем безнравственно существовать до старости. Маленького Рики сразу же научили кланяться домашнему алтарю с ихай в акте уважения и связи с предками. Для него это было такой же бытовой рутиной, как поливать цветы в саду. Летом проходил фестиваль Обон — время, когда души умерших возвращаются домой. Это было даже весело: зажигали фонари, устраивали танцы бон одори. Ребёнок с детства усваивал, что буддизм — это не поклонение сверхъестественным силам для личного спасения, а настоящий цикл жизни, тесная связь с семьёй. Поэтому, когда Рики говорил Сону, что не хочет возвращаться домой, он отчасти врал. В религиозном сознании, где родные всегда были на первом месте, тяжело представить вечную разлуку с ними, вызванную не смертью, а личными обидами. Рики ужасно хотел повидаться с родителями, младшими братом и сестрой, но боялся. Он не сообщал о своём переезде в Корею, просто исчез, разругавшись с семьёй. Создавал иллюзию присутствия, когда через друга узнавал о делах родных, но по факту просто оставил их на попечение судьбы. Однако больнее всего били воспоминания о бабушке. Её муж, дедушка Рики, умер всего несколько лет назад, оставив супругу одну в небольшом загородном доме у моря. Их любовь была всепрощающей, они бок о бок пережили целую череду бед и сложностей, но остались вместе до самого конца. Отчасти, только благодаря ним Рики верил в возможность настоящих, бессмертных чувств. Да и бабушка среди всех внуков особенно трепетно лелеяла именно его, пока родители с шести лет отставили старшего сына на второй план. Рики помнил о её болезни, но не осмеливался писать другу, чтобы узнать, всё ли сейчас в порядке. Тихо хранил надежду, что раз бабушка — боевая женщина, значит, должна быть живее всех живых, и никакие слабые лёгкие не смогут выбить её из колеи и, уж тем более, лишить жизни. Ступив на землю Фукуоки, Рики сразу же вдохнул влажный воздух, не пыльный, как в Сеуле, а целую какофонию ароматов: запах знаменитого местного мэнтайко (острой икры трески), свежей рыбы и чего-то родного. Знакомые пейзажи скрывались за вуалью лёгкого тумана, над головой серело пасмурное небо. Его мозг, привыкший к сеульским драмам и бешенной энергетике большого города, наконец успокоился. Он вернулся в успокаивающую, почти спящую монотонность: узкие каналы с карпами, мостики-полуарки, не изысканные рестораны, а местные стартапы со смешными названиями «Якудза лайк» с занавесками норэн, из-под которых валил завлекающий пар, запах тонкоцу, костного бульона, который варят сутками. Людей вокруг было немного, и двигались они с плавной скоростью, все, похожие друг на друга, в чёрных и серых куртках. Казалось, в этом городе было приглушено всё, начиная от голосов и заканчивая выбором одежды. Рики, со своими выгоревшими волосами и металлом в лице, чувствовал себя граффити на стене из рисовой бумаги. На него смотрели не осуждающе, а с лёгким, мгновенным недоумением, будто на техническую погрешность, и сразу отводили взгляд. Такое молчаливое непринятие ощущалось болезненнее открытой агрессии. К набережной Момотихама залива Хаката Рики пришёл вечером, когда уже обошёл свой дом всеми возможными маршрутами, заходя в каждое заведение, лишь бы отсрочить встречу с родными. Вид был потрясающий, но совершенно безрадостный. Слева возвышалась башня Фукуока Тауэр, подсвеченная голубым, а справа всё так же стоял стадион с гигантским куполом, похожий на летающую тарелку. Всё дышало благополучием и тоской. Вода была тёмной, отражала яркие огни города. Летом на искусственном пляже купались, играли в волейбол и устраивали барбекю-вечеринки, отовсюду звучал родной j-pop. Плавать здесь Рики не любил: залив загрязнён, его дно шероховатое и вода кишит медузами. Но в августе вечерами здесь гулять сказочно: всё освещено разноцветными огнями, люди наслаждаются атмосферой беззаботности и дышится чуть легче. Хотя дикие пляжи, не тронутые человеком, всё равно были ближе его сердцу. Теперь всё будет по-другому. Рики находился на своей земле, где звучали речи на родном языке, где всё было просто и понятно. Отныне он был свободен и абсолютно никому не нужен. Город не требовал от него ничего, кроме того, чтобы снова стать частью этого спокойного порядка. Но внутренний ад болезни был его вопиющим нарушением. Рики долго сидел на скамейке у берега, вглядываясь в воду. По ней шли иностранные судна, плыли к порту, чтобы снабдить их магазинчики европейской ерундой. Ветер лениво катил волны к берегу, прибой выглаживал песок, делая его поверхность рифлёной. Этот вид наконец смыл из сознания воспоминания о душной, трескучей сеульской жизни. Воздух пьянил запахом мокрых камней и песка. Рики невыносимо соскучился по воде. Банка с газировкой, которую он купил в автомате, так и стояла неоткрытая рядом на скамейке. Он не любил приторные лимонады, сам не понял, зачем вообще потратил на это деньги. Наверное, привлекли знакомые иероглифы, от которых он успел отвыкнуть. Или он купил это вовсе не для себя, по привычке. Неутомимые волны нашёптывали ответы на вопросы, которыми Рики не переставал себя мучить. Он смог понять, чего ему не хватает. Вернее, кого. Для одного человека эта деревянная лавочка была слишком велика. Рики успокаивал себя тем, что сделал верный выбор. Отказался от любви, совершив добро по отношению к ближнему. Не из побуждений совести, не для того, чтобы кто-то похвалил и похлопал в ладоши, а ради собственного спокойствия. Он слушал радио волн, пение шуршавших листьями кипарисов, и уходил внутрь себя. Но медитировать не выходило: отвлекал шум машин, яркий свет магазинов и голоса людей. Хотелось думать, что вода сможет дотронуться до его ног, но скамейка стояла в пяти метрах от неё. Шипящие волны, ползущие вперёд по песку и ускользающие обратно, казались настоящим кинотеатром. Рики незряче смотрел на них, а перед глазами был только один человек. Он сам не понял, как просидел на скамейке всю ночь, отрешённо уставившись куда-то за горизонт. Сильно замёрз, хотел есть и пить — одним словом, настала пора возвращаться домой. Он встал и отправился в путь. Но оказался на вокзале, уже усаживаясь в высокоскоростной поезд Синкансен, который мчал в Кагосиму, город на юге острова Кюсю. Переосмыслив всё произошедшее, Рики понял, что не готов видеться с родными. Он не может. Пока не уладилось то, что происходит в его голове, не стоило переступать порог дома. Родители не смогут понять, дети лишь испугаются и всё станет ещё хуже. При всём желании, не получилось бы сделать дырку в голове, чтобы вылить все пожирающие мысли и побуждения, поэтому Рики решил очиститься духовно. Школа, в которой он учился, была прикреплена к храму. Легче было не искать спасение, а вернуться в знакомую среду, теперь не отягощённую расписанием уроков. Некая проверка, способна ли система, в которую его погрузили, не спрашивая, спасти его теперь, когда он разбит. Рики знал, как правильно складывать руки в гассё, как бить в барабан и читать сутры на китайском с правильной интонацией. Всё это отпечаталось на подкорке сознания как таблица умножения. Он видел монахов в быту, знал, что за строгими церемониями прячется человеческая слабость и рутина. Все фразы из учебников по нравственному воспитанию, дотоку, о преодолении страданий и отречении никогда не касались его реальной боли. Теперь он нуждался в наставлении монахов сильнее, чем когда-либо. Потому Рики, будучи отнюдь не профаном в плане религии, знал, что его примут. Пусть храм будет первым домом, куда он вернётся, где его точно смогут понять. А потом уже родители и психиатры. Он не нарушал обещание, данное Сону, и не боялся. Совсем нет!.. Просто взял небольшую отсрочку, чтобы надышаться хорошенько перед смертью, если это можно так назвать. В том храме Рики бывал всего несколько раз, приезжая с классом на школьные экскурсии, но, к своему же удивлению, смог дойти без атласа и навигатора. Шёл пешком через бамбуковую рощу, где дорога становилась тропой, затем вверх, минуя триста каменных ступеней. Будто знал, куда идти, на каком-то сознательном уровне. Шум города до этого места не доходил. Храм Мусэйдзи располагался вдали от центра, в виду дремлющего вулкана Сакурадзима, поэтому Рики мог слышать лишь шелест листвы, далёкий гул парома в заливе и крики диких цапель. Голова раскалывалась как при мигрени — то ли от усталости после бессонной ночи, проведённой на набережной, то ли от подкрадывающейся маниакальной фазы, которая обещала напомнить, что такое проблемы с психическим здоровьем. Рики не молился и не медитировал по пути, внутри было слишком пусто. Затишье перед бурей. Ворота из тёмного, выгоревшего на солнце дерева, встретили его немым величием. Тишина была настолько плотной, что казалась оглушающей, отдававшейся звоном в ушах. Вход в храм охраняли две величественные статуи тигров из белого камня, животные щерились в грозной ярости. Рики постоял минуту, а затем дёрнул за верёвку звонка у боковой калитки, которая вела в служебную часть. Звонок был негромким, глухим. Через пару минут вышел молодой послушник, лет двадцати пяти, в белой робе, запачканной землёй. Лицо было невозмутимым, вопросительным. — Здравствуйте. Прошу прощения за беспокойство, — голос Рики прозвучал хрипло, непривычно от языка, на котором он не говорил вслух уже несколько лет. Внутри всё похолодело от осознания, что теперь он не должен тщательно подбирать слова в попытке выразить мысль на корейском. — Я хотел бы… попросить приюта. Ненадолго. Для участия в работах и духовных практиках. Послушник внимательно, но без осуждения оглядел его: перепачканный в пыли чемодан, светлые пряди, пирсинг и безумные глаза с пролегающими тенями под ними. Рики невольно представил, как карикатурно сейчас выглядит их встреча со стороны. Будто сам бес в человеческом обличии пришёл просить ночлега. — Здравствуйте, — поприветствовал он как можно уважительнее, но его любопытные глаза не могли перестать бегать от прокола к проколу. — Вы записывались предварительно? — Рики помотал головой, вызывая недоумение у мужчины. Тот нахмурился, качая головой. — Форму временных послушников заполняют заранее, также требуется рекомендация от вашего семейного храма. Сюда нельзя просто «приехать пожить», — послушник отвечал очень тихо, едва лепетал губами. Служащие не должны много и громко говорить, лишь иногда делать исключения для гостей. Рики почувствовал, как последние силы покидают его. В месте, которое было практически его вторым домом, требовали документы, рекомендации, формы. Всю жизнь мир функционировал по правилам, в которые он никогда не вписывался, не знал заранее. Рики кивнул, уже разворачиваясь. — Понятно. Извините за беспокойство. Внутри не было никаких чувств, кроме тихого смирения. Рики привык быть непринятым. В голову проскользнула мысль о расписании поездов, о том, какой маршрут можно выбрать, чтобы подольше побыть нигде. Ехать в вагоне Синкансена, находясь где-то между, не достигая пункта назначения — как отдельный вид терапии. Он сделал два шага прочь, когда из глубины двора послышался другой голос, более зрелый, слегка удивлённый, заставляя замереть. — Постойте! Рики тут же обернулся на негромкий возглас. К калитке подошёл монах постарше, лет пятидесяти, с аскетичным лицом и внимательным взглядом. Он был одет в чуть более плотное, льняное кимоно белоснежного цвета. Кожа лица была смуглой от солнца и ветра, а голова выбрита почти под ноль. Сильные руки монаха дрожали, видимо, он оторвался от какого-то занятия: носил воду или работал в саду. Он пристально уставился на Рики, и в его глазах не было ни капли безразличия. — Нишимура-кун? Из школы при храме Ринсё-дзи в Фукуоке? — донёсся ровный голос, глухой от нечастого использования. Рики замер. Он узнал лицо. Такахаси-сэнсэй. Не главный учитель, а один из монахов, который вёл у них в школе клуб каллиграфии и организовывал поездки на межшкольные буддийские дебаты. В учёбе Рики был посредственен, но на религиозные конкурсы стоял в первых рядах, завоёвывая почётные грамоты. Не столько из-за веры, сколько из желания доказать, что он может быть хорош хоть в чём-то. Он помнил свои страстные речи о «дхарме для потерянных», которые озадачили учительский состав, но Такахаси тогда его похвалил, назвав бунтовщиком. В хорошем смысле. Теперь он, видимо, решил вернуться к истокам своего пути, поселившись в этом храме. Чуть-чуть не дождался выпуска Рики, но тот даже представить не мог, что встретит своего учителя именно здесь. Очередные забавы фатализма. Такахаси смотрел на него с тёплой, почти отцовской улыбкой, и в его взгляде читался вопрос: «Как же твой жизненный путь привёл тебя сюда?» Рики хотел спросить о том же. — Да, — робко кивнул он, краснея, и чувствуя себя второклассником. — Это я, Нишимура Рики. Он почтительно поклонился, сгибаясь под углом почти сорок пять градусов, руки скользнули по швам потрёпанных джинсов. Рики замер так на несколько секунд, выражая почтение. Когда несмело выпрямился, тут же побледнел, глаза сами избегали прямого взгляда. Отчего-то было очень стыдно перед сэнсэем. Будто не так должна была произойти повторная встреча с ним спустя года. Не тогда, когда Рики пробил очередное дно. Молодой послушник тоже всматривался в его лицо, будто пытался узнать. Затем он посмотрел на старшего, ожидая инструкций, немого приказа проводить гостя отсюда. Такахаси вздохнул, как бы принимая неизбежное. Кивнул младшему в просьбе оставить их наедине. — В каком ты классе? Так повзрослел. Выпускаешься? Рики смущённо улыбнулся, помотал головой: — Я окончил школу почти четыре года назад, сэнсэй. В глазах Такахаси что-то изменилось. Он вдруг разглядел в непослушном когда-то ученике взрослого человека, но внутри что-то упрямо отказывалось отпускать привычный образ. Будто память застопорилась на прошлом, и мозг отказывался перестроиться, продолжая видеть того ребёнка, которым Рики уже давно перестал быть. — Время что вода: течёт — не замечаешь, — заворожённо протянул он и похлопал по плечу, словно проверяя, настоящий ли Рики перед ним, не видение ли. — Что привело тебя сюда? — Я… потерялся. Сбился с пути, мне не хватает связи с богами. Город слишком шумный, — Рики поражался сам себе, припоминая, как рассказывал Сону о своей «не особой тяге к религии». Сейчас он нуждался в поддержке небес как нельзя сильно. — Храм может принять меня? — У нас нет свободных келий для гостей, — тихо сказал монах, загадочно глядя за спину Рики, куда-то в бамбуковую рощу. — Но раз судьба привела тебя к воротам Мусэйдзи… ты можешь войти сюда не как турист, пришедший на час медитации. Только потому, что помню тебя, сделаю исключение, а так множество людей стоят в очереди годами, чтобы стать послушниками, — он отошёл, не приглашая, давая выбор, войти или пойти дальше. Рики шагнул на территорию, закрывая за собой ворота. Храм казался мистическим, до того его красота необъяснима: живое воплощение торжественной церемонности вкупе со скромной простотой. Весь его утончённый вид кричал о пережитой жестокости войны, стены не раз были разрушены, стёрты в пыль. Преданные монахи не уставали реставрировать их, переживая за благополучие храма сильнее, чем за свою жизнь. Под кровом монастыря побывало немало пилигримов и туристов. Рики почему-то тоже ощущал себя чужим. Будто за пару лет в Корее перестал быть японцем на все сто процентов, перенял иностранный менталитет. Возиться с ним не стали, он всё прекрасно понимал и без лишних слов. Для сна было выделено место не в гостевом корпусе, а вместе с юными послушниками его возраста и старше. Но перед тем, как стать частью общины, Рики предстоял серьёзный разговор с бывшим наставником. — С сегодняшнего дня ты послушник, — Такахаси выдержал паузу, давая словам осесть. Его интонация растеряла учительскую теплоту, теперь он был старшим монахом, а не знакомым преподавателем. Где-то в саду закаркала ворона. — Металлические украшения несовместимы с практикой здесь. Твоё тело должно принять изначальный вид. И причёска. Длинные волосы загрязняются, отвлекают, мешают работе. В бане есть машинка и ножницы. — Но мои проколы зарастут… — уныло протянул Рики, прикусывая лабрет в губе. — Родниковый источник нашего душевного покоя сокрыт в естестве, поклонении природе, которая создала нас такими. Освободившись от всего, что делает тебя индивидуальным, ты сможешь оставить то, что тебя мучает. Рики кивнул, поклонился. Но не был согласен. Ему было сложно представить себя таким же, как группа смиренных апостолов, гуляющая по территории храма. Обритым, загорелым, не отличающимся от других. Проскользнула мысль о Сону, о том, что он, наверное, не позволил бы ему жить в глуши. Точно был бы против отрезания волос, которые так любил перебирать, заплетая глупые косички. Глаза устали не видеться с ним, хотя прошло чуть больше суток. В едва освещённой бане Рики встал напротив мутного зеркала. Раскрутил титановый банан в брови, доставая украшение. Затем бридж. Теперь вместо него виднелись две странные дырочки в переносице. Нострил оставил в память о себе аккуратный канал, идеально ровный кружочек. Уши тоже наконец освободились от целой груды украшений. С особой тяжестью на душе Рики раскрутил вертикальный лабрет, осознавая, что дырка в губе затянется за пару недель. Без украшения было так непривычно, верхней губе было не за что зацепиться. Долго думал над языком: не видно же, да и говорят тут мало. Всё же, оставлять украшение было бы нечестно по отношению к себе в первую очередь. Ощущение без штанги во рту было самым странным. Рики достал всё. Лицо показалось особенно бледным, он даже стал выглядеть младше без всего этого металла. Будто из отражения в ответ смотрел шестнадцатилетний Рики, который многого боится и ничего не знает. Сейчас мало что поменялось. Он до сих пор боялся, но теперь не будущего, а себя. И не знал, что с этим делать. Ржавые ножницы, валяющиеся на полу, выглядели как насмешка. Рики провёл пальцами по своим волосам. Стеклянные, спутанные, какие-то мертвенные. У Сону были мягче. Пальцы хранили воспоминания о пушистых, вьющихся прядях, которые тот пытался укладывать плойкой, но от влажности превращался в одуванчик. Рики гладил бы их бесконечно. Поэтому собрал свои собственные в тугой хвост, снимая с левой руки резинку — больше не понадобится. Ножницы захрустели, лезвия перекусывали оттянутые пряди. Не без усилий, Рики наконец неровно отрезал хвост, ошарашенно глядя на свою же копну волос, не прикреплённую теперь к голове. Было непривычно и почему-то противно. Машинкой добрил рваные остатки причёски на голове. Теперь в зеркало смотрел послушник Нишимура, а не мастер безопасного пирсинга Рики. Та нейтральность, которую он старался перекрыть проколами, длинными волосами и окрашиванием, теперь пропитала его личность. Может, это и была встреча с одним из страхов. Невольно вспомнились слова Сону о том, что он считал себя «нормисом» даже с лабретом в губе. «И кто из нас теперь нормис?», — подумал Рики, с неприязнью оглаживая свою стриженную голову. Белые одежды, в которых можно было утонуть, лишили последней щепотки индивидуальности. В Кагосиме зимой тепло, всего двенадцать градусов. Правда, рубаха быстро пачкалась, серела из-за вулканической пыли, витавшей в воздухе. С каждым днём одежды становились всё менее белыми, напоминали униформу, в которой ходил Сону. Ведь ему тогда выдали серое, из-за чего Джей сыпал подколами, бесконечно смущая бедного ученика. Снова наваждение. Мысли о нём одолевали даже вдали от цивилизации, ужасно мучили. Рики тяжело привыкал вставать в четыре утра. Поначалу от сна на практически голом дереве болела спина, но к такому вынужденно привыкаешь. Завтрак был только в семь, всё остальное время до него занимали утренние медитации. Кто-то уходил в себя прямо в корпусе на своей кровати, кто-то на полу, на крыльце, в общем зале. Рики же вышел из постройки, сел на камне возле журчащего пруда, поодаль от чужих глаз. Роба от холода не спасала, но он был закалён, всегда одевался легко в морозные дни. Старался уйти внутрь себя, как учат медитировать в школе. Спина прямая, подбородок чуть наклонён, глаза закрыты. Долгое время Рики просто сидел неподвижно, не ощущая никакого духовного очищения. Слушал шум бегущей воды, пение птиц, которые звали весну, и тихие шаги монахов где-то вдали. Наконец, мимо него стали проплывать разные мысли. О учёбе, о родителях, сестре и брате, о Сеуле, о корейском языке. О Сону. Последний образ испепелял всё самообладание, к нему в комплекте шёл целый набор грехов. Каким-то чудом, понимал Рики, случилось что-то вроде глупого клише «соулмейты», часто используемого в манге. Его душа была готова к встрече с Сону ещё до того, как выпал шанс узнать его. Словно в моменты падения, мании и внутреннего распада Рики знал, что где-то есть человек, который полюбит его таким. Перед которым будет не стыдно, не боязно. Тот, что создан из тех качеств, которые Рики особо ценил в других людях. Кто мог знать, что этим человеком окажется кореец из столицы чужой страны? Может, у жизни изначально были на них планы. Иначе как объяснить то, что один дополнительно учил в школе японский, а второй корейский, когда большинство выбирали китайский. Им выпал такой прекрасный шанс существовать вместе и дополнять друг друга. Но Сону вырезал его из своей жизни, уговорил улететь. И Рики наконец понял, что он не злится, а испытывает благодарность. Пусть Сону моментами инфантильнее, чувствительнее и наивнее, но он мудр не по годам, раз смог стать сильнее своей любви, трезво оценил, что Рики долго не протянет в Корее. Первым понял, что это то же самое, что посадить баобаб в Сеуле и ждать урожая. Растение зачахнет. Ручей продолжал журчать, в кронах деревьев зашелестел ветер. Тело продрогло, а душа временно абстрагировалась. Рики пришёл к новому вопросу: почему всё не могло пойти по простому сценарию? Почему Сону не мог просто переехать в Японию за ним? Он нахмурился и поджал губы, стараясь отогнать эмоции и хвататься только за рациональные мысли, игнорируя все потоки заблуждений, проходящих мимо него. Отрывать Сону от его дома, языка и культуры было бы неправильно. Пусть тот и полюбил японца, но не подписывал договор об отказе от всего, что считал родным, привычным и правильным. Рики вдруг напрягся, стоило проскользнуть мысли о том, что Сону мог отказаться лететь не из-за учёбы, друзей или культурных аспектов. Что, если он по-настоящему любил Сонхуна, а не его? Это многое объясняло и казалось наиболее логичным. Сону сам говорил, что нуждается в эмоциях, чувствах, новых ощущениях. Может, всё это было просто временным развлечением, экзотикой. Рики пугало, насколько правдоподобной кажется такая версия. Может, Сону вовсе не дурачок и прикрывается страхами, чтобы оправдать свою легкомысленную измену? Сердце наполнилось отвращением и болью. Тогда, будь всё это правдой, почему Рики не мог относиться к Сону как к опыту? Легкомысленнее, проще, без отягощения лишними переживаниями. Миллионы людей прыгают из отношений в отношения, не задерживаясь долго на одном месте. Рики смотрел на них и понимал, что не смог бы так же. Он не глупый — знал, что ему повезло быть обладателем красивого личика. Также и слепым не был: видел, как к нему подкатывают, тянутся ближе. Но не получалось подгонять Сону под шаблон всех волокит. Возможно, если бы тот был таким же поверхностным, как и они, Рики забыл бы его за пару дней. Но Сону чувствовал его. Он даже не был типажом Рики, но сумел очаровать своей простотой и мягкосердечностью. И если бы люди, вопрошающие: «Зачем по нему так убиваться?», увидели их связь, все вопросы сразу бы отпали. Даже при большом желании не выходило обесценить всё то, что они успели испытать друг к другу. То была не интрижка и даже не отношения, а взаимопроникновение двух миров. Можно ли тогда судить Сону как расчётливого, двуличного изменщика? У Рики не получалось очернить его образ, как бы он ни старался. Он вдруг поразился тому, что, чтобы всё это осознать, обуздать свои чувства, ему пришлось уйти на службу в буддийский монастырь. Всё казалось таким понятным, но тем не менее, если бы не медитация, Рики бы вряд ли пришёл к этой гармонии. Когда понимаешь, отпускать легче. Наступил завтрак, все сели в одну длинную линейку. За столом, сидя на полу, ели старшие, а послушникам полагалось потчевать с татами. Рики сидел последним в шеренге, так как был самым младшим из служащих. Ему досталось меньше рисовой каши и всего одна солёная слива, но он и на воле не объедался. В храме кормили скудно, ни о каком мясе не шло и речи. «В пище не должно быть плохих мыслей», — такое мнение разделяли все монахи. Долго благодарили за еду, потом очень быстро опустошили тарелки и пошли дальше по расписанию. Зимой особенно много медитировали, молились и пели сутры, так как сельхоз работ не было, а просто грести землю — бессмысленно. Многие монахи раньше были художниками, скульпторами или музыкантами. Поэтому однажды, когда Рики созерцал у статуи Будды в храме, слушая песнопения, Такахаси тихо поинтересовался, косясь на его сложенные кисти: — Твои руки кормили тебя гончарным мастерством? — Нет, сэнсэй. Я был… — Рики даже растерялся. «Был» звучало так странно, — мастером пирсинга. — Красивые руки. Ухоженные, как у художника, — Такахаси не стал задерживаться и медленным шагом отправился восвояси, не подозревая, как сильно ударил последним словом. А Рики уже не смог вернуться в то покойное состояние, куда он пришёл, медитируя. Он уставился на свои ладони. Обычные руки, некоторые пальцы даже выглядели кривыми. Чересчур бледные, будто их в белизне замочили отдельно от тела, ещё и жутко проступали фиолетовые вены. Вот у Сону красивые кисти… особенные. Он их не берёг совсем: резался обо всё подряд только так, заставляя Рики волноваться. Сону стал первым левшой, которого ему довелось узнать. Так забавно мучился с ножницами, ворча на весь мир. А когда Рики увидел, что Сону может писать вверх ногами и ему так даже удобнее, то вообще выпал. Не зря говорят, чем человек на первый взгляд проще, тем он мудрёнее. Сможет ли Сонхун уберечь его? Душевные терзания вернулись. На обед собирались в одиннадцать утра. Монахи считали, что, чтобы почувствовать вкус еды, надо поголодать. Рики ужасно хотел есть, ноги казались ватными, даже колени ныли. Но в тарелке оказалась лишь небольшая порция ячменного риса и маринованный редис. И это был последний приём пищи. Сону, наверное, сошёл бы с ума от беспокойства. «Я таким худым был, когда у меня мама умерла. Ты не должен голодать, и так одни кости. Пойдём на обед, пожалуйста. Не перечь хёну!», — говорил обычно он, когда Рики хотел пропустить приём пищи, меняя обед на дневной сон. Его шутливой ругани сейчас очень не хватало. Случайно вспомнилось здоровое, румяное тело Сону, распаренное после душа. Такое красивое и совсем не костлявое. Пышные бёдра и бока, плотные плечи, изящная линия живота, аккуратные ключицы. Интересно, любовался ли он сам своим же телом как художник? Или не замечал собственной красоты со стороны, как это часто бывает? Вожделение. Рики хотелось на стену лезть от этой грязи в голове. Скучал по Сону странно, грустил о той близости, которая изначально была запретной. Потому и не мог перестать думать. Иногда даже казалось, что он скучал и по себе, по собственному сердцу рядом с ним, которое на какое-то время обнажалось, скидывало железный панцирь недоверия к миру. Рядом с Сону было нестрашно. А Рики редко себя чувствовал в безопасности даже с самыми старшими. В дневное время полагалось сидеть на дежурстве. Следить за территорией храма, кормить рыб, встречать гостей. Часы текли до сумасшествия медленно. Ни телефона, ни наушников теперь не было под рукой. За временем не следили, всё шло своим чередом. Старшие монахи умели определять его интуитивно, наверное, как-то по солнцу, Рики точно не помнил, как это делается. Под рукой была только шерсть белого худого кота, который прибился к общине и тоже, наверное, уже давно стал послушником. Он ласкался о ноги монахов, просил любви и, не получая её, просто сидел на каменной тропинке, робко наблюдая за людьми в странных одеждах. Рики цинично усмехнулся: эти люди ставят превыше всего добродетель, но на пути к ней отпинывают ногой кота. Ближе к вечеру все собирались в храме на общий дзадзэн, песнопения, чтения сутр и интервью с настоятелем. Можно было тихо подойти к монаху и облегчить душу, если что-то мучило, попросить совета, помощи. Несколько дней Рики игнорировал такую возможность, не желая лишний раз говорить с кем-то, а потом крыша поехала настолько, что Сону стал не только являться во снах, но и мерещиться в молодом послушнике. Рики на полном серьёзе пялился и пытался быть ближе к парню, чьё лицо смутно напоминало его. Послушник иногда хмурился, дуя губы, опускал веки и всеми своими манерами походил на Сону. Любой кратковременный контакт с ним будоражил. И от мысли, что под робой скрывалось тело, сильно похожее на Сону, Рики мутило. Он даже однажды стал всерьёз задумываться, вдруг это действительно тот, о ком он грешно мечтает. Послушник не заговаривал с Рики, но заметил странное поведение и нездоровый интерес к своей персоне, потому сообщил об этом Такахаси. Перед ночными посиделками, монах подозвал на разговор. — Он похож на человека, которого я любил, — Рики сам не верил, что сказал это. Все ушли на вечернюю прогулку вдоль холмов, они с монахом остались наедине. Только позолоченный Будда взирал свысока, и Рики каждой клеточкой кожи чувствовал осуждение с его стороны. Такахаси вздохнул, принимая сказанное. — Это невыносимо… я не могу забыть его. Мы расстались, и мне очень тяжело. Ни одна сутра не прогоняет моей тоски. Пожалуйста, помогите мне… Рики просил о помощи, наверное, впервые в жизни. Особенно так прямо. Такахаси, как ни странно, пытался его понять. — Я не смогу дать тебе лекарство, способное вмиг облегчить твои страдания. Но я понимаю, в каком направлении с тобой работать. Боги будут милостивы к тебе, если ты продолжишь неустанно молиться и работать. Но… чую, разлука с близким человеком — не единственное, что терзает тебя, — с высокопарной грустью произнёс монах, разделяя чувства Рики. — Вижу, это не основная причина твоего визита, Нишимура-кун. Рики немного помолчал, колеблясь, теребя пальцами подол своей хлопковой рубахи. Хотел укусить шарик лабрета, но зубы промазали — украшения в губе больше не было. Говорить о своей болезни он просто ненавидел, но перспектива потратить всё своё время в монастыре зря подбила на отчаянный шаг. Набрав воздуха в лёгкие, Рики склонил голову, едва слышно произнёс: — У меня биполярное расстройство. Он рассказал всё полушёпотом, боясь, что кто-то сможет услышать. Говорил о мании и депрессии, о том, что каждый раз его состояние кажется правильным, пока оно длится. Осознание всего ужаса приходит лишь со сменой поведения, но бороться с химией мозга не получается. Рики чувствовал себя поломанным. Объяснил, что сейчас он в «переходе» и, скорее всего, скоро впадёт в манию. Очень этого боится и искренне просит о помощи. В глубине души, Рики допускал вариант, что монах покрутит у виска и вызовет соответствующие службы или просто выставит вон. Потому что рассказывать о депрессии в буддийском храме… как минимум, странно. Ещё страннее было то, что Такахаси не отрёкся и пообещал, что этот разговор останется между ними и богами. Сказал, что поможет, но позже, когда дела станут яснее. Рики не совсем понял, что это значит, расценил это как вежливую попытку отвадить. Кивнул, несколько раз низко поклонился, даже припал к полу и решил ещё немного помолиться перед сном. Последний раз согрешить. Рики не шутил, когда говорил, что будет молиться о Сону. У главной статуи будды никого не было. Шакьямуни сидел в позе лотоса с лицом, погружённым в отрешённое знание страдания и его прекращения. Лицо статуи было спокойным, но не утешающим. Рики предварительно очистился, вспомнив, как это учили делать в детстве. У бассейна на улице левой рукой омыл правую, затем наоборот, взял глоток воды в рот, выплюнул. Вернулся в храм, один раз позвонил в гонг, чтобы привлечь внимание божества. Звук вибрировал в пустом зале, отлетая от стен. Зажёг три тонкие палочки благовоний, потряс, чтобы пламя погасло, оставив тлеющие красные угольки. Затем вставил в пепел в бронзовой чаше, и запах сандала, тяжёлый и сладкий, поднялся к потолку, лаская обоняние. Наконец Рики встал на колени на соломенном татами, сложил руки в гассё перед грудью. Внутри не было мыслей о сутрах, просветлении и отпущении. Перед глазами стоял призрачный образ Сону. Его красное, обветренное лицо, мокрое от слёз. Не абстрактный объект страдания, а настоящий человек: со смешной чёлкой, гнездом на голове, лабретом в нижней губе и милой родинкой за ухом. За другого в буддизме не молятся. Это не синтоизм, чтобы попросить богов послать ему здоровья или оберегать от зла. Буддизм учил отпускать привязанности, а не умолять о благополучии этого самого объекта привязанности. Поэтому его молитва была против всех правил. Под извивающиеся струйки дыма тлеющих благовоний Рики повторял про себя, шевеля одними губами: «Будь счастлив. Просто будь счастлив. Где бы ты ни был. С кем бы ты сейчас ни находился. Пожалуйста, будь счастлив». На мгновение он почувствовал осуждающий взгляд, словно сам Будда вдруг разомкнул глаза и посмотрел с презрением. Ведь молитва была об источнике страдания, о том, что больше всего волнует. Бессмыслица, грех. Но Рики не мог перестать цепляться за моменты из памяти, всплывающие в сознании, пока думал о счастье Сону. Мания хорошенько вычистит добрую часть воспоминаний. Он боялся, что забудет. Даже в такой неоднозначной ситуации Рики старался быть сильнее своей любви. Не просил вернуть Сону, не молил о встрече. Он умолял о невозможном для себя — чтобы Сону его забыл и был счастлив. Не молитва, а проклятие. Рики готов был отдать всё своё спокойствие, всю свою память и жизнь, лишь бы у него всё было хорошо. Очень боялся, что Сону мучается. Он готов был взять на себя очередной грех, плюс ещё один к длинному списку, лишь бы это глупое желание сбылось. Но душа Рики была грешна от начала и до самого конца. Недолго получилось быть правильным, эгоистичные желания сочились из самого сознания. Рики попросил у богов счастья и для себя. Тогда, если они будут милостивы, то подарят ему встречу с Сону. Неважно в какой жизни, всё равно в каком обличии, он просто желал ещё раз увидеться с ним: стать потоком ветра, который взъерошит его пушистые волосы; или назойливой птицей, которая будет сидеть на подоконнике и жалобно смотреть в окно; а может, уличным котом, которого он остановится и погладит, несмотря на спешку куда бы то ни было. Или стать для Сону тишиной, которой тому часто так не хватало для того, чтобы сосредоточиться и перестать нервничать. Так что, если им никогда больше не суждено встретиться лично, Рики будет просто молчанием в воздухе, признаваясь в любви, как принято у японцев. И через время они смогут успокоиться и перестать переживать друг о друге. Совсем забыть не получится, поэтому Рики просто оставит воспоминание об этой влюблённости в самом сокровенном уголке своего сердца, наберётся сил жить дальше. Люди стали возвращаться в храм: кто помолиться, кто убраться. Рики не шелохнулся, ведь со стороны он выглядел просто как послушник, чуть дольше обычного задержавшийся в поклоне перед алтарём. Никто не мог видеть, как его внутренний мир рвётся на части между догмой об отпускании и реальностью грешной любви. Рики в последний раз коснулся лбом татами в сайкэйрэй, самом глубоком поклоне. Потом ему обязательно станет совестно от понимания, что он склонился не перед Буддой. Это был поклон в сторону Южной Кореи. Прощание. Благодарность корейцам, которых его народ взаимно недолюбливал, за то, что на свет появился замечательный человек по имени Ким Сону. Который не имел права не быть счастливым. Рики отчаянно пытался передать все свои самые светлые чувства и стороны характера, последний раз прощаясь с ним и уповая на его покой, перед тем как оборвать эту странную нить, связавшую их. Когда он поднялся, его колени дрожали. Статуя смотрела сквозь него — Рики даже не поднял глаз. Пошатываясь, поплёлся в свой домик, готовиться ко сну. Его еретическая мольба осталась дымом благовоний в воздухе. Он не получил ответа, потому что даже не знал, к кому обращался. Но Рики выполнил своё последнее обещание — помолился. Пусть не как хороший буддист, нарушая одним разом сразу все учения и школы религии. Зато теперь он чувствовал себя чище. Греховнее, но свободнее. Несмотря на то, что последние дни не ел нормально и, очевидно, уже не поест вдоволь с таким-то расписанием, чувствовал себя бодрым. Это физически невозможно. Обман, спровоцированный манией, которая уже кричит о своём приходе. Раскинув своё бренное тело на настиле, Рики молил лишь о том, чтобы Сону перестал мучить его во сне, ведь теперь они попрощались. Больше он возвращаться не должен. О своей просьбе к монаху Рики успел забыть. Но Такахаси не разбрасывался словами почём зря. После трёхчасового сна, пришла вдохновляющая бодрость. Мир будто стал ярче, черно-белую плёнку раскрасили. Рики не мог сдержать улыбки от перевозбуждения: его умиляли птицы, белые одежды казались такими торжественными и великими, он читал сутры громче и активнее всех остальных. Такахаси щурился, наблюдая за ним. Рики не мог понять, зачем вообще пришёл в этот храм, если жизнь настолько многообещающая. Успех уже практически лежал у него на ладони, он чувствовал, что стоит только вернуться в Фукуоку, как жизнь сложится наилучшим образом. Родители будут рады, помогут с работой, друзьям можно сообщить о своём возвращении. А Сону… просто бывший? Сейчас мимолётные отношения с корейцем его мало заботили, видимо, уже отпустил. Тем более, раз так сложилось, значит будет лучше без него. К чему вечно напрягаться, говоря на чужом языке, когда кругом куча японцев, более близких по менталитету, с которыми не нужно ломать голову над формулировкой своих мыслей? Они в принципе редко говорят о своих чувствах, не то, что эти причудливые корейцы. Тоска по Сону вмиг показалась такой бессмысленной и пустой. Смешно — скучать по человеку, с которым провёл так мало времени. Любовь любовью, а свою жизнь нужно было брать в руки. Сону — не первый и не последний парень в его жизни, наверняка отыщется кто-то получше. Свет клином не сошёлся на корейце со театральной мимикой и грузом прошлых отношений. Рики фыркнул, вспоминая своё недавнее самобичевание: ну что за дурак, жизнь открывает все двери, а он торчит в каком-то монашеском обществе, заливаясь слезами. Тут же принял решение попроситься уйти, выход же свободный. Однако Такахаси со странным выражением лица, будто скрывая улыбку всеведущего, сказал, что так просто покинуть монастырь не получится. Его кормили, даже одели и дали крышу над головой — значит, надо отработать, остаться ещё хотя бы на полторы недели. Рики был не против, в нём бушевало столько энергии, которая, казалось, вот-вот выльется через край и он взлетит, вдохновлённый новыми целями. Ему поручили изнурительную физическую работу. Не просто колоть дрова, а переносить их далеко за баню, в полукилометре от места колки. Таскать камни с одного конца сада на другой, а затем просили вернуть их на место. Рики сначала со рвением, а потом уже с кромешной усталостью истощал своё тело. В храме он говорил слишком громко и быстро, не мог себя сдерживать, пытался общаться с молодыми послушниками, поэтому ему персонально предписали день молчания. Рики много ходил в горы, стирал бельё за всех, помогал готовить еду и выполнял сумасшедшее количество тяжёлой работы. Пока через неделю не выдохся. Еле проснулся, потом не смог ничего съесть на завтрак, чуть не уснул во время чтения молитв. Не участвовал в пении, лишь шевелил губами, зная, что его молчание растворится в смиренном хоре десятка других голосов. Тревога, которая не находила покоя в молчании храма, вернулась. Рики ужаснулся, понимая, что скоро покинет стены монастыря. Подошёл к Такахаси, надеясь на прощение и разрешение остаться. Монах шокировал Рики, сказал, что не помнит ни о каком уходе, мол, что Рики как был послушником, так и остаётся, и пусть лучше поможет почистить фасоль. Не тяжёлое, но монотонное занятие, которое нужно было совместить с ясной для ума медитацией. Лишь пережив эти смутные дни, вернувшись к трезвому уму, Рики всё понял. Его тело специально истощали, чтобы ум утих и не возникло возможности себе навредить во время маниакальной фазы. А в депрессивную не гоняли, разрешали быть чуточку пассивнее. Рики считал всех вокруг себя глупцами, а в итоге сам остался в дураках, даже не осознавая, что его держат под контролем. Все последующие дни проходили точно так же. Рики швыряло то туда, то сюда, но времени мучиться не было. Он даже не замечал перехода между фазами, потому что не предоставлялось свободной минуты для остановки и самоанализа. Каждый раз Такахаси разрешал ему покинуть монастырь за отработку, а потом очередной раз не отказывал в просьбе остаться. Выучил, как работает этот странный механизм и, похоже, экспериментировал со способами тушения маниакального пламени. Рики прижился и стал частью религии. Или религия стала его частью. Неважно. Наступила весна, стало гораздо теплее и живописнее. Вертикальный лабрет затянулся, на слизистой губы даже не осталось шрама, просто ровная поверхность. Бридж с бровью тоже заживали, но Рики уже было всё равно. К середине весны он почувствовал то самое духовное очищение, за которым пришёл. Редко хотел есть, а если и ел, то ярко чувствовал вкус каждой крупинки риса. Работы в саду прибавилось, к медитациям добавились коллективные пешие прогулки, когда настоятель шёл впереди в гору, а за ним тянулась шеренга из послушников, босиком шагающих следом и молящихся. Рики наконец бросил много думать. Особенно о Сону. Конечно, он не мог безвозвратно забыть то, что ещё недавно резало изнутри, но всё равно вспоминал реже. Тоска лишь изредка кровоточила вечерами, избивая несчастное сердце. Рики научил себя не верить чувствам — просто ложился спать и почти сразу отключался. Призраки прошлого отступили вместе с беспросветной тьмой. Он мало говорил и почти забыл о тоске. Не чувствовал ни желания жить, ни желания умереть. Может, то и был дзэн. Но БАР не исчезло. Монастырь — не психиатрическая клиника, а монахи — не врачи. Пусть они старались облегчить ему жизнь с помощью дисциплины, ритуалов и осознанности, но в долгосрочной перспективе для Рики всё это было испытанием, якорем, тянущем на дно. Он пытался скрывать свои худшие состояния перед этими уравновешенными людьми, но в конце весны не сдержался и впервые за долгое время воспользовался своим языком, чтобы поговорить с Такахаси. — Рики-кун. Твоя работа здесь завершена. Храм лечит умы, заблудившиеся однажды в лесу. Ты давно нашёл выход из тьмы, но твой ум болен жаром. Ему нужен врач, который обладает достаточными знаниями о том, как с ним совладать. Будда помог тебе найти тропинку, но пойти по ней ты должен своими ногами, к тем, кто поможет тебе профессионально. Это следующая часть практики: теперь ты должен позаботиться о себе сам. Рики понял: ему мягко, но не двусмысленно предлагают покинуть монастырь, чтобы пройти лечение у психиатра. На самом деле, он и так уже был готов покинуть эти стены, ставшие местом не исцеления, а глубокой диагностики. Рики смог понять, что болезнь нельзя прогнать молитвой, как нежелательные чувства. Никакая сила воли не сможет подчинить нарушенную химию мозга. Может, это святое место и не смогло принять его до конца, зато привело к, возможно, самому важному решению в его жизни — вернуться в мир и найти комплексную помощь, а не просто наложить на себя руки. Самоубийство в Японии, особенно с точки зрения религии, не осуждалось. Осуждались причины, которые могли быть недостаточно весомыми для лишения себя жизни. Раскрывать сплетение вен лезвием или шагать с высоты было бы просто нелепо в ситуации, где он толком не пытался решить проблемы. Но страх неизвестности захлестнул его волной ужаса. — Сэнсэй… я боюсь, что… родители не примут меня. А врачи не помогут, — На лице Рики была глубокая, каменная усталость без толики протеста. Он опустил голову. Мысль о родителях тормошила давнюю боль, рану, которая не затянулась спустя несколько лет. — Не бойся просить исцеления. Ты не беззащитный мальчик, Рики, ты вырос. Не только физически, но и духовно, я же прекрасно вижу, как ты меняешься. В тебе не осталось прежнего бунта, ты смирился. Поэтому сможешь вернуться в мир не с протестом, а с пониманием, которое приобрёл в наших стенах, — Такахаси положил руку на холодный камень в саду, гладкий от времени и прикосновений. — Я не вправе гнать тебя, лишь хочу дать понять, что ты готов. Что, я полагаю, ты прекрасно знаешь и без меня. Рики кивнул и низко поклонился. Он наконец смог понять. — Когда поговоришь с родителями и наладишь здоровье, — сказал Такахаси, — ты сможешь возвращаться сюда. Как гость, чтобы просто посидеть в саду и послушать тишину. Ворота монастыря всегда открыты для послушника Нишимуры Рики. Рики поклонился последний раз — не как послушник монаху, а как человек человеку, который протянул руку в самый тёмный момент. — Спасибо за всё, сэнсэй. — Будда почти не ел, истязал тело, доведя себя до предсмертного состояния. И лишь когда он принял пищу, отведал рис с молоком, только тогда он смог достичь просветления. Помни об этом и позаботься о своём теле. О сознании ты уже позаботился. Впервые за долгое время Рики не уходил от чего-то, а шёл к чему-то. Он забрал свои вещи, и вышел за территорию храма, покидая его. Лето на юге Японии было жарким, поэтому он тут же вспотел, но улыбнулся солнцу, которое его слепило. Он шагал к вокзалу, планируя увидеться с родителями и наконец попросить прощения, наладить отношения и попросить помощи. Этот путь пугал, но вёл вперёд, поэтому Рики продолжал идти, веря в светлое завтра, напрягая лицо, чтобы сдержать лучезарную улыбку. Сам не понимал в каком состоянии находился: вроде жить хотелось ужасно, но признавать, что это мания… совсем не было желания. Ну, а поскольку все грехи замолены, вполне простительно было совершить маленькое злодеяние. Свои одежды Рики любезно отдал настоятелю, а взамен тайно вынес белого кота. Прижимал его к себе свободной от чемодана рукой, поражаясь спокойствию животного. Кот только крепко держался за футболку и мурлыкал. Рики решил забрать его с собой в Фукуоку и хорошенько откормить, чтобы рёбра не прощупывались настолько жутко. Всё равно кот в храме никому не был нужен, а Будда ничем материальным его наградить не сможет, даже если животное будет неустанно молиться. Да и нечего там делать, достаточно уже духовно очистился для уличного бродяги. Рики без раздумий дал ему кличку Широ. Банальная и очень распространённая, но всяко лучше безымянной жизни. По крайней мере, теперь будет не так одиноко.

***

Сону каждый день пересматривал одну единственную совместную фотографию. Рики тогда без спроса взял его телефон и сделал нелепый снимок во время обеда, когда у обоих шли слёзы от остроты лапши, а губы распухли как после филлеров. Фотографироваться Сону не любил, поэтому его брови были сдвинуты, лицо наполовину закрыто рукой. На этом кадре Рики выглядел таким счастливым. Смотрел не в камеру, а ниже, в ту часть экрана, где было лицо Сону. От осознания, что такая лучезарная улыбка была адресована ему, хотелось взвыть. Сону часто получался на снимках нелепо, поэтому мало фотографировался и всегда ворчал, если Чонвон без спроса снимал его со стороны. Повторял, что это глупо, эти неловкие кадры ничего не значат и вообще это тупое занятие. А теперь, листая галерею, Сону больше всего жалел, что нет ни одной нормальной фотографии с ним. У них не было ни одного свидетеля. Всё время, проведённое вместе, осталось лишь в памяти, а мозг, как известно, начинает разрушаться к двадцати пяти годам. Но это Сону уже накручивал себя, излишняя драматичность была его самой главной проблемой. Отношения с Сонхуном изначально строились на доверии, секретов между ними не было, поэтому они знали пароли от телефонов друг друга. Чонвон этого никогда не понимал, безуспешно читая влюблённому другу лекции про личное пространство. У Сонхуна пароля на телефоне не было вообще, он им пользовался-то только по крайней нужде, а Сону зачем-то имел систему блокировки. В соцсетях зависал не меньше Чонвона, которого все общие знакомые звали «айпад-кидом», высмеивая зависимость. Сонхуну не было дела до того, чем его парень занимался в интернете. До случая с изменой. Поэтому, пока Сону молча существовал в страшной апатии, обессиленный и разбитый, Сонхун быстренько почистил его контакты. Убрал один ненужный. Удалил и общий чат с тем номером во всех соцсетях. Не из контроля, только во благо Сону, который стал бы мучить себя перечитыванием переписок, наверняка не сдержался бы и написал. А тот период жизни должен был остаться в прошлом. Поэтому Сону, не имея больше вообще ничего физического в память о Рики, минимум десять раз в день сидел и рассматривал фотографию. Сердце сжималось от собственной физиономии. «Ну неужели нельзя было лицо попроще сделать, улыбнуться в ответ», — корил он себя. Вдруг Рики задело это недовольное выражение… Сону всерьёз размышлял над тем, не обидел ли того улыбающегося парня с фотографии, даже не подозревая, что его уже нет. Тот Рики остался призраком где-то во дворах Кореи, а в Японию прилетел другой человек. Хотя одна вещь, которую можно потрогать и увидеть в любой момент, всё-таки осталась в память о нём. И первым на неё наткнулся именно Сонхун. Тем вечером Сону лежал на спине, его неподвижное тело казалось кукольным на огромном матрасе двуспальной кровати. Сонхун наклонился, нежно коснулся губами его ключицы. Избавил возлюбленного почти ото всей одежды, переходя к желаемому. Сону закрыл руками глаза, его сознание было точно не здесь, не в этой реальности. Он мысленно отключился, как привык это делать последние несколько дней, но пассивное, тёплое тело всё ещё привлекало Сонхуна. Привычным движением он положил ладонь на внутреннюю поверхность бедра полураздетого Сону, чтобы раздвинуть его ноги. Но пальцы скользнули не по гладкой коже, наткнулись на шероховатый рельеф. Сонхун замер, затем медленно отодвинулся и упёрся взглядом в ногу Сону, где раньше была только бархатная, чистая кожа. Скупой свет торшера подсвечивал японские иероглифы, лёгкий рисунок дерева и сливы. Работа была аккуратной, даже красивой. Единственным нюансом было то, что Сонхун сразу понял — это не просто симпатичный набросок. Сону инфантильный, но вкладывает дюжину смысла в каждую мелочь. Эта татуировка была признанием в любви к чужой культуре, к другому человеку. К Рики. Сонхун не проронил ни слова, просто со странной сосредоточенностью смотрел на татуировку около минуты. Его лицо, обычно выражавшее либо раздражение, либо холодное самолюбие, стало безразличным, без капли отвращения или гнева. Он наткнулся на доказательство того, что Сону не блефовал, когда говорил об измене. Теперь эта улика была вбита в тело, её нельзя отмыть или простить. Японский след испортил чистую кожу навсегда. Сону почувствовал изменение в атмосфере. Он открыл глаза, перевёл безжизненный взгляд на Сонхуна и увидел, как тот рассматривал его бедро. Чистый ужас пронзил насквозь, выбивая воздух из лёгких. Как он мог забыть о татуировке? Из-за всех потрясений это совсем вылетело из головы. Теперь рисунок на коже предстал перед ними обоими, пленяя своей предательской красотой. Сону жалобно вскинул брови, губы дрогнули, готовые излить поток оправданий, лишь бы Сонхун не сошёл с ума от злости и не содрал татуировку вместе с кожей живьём. Но их взгляды встретились, и в его глазах не было желания слушать или даже говорить. Сонхун просто молча и резко перевернул Сону на живот. Тот уткнулся лицом в прохладную наволочку, пахнущую не им, но не сопротивлялся. Тело обмякло в ожидании чего-угодно. Сонхун навис сверху, не целуя ни шею, ни плечи, не пересчитывая губами родинки, не составляя из них созвездия. Обычно ему было необходимо смотреть в лицо Сону, ловить каждое изменение выражения. Он не любил такие безличные позы, но сейчас видеть эти глаза и, ещё хуже, татуировку было просто невыносимо. Сонхун самостоятельно сокрыл от себя это зрелище. Если рисунок на коже был пометкой, чужим флагом на его территории, то сейчас он совершал демонстративный акт власти, игнорируя символ другого человека. Сону не чувствовал ничего, кроме физической боли, которая не перетекала в удовольствие, как было раньше. Он даже радовался, что лежит на животе. Сонхун не увидит, что такие «страсти» его не заводят. С того случая они так ни разу и не заговорили о татуировке. Раньше Сону был безумно благодарен молчанию, когда люди делали вид, что ничего не произошло, устраняя неловкость. Сейчас же это было равносильно издевательству. Потому что оба знали, что всё было, и оба делали вид, что ничего не произошло. Джей страдания Сону не разделял и попросил выйти на следующей неделе, иначе обучение прекратится. Он прекрасно видел, насколько его ученика пошатнуло «увольнение» пирсинг-мастера хотя бы по тому, как тот стремительно худел, перестал шутить и улыбаться глупым каламбурам. Лишь один раз, когда Сону был совсем на грани, увидев забытую резинку для волос (очевидно чью), Джей обнял его как старший брат, прижал к себе и попросил не расстраиваться. Больше не нежничал — не его стиль общения, да и утопающему не поможешь добрым словом. Сону мог спасти себя только сам. И он собрался, пообещал себе не показывать свою слабость, по крайней мере, на работе. Раньше завидовал умению Рики держаться непоколебимо, безучастно — теперь сам неосознанно отстранился от общения со всеми, сохраняя дистанцию. В последний раз зарезал себя изнутри, когда разбирал вещи из каморки. Начальник попросил очистить помещение от хлама уволенного. В руки тут же попался злополучный журнал. Взяв его однажды в руки, Сону узнал о том, что «биполярка» — не просто шутка среди людей, а серьёзная болезнь, которая медленно пожирает человека заживо. Мокрыми от нервов ладонями он отогнул глянцевую обложку, но никакой бумажки оттуда не выпало. Журнал оказался пуст. По сердцу прошлось лезвие. Забрал? Зачем? Пытался купить таблетки или всё-таки найти помощь? Среди разных методичек и журналов на столе лежал ежедневник. Сону даже не знал, что Рики переписывал какие-то свои мысли и планы на бумагу. Большую часть записей составляла рабочая рутина по типу «заказать накрутки», «встретить наладчика», «передать Джею». Некоторые японские слова понять не получалось, Рики писал красивейшим почерком, но Сону попросту не знал значения всех иероглифов. Он ещё полистал записную книжку, пока глаза не зацепились за скромную надпись в углу. «Сюрприз для Сону» Сону ещё несколько раз перечитал эту короткую фразу, но он не ошибся, его имя на катакане писалось именно так. Что Рики имел в виду? Никаких подарков от него получено не было. Может, этот «сюрприз» был чем-то духовным? Но вряд ли бы Рики стал записывать, будь оно так. Теперь Сону сгорал от любопытства. Было безумно интересно и горько от мысли, что им не хватило времени на что-то хорошее. Почти все вещи были собраны и упакованы. Сону забрал всё, к чему прикасался Рики, домой, в родительскую квартиру. Отнёс коробки к себе в комнату и распаковал, бесконечно пересматривая страницы журналов с загнутыми уголками. Сону читал всё, что было отмечено закладками. Всё, что Рики когда-то выделил для себя. Рассматривал картинки и пытался угадать его мысли в тот момент. Сону сам себе напоминал безумца, понимал, насколько нездорово всё это выглядит со стороны, но мало что мог поделать со своей грустью. Джей спросил, в каком направлении Сону хотел бы учиться, так как у каждого тату-мастера должна быть своя сильная сторона, те композиции, которые отзываются сердцу. Никто уже не сомневался, что его выбор падёт на Ирэдзуми. Сону посвящал много часов стилистическому рисунку, сделав свою новую страсть способом убежать из реальности, некой формой эскапизма. Джей нечасто работал в японском стиле, поэтому огромную часть обучения Сону проходил самостоятельно, посещая собрания и лекции ребят из этой же сферы. Канонические сюжеты и мифологические мотивы вдохновляли его, давали ощущение слабой, мнимой, но всё ещё существующей связи с Рики. Сону понимал, что бессмысленно надеяться вернуть его такой преданностью, это просто глупо, но мозг сам тянулся к той самой восточности. Скетчбук заполнился драконами, карпами, фениксами, гейшами, демонами Они и прочими персонажами фольклора, сказаний. Клиенты стали покупать эскизы Сону, тот был просто на седьмом небе от счастья. Его рисунки, его фантазия и выраженные на бумаге чувства не просто нравятся людям — они хотят запечатлеть это на своей коже навсегда. Тогда Сону загорелся. Не стал более весёлым и открытым, а прекратил терзать себя с утра до ночи. Лишь иногда не мог уснуть, прокручивая в голове всё, что Рики когда-либо ему сказал. Изредка задумывался о том, что было бы, если бы они провели больше времени вместе, чем им было предопределено. Всё реже ему снились сны, где их отношения никогда не заканчивались и никакого расставания не было. И совсем перестал мерещиться его силуэт в толпе. Сону не отпустил. Просто наступила весна, и он хотел верить, что лето вернёт их чувства, случится настоящее чудо и появится шанс всё исправить. Нужно было лишь дожить до июня, не сломаться к этому моменту. Джей позволял Сону выполнять всё больше работы на настоящей коже клиентов. Тот нервничал, но люди, наоборот, радовались и всецело доверяли ему, узнавая, что он — и есть автор потрясающих эскизов. Они не знали, что этот самый художник среди ночи сидел и пытался вывести на бумаге черты лица человека, который больше не придёт. Сону часами перерисовывал глаза, но всё равно не выходило передать тот живой взгляд, который Рики устремлял на него в самые запретные моменты. Очень много плакал над каракулями, которые не имели ничего общего с ним. Потом гасил свет на кухне и возвращался в кровать к другому, чувствуя себя последним подонком этой планеты. А Сонхун оплачивал репетитора по рисунку. Всё делал, лишь бы Сону хоть чуть-чуть живее выглядел. И он выглядел. Забивал клиентам руки под присмотром Джея, смело добавляя новые элементы фрихендом, которых не было в изначальном эскизе. Бил тексты, экспериментировал со шрифтом. После занятий с репетитором ощущение полезности полученных знаний осталось больше, чем после нескольких лет усердной учёбы на экономиста. Теперь Сону знал, что татуировка должна обтекать мышцы, соответственно каждый эскиз должен рисоваться под конкретную анатомию, чтобы подчёркивать движение тела. Пришлось привыкнуть к отказу от перспективы, так как в японских гравюрах часто нет единой точки схода. Много времени уходило на практику в рисовании волн, облаков, чешуи драконов, складок кимоно. Сону пытался подражать японским художникам, и угрюмый репетитор даже иногда его хвалил. На все мастер-классы он летел сломя голову, чтобы попрактиковаться на коже добровольцев и освоить новые техники. Так и прошла весна. Сону с головой погрузился в работу и прошёл огромный путь в дисциплине рисунка и понимании культурного кода. Понял, что Ирэдзуми — это не «просто набить дракона», а создать гармоничное, символически насыщенное произведение на теле, которое будет выглядеть как живая сцена из сюжета сказания или манги, а не как наклейка. Сону ждал лета, как соловей, с нездоровой надеждой и трепетом внутри, уповая на чудо. Верил, что ясные и тёплые дни ворвутся в его жизнь и смогут перекроить эту скомканную концовку. Не знал, каким образом всё может сложиться, просто просил у судьбы второй шанс. Но чуда не произошло. Первую половину июня Сону ходил взвинченный и озарял всех своим светом. Затем стал медленно гаснуть. Задавался резонным вопросом: а на что вообще можно было надеяться? Где логичный довод о том, что что-то могло измениться? Он не сможет на это ответить, потому что просто доверился своему глупому сердцу, которое замирало от ожидания развязки. Но там, где уже случился финал, развязке нет места. Сонхун заговорил о возобновлении учёбы с нового учебного года. Тогда Сону окончательно растерял веру в исполнение своей самой сокровенной мечты. Он не перечил и не злился, молча слушал речи о универе и безучастно смотрел, как Сонхун рассуждает и соглашается сам с собой. Сону по-прежнему выходил на работу, но что-то внутри переменилось, сердце ожесточилось. Он перестал ворчать и кривиться, когда Чонвон приезжал в салон посходить с ума и побесить его. Больше не гулял в одиночку в парке, мечтательно наблюдая за парочками и представляя своё светлое будущее. И снова стал плохо спать. Перед принятием душа Сону стоял у зеркала в ванной и смотрел на своё обнажённое тело. Он часто рассматривал себя в разных позах, чтобы как художник лучше понимать анатомию, складки кожи и прочие нюансы. Но теперь его взгляд прилип лишь к татуировке на ноге. Видимо, это был просто рисунок, а не какая-то волшебная печать, как мечтал Сону. Не способно это оубаитори привести к чему-то дельному, философия не творит чудеса. Меняет сознание, но какой в этом смысл, если рядом нет его. Сону сильно похудел за эти несколько месяцев, теперь собственное угловатое тело напоминало чужое. Это походило на пытки. Рики словно не исчез, а стал ближе, проникая в каждую деталь быта. Тогда Сону сделал решительный, отчаянный шаг. Медленно подошёл к зеркалу, чтобы хорошо видеть своё лицо. Взгляд упал на лабрет в губе. Маленький титановый стержень с накруткой-шариком. Его вставил Рики в их первую встречу. Металл уже стал частью лица Сону, как родинка, такой привычный. Он взялся пальцами за шарик, тёплый от тела, легко раскрутил и положил на край раковины. Затем вытащил со внутренней стороны губы штангу. Осталось странное чувство пустоты. Сону смотрел на аккуратную дырочку, ровнейший канал, наконец сформировавшийся. Меньше, чем за полгода, как и обещал Рики. Туда идеально встало бы кольцо, о котором Сону так грезил. Но оно теперь было не нужно. Не для кого кольцо ставить. Никто не улыбнётся особой, хитрой улыбкой, оценивая свою работу. Никто не станет играть с украшением во время поцелуя, прикусывая и оттягивая. Сонхун до сих пор ворчал, что лабрет мешает целоваться. Теперь будет удобно. Сону положил разобранное украшение на раковину, оно тут же звякнуло о керамику и укатилось в слив. Их нить оборвалась. Дырочка под губой зарастёт за пару недель, останется малюсенький шрам в виде розовой точки. Тело легко залечит эту рану, вот бы и сознание избавлялось от боли так же быстро. Сону перестал ждать. Больше не всматривался в длинноволосых парней, не прислушивался к японской речи в толпе и не ходил с улыбкой встречать посетителей, в надежде, что он вернулся. Память об общей авантюре, шалости в виде прокола, затянулась кожей. Но Сону, как бы ни хотел, не мог так просто забыть. Рики, казалось, оставил в нём свой след навсегда, как чай пролитый на страницы любимой книги. Потому что прошло достаточно времени, а Сону так и не мог двигаться дальше без груза своей тоски, о которой даже некому рассказать. Не зря говорят, что упавший духом гибнет раньше срока. Сонхун ежедневно напоминал Сону о том, как любит его. Старался подбирать самые красивые слова, радовать чаще и много спрашивал о взаимности. А Сону не помнил свою реплику, не знал, что ответить. Однажды он представил, что та самая трепетная первая любовь вернулась в его жизнь. Ему снова восемнадцать, Сонхун снова любит его больше жизни, их отношения никогда не подвергались угрозе расставания из-за разных взглядов на жизнь, а каждое прикосновение казалось обжигающим. Но кто-то другой уже полюбил Сону намного сильнее и чище, глубже, чем это было тогда. И теперь было непонятно, как после всего пережитого возвращаться к былой стабильности. Сонхун уже начал скучать, хотя Сону никуда не уходил. Он выбирался только на работу, но и остальное время словно не присутствовал дома. Находился в каком-то трансе, каждый день повторяя заученное: «Добрый вечер, хён. Устал на работе? Что хочешь поесть? Как успехи в фирме?» И, если раньше он с нетерпением ждал своей очереди в диалоге, чтобы поделиться какими-то идеями и планами, то теперь просто смиренно слушал, не желая вставлять ни слова. Даже Сонхун чувствовал, что Сону отдалялся. Не только в плане отношений, а в целом глубже уходил в себя. И каждый раз ему было всё тяжелее возвращаться. Если во сне он улыбался, то просыпался разбитым. Перестал есть сладкое, просто складывал на полку, даже самый любимый шоколад казался ему безвкусным. Иногда Сону приходил обниматься первым и прижимался с такой любовью и трепетом, зарываясь лицом в ткань чужой футболки, вдыхая запах. Ласкался, не открывая глаз и ничего не говоря. Сонхун быстро догадался, кого Сону представляет, когда так льнёт, хочет быть ближе. Он не мог злиться, потому что просто не знал, что делать. Никакие развлечения, тёплые слова и подарки не возвращали Сону к жизни. Сонхун получил желаемое — его парень никуда от него не денется, не уйдёт и не взглянет на другого. Только вот цель совсем не оправдала средства. Сону чувствовал себя ужасно виноватым за то, что не мог быть хорошим возлюбленным. Пытался любить Сонхуна по памяти, по инерции, но самому же было тошно от этих жалких попыток изображать обеспокоенность и привязанность. Он больше не ревновал и не скучал, отношения очистились от всех, даже самых незначительных ссор. Потому что один партнёр больше не был вовлечён. Смеялся реже, улыбался очень слабо и часто не в тему. Посередине разговора Сону мог осечься, замолчать на мгновение и вернуться в диалог уже немного другим. Он не скрывал, что скучал не по Сонхуну, просто не говорил вслух — всё и так более чем очевидно. Вставал и ложился раньше, предпочитая выдуманный мир, где всё хорошо, реальности. Иногда Сону словно оживал, когда на телефон приходило какое-нибудь уведомление, но тут же гас вместе с экраном, когда это оказывался Чонвон или спам. forever_yang.jw: в нашем пабе спрашивают живой ли ты ни на что не намекаю ?) сону-яяяя, давай? развеешься, я угощаю так и быть ммммм???? kim.seonwoo: Я нехорошо себя чувствую) Без меня Сону не врал, слово «нехорошо» было очень мягким в описании его состояния. Старался писать как можно естественнее, добавляя скобки и смайлы, чтобы друг не бил тревогу, думал, что всё путём. В который раз забывал, что Чонвон — с ебанцой, но не идиот и умеет читать между строк.

***

Отношения с Джеем наконец отыскали своё начало. В четверг вечером Чонвон пригласил его к себе «на чай». Конечно, это было предлогом, чтобы переспать. По окончании процесса Джей просто валялся на диване, кемаря, а Чонвон ходил из комнаты в кухню и обратно, создавая видимость уборки, мыл посуду и разбирал одежду. Это случилось так же хорошо, как и в первый раз, но опять без обязательств. Без совместных планов, по старым, чётко оговорённым правилам: «Давай просто иногда трахаться, не осложняя всё это поеботой отношений». Поэтому они и не знали, как вести себя дальше и что говорить — упитыми в усмерть не были, чтобы просто деликатно про это забыть. И сегодня этот принцип особенно сильно давил на Чонвона. Каждый взгляд на Джея резал его по живому, тот всегда выглядел немного грустным после близости, точно мечтая о другом. Очевидно, он согласился на эти циничные условия явно не потому, что хотел того же. Скорее от безысходности. Даже так быть рядом было лучше, чем совсем не быть. На свидания Чонвон никогда не соглашался, высмеивая «подростковые сопли», не разрешал себя трогать на людях и даже говорить не хотел о чём-то более серьёзном, чем простые «мутки». Страшно было представить, насколько же он мог понравиться Джею, чтобы тот, будучи взрослым мужчиной, терпел все эти заскоки. Чонвон остановился посреди комнаты, закончив возиться с бардаком. Одетый в мятую футболку и боксеры, он набрал в лёгкие воздуха и наконец набрался смелости начать: — Всё, хватит, — выдохнул он, не глядя на Джея. Тот лениво открыл глаза, недоумённо уставившись. — Хватит этой… хуйни. Я больше не хочу так, не хочу интрижки. — В глазах напротив дрогнула не надежда, а скорее настороженность. Джей не знал, чего и ожидать от этого придурковатого, но обаятельного парня. — О чём ты? — Не могу я больше так! — чуть ли не взвыл от досады Чонвон, разводя руками. — Я не хочу быть твоим секс-партнёром. Давай… блять, ну, как его… встречаться? По-нормальному типа. — Шутишь? Ты же даже не пил особо… — Я серьёзно! Прости меня, — выпалил Чонвон через силу, сгорая от неловкости. Он не помнил, когда последний раз говорил с кем-то настолько слащаво. — Давай забудем всю хуйню, которая была до этого? Мне… ну, жаль, короче, что я так тебя отшивал. Ты ещё хочешь серьёзно со мной встречаться? — неуверенно протянул Чонвон, прожигая смущённым взглядом пол, не решаясь поднять глаз. Между ними повисла тишина. Джей помолчал, затем с усердием оторвал своё уставшее тело от дивана, поднимаясь. Плавным движением, как кот, он приблизился, осторожно подходя почти вплотную. — Ты сейчас серьёзно спрашиваешь? — спросил он тихо. — Или тебе просто жаль меня? — Это не из жалости, — честно ответил Чонвон. — Тебя-то мне уж точно не жаль, ты и без меня ахуевший в край, — Джей одобрительно улыбнулся, узнавая прежнюю интонацию. — Я… не верил в чувства. До встречи с тобой. Ты не особенный, не обольщайся. Конченный, и чувство юмора у тебя — просто ужас, — быстро осадил его Чонвон, увидев зарождение самодовольной усмешки. — Но я понял, что не хочу сводить все отношения к кровати. Я хочу, чтобы ты любил меня, чтобы мы были похожи на всех парочек. Блять, я не знаю!.. Чонвон не стал углубляться и объяснять, что на его мировосприятие сильно повлияли двое идиотов, которые конкретно сейчас чуть ли не умирали в разлуке друг без друга. Слишком ванильная исповедь получится, и так подташнивает от своей красноречивости. Джей без сомнений сократил расстояние между ними и обнял Чонвона — крепко, прижимая его к своему плечу. Тот вздрогнул, но тут же обвил его в ответ, утыкаясь в тепло хлопковой майки. — Милашка, — прошептал Джей в его волосы, и в голосе зазвучала непривычная нежность, которая всегда жила под маской вынужденной отстранённости. Чонвон возмущённо выдохнул и сжал кулак в угрозе, но не выскользнул из объятий. — Игра стоила свеч. Они стояли так, утопая в объятиях друг друга, наслаждаясь новым теплом. Потом Джей отстранился, взял его лицо в ладони и медленно поцеловал. Без привычной страсти и стремительности, растягивая удовольствие, даря всю новую, своеобразную любовь. Но когда они отстранились друг от друга, Джей не отпустил его. Смотрел на Чонвона пристальным, аналитическим взглядом. — Что-то не так, — констатировал он. — Ты хочешь сказать мне что-то ещё, я вижу. Чонвон намеревался опустить глаза, солгать, что всё хорошо. Но новые правила, которые он только что сам установил, требовали честности. Начинать отношения со лжи и скрытности — такое себе занятие. — Переживаю за Сону, — прошептал с горечью. — Он просто увядает на глазах. Не смеётся больше, не подъёбывает. И я не знаю, как ему помочь. Всё пробовал. Боюсь, чтобы он совсем не загнулся. Что, если он вообще не придёт в себя и навсегда останется таким разбитым? Я не переживу, у меня больше нет нормальных кентов! Джей слушал, его лицо стало серьёзным. Он провёл рукой по щеке Чонвона, бережно гладя, и в его глазах загорелся находчивый огонёк смекалки, который помогал находить ему выход из самых сложных ситуаций в салоне. Взгляд стал сосредоточенным, Джей задумчиво поджал губы. — Ладно, — сказал он твёрдо, отпуская Чонвона. — Значит, будем спасать. Сидеть и смотреть, как он помирает — не варик. — А что мы можем сделать?! — в голосе Чонвона прозвучала беспомощность, которую он больше не боялся показывать. Джей отошёл к окну, глядя на запылённые крыши домов, и повернулся обратно, решительно встречаясь с ним взглядом. — Есть всего один выход. Идея — не торт, конечно… — тут же присовокупил он, сомневаясь. — Безумная слегонца. Но если всё получится, мы вытащим Сону из этой апатии. Чонвон вскинул брови и опасливо поинтересовался: — Риски будут? — Если ничего не выйдет, то мы проебём всё, что у нас есть и сделаем ситуацию в десять тысяч раз хуже, — сиганул сразу с места в карьер Джей, не церемонясь с подачей информации. Чонвон смотрел в его удивительно ясное и спокойное лицо, будто они обсуждали что поесть на завтрак. Он задумался. Если есть риск чуть ли не помереть, значит результат это оправдает. Сону частенько обделял себя, выбивая Чонвону место под солнцем, очень ценил их дружбу. Настала пора отплатить ему той же монетой — сделать всё возможное ради его личного счастья. — Я тебя слушаю.