OUBAITORI

Родительская квартира в безликой новостройке пахла странно, словно к привычному запаху детства подмешали что-то незнакомое, неуютное. Рики ожидал, что его встретят с удивлением и радостью, но мама и папа были сдержаны, как будто на порог заявился дальний родственник, а не родной сын. Наверное, просто взволнованы, не знали, как выразить свой восторг и удивление. Внезапно распахнулись две двери комнат, и младшие брат и сестра, шести и восьми лет, бросились к нему, обвивая ноги. — Нии-чан! Мамочка, нии-чан вернулся! Где ты был? Их искренние горячие объятия обожгли неподдельной любовью, контрастировали с не особо счастливыми лицами родителей. Рики присел, обнимая их в ответ и улыбаясь. Они были рады ему безусловно, в наивных глазах старший брат был чуть ли не самым крутым и смелым парнем во всём мире. Дети успели за минуту задать тысячу вопросов, допытывая, почему его не было так долго. История вышла бы длинной, да и не совсем подходящей для детских ушей, поэтому Рики просто шутливо потрепал их по волосам, портя причёски и вызывая улыбки. — Я тоже соскучился, — усмехнулся он, и голос дрогнул. Рики, не спрашивая, отпустил кота с рук, выпуская в квартиру, и животное сразу же забилось под диван в прихожей, сверкая из-под него глазами. Детей увели делать уроки, ведь с приездом старшего сына время не остановилось, завтра всем рано вставать. Рики остался с родителями на кухне, стали ужинать, довольствуясь каким-то безвкусным салатом. Даже такое посредственное блюдо после монастырского меню казалось шедевром кулинарии. — В твоей комнате теперь живёт Йоко, — бесстрастно поставила перед фактом мать, наливая чай. — Она — девочка, ей уже не следует жить с братом. Мы ж не ожидали, что ты вернуться надумаешь… Рики кивнул безразлично. Он пришёл не за комнатой. Конечно, было немного грустно от мысли, что стоило ему переступить порог, как его тут же вычеркнули из семейной жизни, но и он уже не ребёнок. Теперь у него нет своего личного уголка в доме, ну и пусть. Младшим действительно нужнее. Рики в храме столько времени торчал, чтобы простить все обиды родителям и извиниться перед ними, восстановить связь. И пусть атмосфера была не шибко располагающей к чему-то душевному, сердце всё равно билось спокойнее. Рики очень скучал по родителям, бессонными ночами фантазировал о сегодняшнем дне. Правда, представлял, как кинется к ним в объятия, и как они втроём будут плакать от счастья. Реальность была суховатой, но его устраивало и это. В груди горел огонь эйфории, мир казался очень милым и приветливым. Рики был полон любви ко всем, особенно к родным людям, сидящим напротив. — Так похудел… — изумлённо протянула мама, заметив, что одежда на теле сына висит, как на вешалке. Вспомнив, что сидит в футболке, Рики машинально спрятал руки под стол, нагибаясь чуть вперёд. Не хотелось пугать родителей количеством своих сожалений на запястьях. — И так всегда был худющий, теперь, того и гляди, вообще испаришься! Положить тебе добавки? У нас ещё был суп… — Спасибо, мам, я наелся, — тяжело выдохнул Рики, еле-еле доев небольшую порцию салата. Обычная еда, с жирноватой заправкой и солью, очень контрастировала с монастырским рисом и безвкусным редисом. Вкусовые рецепторы сходили с ума от нарушения пресной диеты, а желудок лёгкой ноющей болью оповещал, что будет тяжко переварить всё это. Рики привык, что каждый считает своим долгом отметить его худобу, как будто он никогда сам себя не видел в зеркале. Подобные замечания не раздражали только от одного человека, который сейчас находился очень далеко и вряд ли думал о нём. — И волосы свои растерял, — как-то неестественно посмеялся отец, пытаясь разрядить неловкую атмосферу шуткой. — Всегда ж лохматый ходил, а теперь даже нормальным человеком решить стать. С чего бы? Вот это уже было менее забавно. Родители вроде улыбались, но их глаза сверкали пассивной агрессией. Рики пытался убедить себя, что просто путается в домыслах. Ну зачем родителям отмечать какие-то изменения в его внешности с целью уколоть? Это же самые родные люди. Поэтому он пообещал себе не предавать терпения, взращённого в монастыре. — Постриг, — спокойно ответил Рики, ловя недоумённые взгляды. — Я в храме служил, Мусэйдзи. Придётся переколоть все свои проколы, заросло почти всё, — улыбнулся он, но родители не разделили энтузиазма. Мать собралась что-то сказать по поводу пирсинга, но отец стремительно её перебил. — Тебя в Мусэйдзи приняли? Туда же не каждого берут, у них всегда людей под завязку… — Не такой уж я и неудачник, раз смог туда пробиться, да? — очередная попытка пошутить была проигнорирована серьёзными лицами. Рики перестал стараться как-то сгладить углы этой сухой, вынужденной беседы. Стало неловко от собственного позитивного настроя, который не вписался в атмосферу настороженности и предвзятости. — Ну… и какие планы? — спросил отец, не глядя на него, увлечённо что-то вычитывая в газете. — Богу послужил, теперь можно и поработать, точно? — усмехнулся он, но глаза вместе с ним не посмеялись. — Да, пап, но сначала я хочу найти хорошего врача, — искренне улыбнулся Рики, обводя родителей тёплым взглядом. — Стабилизировать своё состояние таблетками, курс начать. А потом… к пирсингу вернусь, наверное. Я хорошее портфолио собрал за эти два года, хотите, покажу вам как-нибудь? Известным стал в узких кругах, — Рики старался сдерживать подступающий смех, ему было так приятно наконец поделиться с родными своей жизнью. Но это, похоже, не было взаимно. За столом повисла густая тишина. Возбуждённая улыбка медленно сползла с лица, Рики прикусил губу, начиная чувствовать себя некомфортно у себя же дома. Мать поставила чашку на стол с лёгким стуком. — Рики, ну какие ещё «врачи»? Ты здоровый мужчина. Я в этом возрасте уже была беременна тобой, мы с твоим отцом копили деньги на квартиру. Тратиться нужно на образование, которое ты не получил, — сокрыть явную ноту раздражения в голосе не удалось. — Ну, уж точно не на придуманные болячки. Всё, что Рики съел, встало поперёк горла. Глаза стали беспокойно бегать из стороны в сторону, контролировать своё тело становилось сложно. — Придуманные? — ошарашенно протянул он, часто и нервно моргая. — Вы… вы же ругались со мной из-за того, что я «больной», «ненормальный»… А теперь говорите, что я всё это придумал? — Никто тебя не называл так, не надо сочинять. Ты сам тут истерики закатывал, нервы всем трепал, — парировала мама, не желая слушать о каких-то «небылицах». — То есть, ты клонишь к тому, что я просто истеричка? — обескураженно уставился на неё Рики, теряя дар речи. — Мама, ты серьёзно? Почему вы не хотите меня услышать, я же рассказывал, что у меня в голове… — Рики, ты всегда был неуравновешенным, — категорично перебила мама. — Искал внимания, поэтому и вёл себя, как непонятно что. Сначала все эти дыры в лице, потом побег из дома, теперь монахи… Пора просто повзрослеть. Ты уже не ребёнок, чтобы всё это списали на переходный возраст. Рики понимал, что это просто газлайтинг, но впал в такое оцепенение, что все слова растерялись, сказать было нечего. Он пришёл извиняться за то, что, будучи подростком, столкнулся с серьёзной болезнью, а из него ещё и виноватого делали. Абсурд. Злость внутри начала стремительно закипать. Рики почувствовал мощный прилив смелости, желания отстоять честь того подростка, которого никто не защитил в его семнадцать лет. — Повзрослеть? — с горьким изумлением повторил он. — Я жил в другой стране нелегалом! Говорил на другом языке, работал по шестнадцать часов! Я… — он схватился за голову, чувствуя, как теряет самообладание. — Да у меня в голове такой ад творился, что ни один взрослый не вынес бы! Я ребёнком-то не был никогда! Чтобы младших на меня вешать — я взрослый, а чтобы заниматься, чем хочу — нет?! — Ну начинается… — холодно протянула мама, отводя глаза от лица сына, как от скучной сцены в спектакле. В разговор наконец вклинился отец, глубоко вздыхая и всем видом показывая своё недовольство тоном сына. — Раньше никаких болезней психических не было. Сейчас это модно, да, понимаю, — он говорил это с поучающей, заботливой до противного интонацией. Рики прикусил язык, чтобы не перебить отца и не начать спорить. Воспитание брало своё. — Раньше такого «тренда» не было. Никакие мозгоправы не трещали из каждого угла, что все вокруг больны. Люди работали, рожали детей, кормили семьи — и никаких «биполярок» не было и в помине. Потому что голова должна быть занята делом, а не глупостями. Ваше поколение промыло себе мозги поисками себя, всем этим бредом. А мы в восемнадцать лет уже семьи создавали и работали! Потому что не было времени дурака валять и с ума сходить в интернетах. Рики казалось, что его лёгкие наполнились осколками, от обиды стало трудно дышать. Внутри что-то щёлкнуло, и та любовь, которую он принёс с собой в дом, стала превращаться в ненависть. Кулаки сжались сами собой. — Я пришёл просить прощения за то, в чём никогда не был виноват, — сказал он чужим, плоским голосом. — А вы… вы даже сейчас ищете любой повод меня унизить? Серьёзно? Я тоже ваш сын, кстати. Ну так, вдруг вы забыли, — съязвил Рики, упираясь взглядом в семейную фотографию в рамке на стене. На ней были все, кроме него. Какая-то милая семейная фотосессия в парке на природе. Интересно, знал ли фотограф, что эти любезные супруги даже не вспомнили про старшего сына. — Никто тебя не унижает, — отрезал отец, вставая из-за стола. Его лицо стало выглядеть устрашающим, он продолжил на повышенных тонах: — Ты взрослый человек! Переночевать здесь ты можешь, конечно, но у нас и своих забот хватает с младшими. И кажется, ты забыл, как следует разговаривать с родителями. Как с тобой общаться, когда ты позволяешь себе говорить таким тоном?! — Да я просто никогда не был любимым ребёнком. Вам было удобно меня на бабушку сбагрить, а теперь ещё и претензии выдвигаете… Хоть бы постыдились! — вырвались у него горькие слова, вскормленные обидой, копившейся годами. — Обо мне переживала только бабушка. Лицо матери тоже исказилось чистым гневом. — Бабушка? Ты на неё равняться хочешь? Её примером вдохновился? Тоже охота всю жизнь прожить в нищете, лепить дурацкие горшки и жить в лесу? — мать язвительно усмехнулась, исковеркав всю правду грубым словом. Бабушка жила далеко загородом, зарабатывала на жизнь гончарным мастерством, но деньгами обделена была только после смерти дедушки. — Я порвала с ней отношения и пробилась в город, чтобы вам, детям, дать стабильность. Йоко и Хару за всё благодарны, а ты как обычно! Рики как всегда самый несчастный на свете! Ну что ж ты делать будешь! — Почему вы так со мной говорите? — очень тихо спросил Рики, поморщившись. У него даже в планах не было нести в дом ссору, но родители не собирались успокаиваться. Мать вдруг странно замолчала, в её глазах блеснула жажда нанести последний словесный удар. — Потому что умерла твоя бабушка. Полгода назад похоронили, пока ты где-то шлялся. Даже на поминки не пришёл — вот он, любимый внук. Рики вдруг замер. Его озлобленное лицо исказилось в удивлении. Бабушка умерла? Он бродил по Корее, цеплялся за Сону, сходил с ума в монастыре, пока она медленно угасала. — Я не знал… — растерянно пролепетал Рики, встречаясь с такими же печальными взглядами. — А где она… похоронена? — В Итосиме, где ещё-то… — голос матери вдруг стал тихим, смиренным. Она вдруг добавила небрежно, как-то мимоходом: — Домик свой тот, у берега, переписала на тебя одного. Вот от кого, а от мамы я такого не ждала… Ладно, глупость сделала на старости лет. Дом постоит, подождёт, не развалится, Хару поселим туда, когда будет поступать. А пока можно его… Хрупкое спокойствие, заложенное месяцами в монастыре, вдруг раскололось. Мания, подогретая стрессом, резко перешла в психоз, Рики уже не мог сдерживаться. — Что значит — «Хару поселим»?.. — Ему нужно будет учиться, он же вот-вот подрастёт. Тебе что, для младшего брата жалко? Взрослый уже, а всё соперничает с детьми. Самому не стыдно? — Это мой дом! — сорвался он на крик, неестественно громкий, чтобы на этот раз точно быть услышанным. Он вскочил из-за стола, отодвигая стул. — Почему вы распоряжаетесь его судьбой за меня? Она оставила его мне, а вы и это забрать хотите! Отдать младшим?! Серьёзно?! Мне хоть раз, блять, в этой жизни что-то перепадёт?! Или последнюю рубаху с меня сорвёте при первой же возможности?! Я не прошу меня любить — уже понял, что никогда не был желанным ребёнком, но можно хоть немного уважения ко мне проявить хотя бы во взрослом возрасте? Я всегда был для вас обоих пустым местом! Как будто у вас только двое детей, а третьего можно вычеркнуть! Так, что ли? Мама попыталась ответить жалобным тоном жертвы, как будто Рики был тираном, который взвёлся на ровном месте. — Рики, мы и так копим на поступление для Йоко и Хару, войди в положение. Им же надо будет где-то жить, как раз университет недалеко от её дома, на автобусе удобно… Он хочет в Итосиму. — Копите на поступление? — бессильно выдохнул Рики, нервно улыбаясь от абсурдности услышанного. — Серьёзно, блять? А почему, когда я не прошёл на бюджет, вы меня чуть ли не забили дома? Копите на поступление?! — ещё раз повторил он, уже срываясь на крик. — Я в восторге! Можно ещё более явно намекнуть на то, что я никто и звать меня никак в этой семье? Я что, родился без права на ошибку? Почему только им… — Хватит, Рики. О какой ошибке речь, если ты забил на учёбу в выпускном классе и намеренно не поступил? — Намеренно? Я мечтал о поступлении, и вы об этом знали! — Если уж ты так мечтал учиться в университете, можно было приложить усилия в школе. Все классы нормально учился, а в последнем решил скатиться! — А вы, блять, логическую цепочку не составили? За столько лет? Что, если хорошист вдруг бросил учёбу, может, что-то случилось?! Вы даже не интересовались, что со мной! Рики истошно кричал, надрываясь. Родители больше не могли терпеть такой тон, особенно, когда дома были младшие дети. — Что ты себе позволяешь?! Ты забываешься! Хватит материться! — Я торчал в монастыре, мне говорили, что нет ничего важнее семьи. Вернулся в любимую семью, чтобы меня окунули головой в грязь! Спасибо! Вам легче думать, что я просто ленивый кусок дерьма, чем признать, что вы проебались с моим воспитанием! Забили на первого ребёнка, зато младших теперь чуть ли не в ноги целуете! Я просил отвести меня к психиатру, а вы только высмеяли меня! Я простил вас, а вы продолжаете сейчас надо мной издеваться! От того, чтобы покончить с собой, меня ограждала мысль о вас, о том, что вы не переживёте! А вы, похоже, только рады будете… Глаза дико забегали от лица матери к лицу отца, речь моментами становилась бессвязной. В его искажённом состоянии образ родителей слился со всем злом, что преследовало его по пятам с подросткового возраста: со злыми одноклассниками, коллекторами, деспотичным начальником и нетактичными психиатрами. Отец побледнел, не отвечая. Он молча смотрел на сына, который метался по кухне, в истерике крича оскорбления, и в его глазах блестело лишь сухое осознание. Действительно больной. Решительная идея, как это остановить, была написана на его лице. — Либо ты сейчас же собираешь свои манатки, — угрожающе процедил он сквозь зубы, — либо я звоню в дурку и прошу забрать тебя в психушку. Совсем страх потерял?! — Я же симулянт! Какая психушка?! — кричал Рики, в шаге от того, чтобы не зарыдать в голос от обиды, его речи становились неразборчивыми. — Вы даже бабушку у меня забрали! Она умерла, а вы мне не сказали! Чтобы я, «позор семьи», ничего не получил, да? Вам приятнее будет, если я сгнию под мостом в Корее, чем буду спокойно жить в Итосиме? Конечно, легче отобрать у меня последнюю чашку риса, чем признать, что даже бабушка любила меня сильнее, чем вы, родные родители! — продолжал вопить Рики, уже не помня себя от ярости. Ему было всё равно, что при старших в семье нельзя материться. Он кричал, сам боясь своего крика. — Я так долго к вам ехал, хоть бы притворились, что рады мне! Вы никогда меня не поддерживали, только осуждали! И я простил вас, а вы… вы… И в этот момент, взяв паузу, чтобы отдышаться, он увидел лица родителей. Чистый страх в глазах матери. Не от крика, а от того, что она разглядела в флегматичном сыне неуправляемую, яростную болезнь. То, чего он так боялся и почему просил помощи. Лицо отца исказилось в отвращении. Он поджал губы, смотря на собственного ребёнка, как на нечто неприятное, чужеродное, точно в дом ворвался незнакомец. Рики был воплощением всего, что он ненавидел в свекрови — эмоциональная честность, жажда справедливости, слишком простые рассуждения, нежелание соответствовать общепринятым нормам. Молчание родителей стало красноречивее любых слов. Они больше не спорили и не пытались оправдать непостоянность Рики скверным характером. Теперь они просто безмолвно наблюдали за ним, с каждой секундой разочаровываясь всё больше. Рики беспомощно уставился на них в ответ. Его истерика, достигнув точки невозврата, вдруг сломалась о ледяную реакцию. Собственное тело стало бесконтрольно содрогаться в беззвучных рыданиях, он пошатывался, размазывая по щекам слёзы и слюну, чувствуя себя теперь не просто непонятым, а отверженным. В глубине квартиры послышался завывающий плач брата и сестры. Рики кричал так, что не услышать могли только в соседнем районе. Отец последний раз повторил холодным тоном: — Убирайся отсюда. Сейчас же. Не смей больше возвращаться, раз тебе так нравится играть в больного! Ты пугаешь детей, ненормальный! — прозвучал его приговор. — Господи, стыдобища-то какая, кто из соседей спросит — сын больной… — добила горьким полушёпотом мама, не сдерживая слёз. Рики оглянулся вокруг. Из коридора было видно приоткрытую дверь, которая когда-то была уклеена его любимыми постерами. Из щели комнаты выглядывала младшая сестра, прижимая к себе испуганного братика. А мама и папа превратились в мать и отца, которые с ужасом смотрели на то, что когда-то было их первым сыном. «Я — больной? — вдруг испуганно пронеслось внутри горьким осознанием. — Я не человек. Я ненормальный… Что мне делать?» Рики вдруг с кристальной ясностью осознал: нарушенная химия мозга снова управляет им. Собственные злые слова, ужасающие интонации и отчаянные вопли ударили по ушам, будто он услышал это со стороны. Всё, что он оставил на территории монастыря, никогда от него не отделялось. Бесконтрольная жестокость стала частью его личности. Рики захлестнула паника. Он стоял, трясясь теперь не от злости, а от страха, как ребёнок, который внезапно понял, что натворил что-то непоправимое, отвратительное, но не знал, как остановиться. Попытки сглотнуть, вдохнуть воздуха или сдвинуться хоть на шаг оказались тщетны — тело не слушалось. Сердце заколотилось в панической атаке, Рики казалось, что он вот-вот умрёт, прямо здесь. — Я… я не… — он попытался сказать «я не хотел», но с уст сорвался сдавленный, жалобный стон, полный неподдельного детского испуга. Рики шумно сглотнул, чувствуя, как руки начинают трястись от нервов. Его глаза, ещё секунду назад полные гнева, вдруг округлились и наполнились слезами беспомощности. Он в отчаянии взглянул на мать, умоляя хоть о какой-то помощи, как маленький мальчик, для которого та сильнее всех на свете и может найти выход из любой ситуации. Но в её взгляде было мало сочувствия. Вернее, его не было вообще. Ужас в глазах матери сменился отвращением, подтверждением того, что самые худшие подозрения оказались правдой. Её сын — не притворщик, который ищет оправдание, чтобы не учиться, а настоящий, клинический псих. Человек, за которого стыдно. Один из тех, по кому плачет психушка. Тот, кому лучше не выходить в общество, а находиться под вечным присмотром людей в белых халатах. Взгляд отца, в котором читалась не жалость, а единственное неозвученное слово «мерзко», добил его. Вся взрослость, все проблемы, которые Рики нёс на своих хрупких плечах, сгорели и стали пеплом. Из двадцатилетнего парня он превратился в испуганного мальчика, который испортил всё, что у него было, и теперь замер в ужасе, не зная, что делать. — Мам… — вырвалось у него тонким, срывающимся голосом, который он сам не узнавал. — Пап… мне очень страшно… — выдохнул он, смотря на свои трясущиеся ладони, мокрые от холодного пота. — Что мне делать?.. — Ты уже достаточно сделал. Я как чувствовал, что мой сын не вернётся. Как помочь тебе, я не знаю, — устало произнёс отец, давая понять, что не видит Нишимуру Рики в том монстре, что стоял перед ним. Дети в закрытой комнате не могли успокоиться, внезапная тишина приводила их в ужас ещё больше. — Оставь нас, пожалуйста, в покое. Все и так напуганы до смерти. Если не уйдёшь сам, я буду вынужден вызвать скорую, чтобы тебя увезли, куда надо. Рики безмолвно кивнул. Горячие слёзы продолжали течь по его щекам от чудовищного осознания, что его болезнь — реальна, и она навсегда отнимает у него право быть частью этой семьи. Во время службы в храме, когда обе фазы смягчались и ловить себя на их смене не получалось, Рики поверил, что его расстройство и правда выдуманное. Был уверен, что ему не нужна помощь, он даже не воспринял всерьёз просьбу Такахаси начать лечение. А теперь мания с головой окунула его в последствия проблемы, на решение которой забили. Болезнь никогда не была выдумкой. И права быть любимым у него нет. Нормотипичные люди не могли и не должны были понимать, какой разрушительный огонь внутри ежедневно убивает его. Перед тем, как выйти за дверь, Рики в последний раз взглянул на родителей. Промелькнула наивная, глупая надежда, что они остановят его, предложат остаться, хотя бы переночевать. Но отец стоял в коридоре, загораживая проход вглубь квартиры и внимательно следил, чтобы Рики точно ушёл. Мама осталась на кухне и просто плакала, утирая слёзы салфеткой. Хотелось подойти к ней, обнять, попросить не переживать и не расстраиваться так сильно. Но их молчание говорило громче слов: «Ты больной, тебе среди нас не место, ты не наш сын». Рики вышел на лестничную клетку и услышал, как дверь со внутренней стороны тут же закрывают на все замки. Вот и повидался с родными. Благо, Широ был спокойным, даже каким-то пассивным. Просто сидел на руках, оставляя зацепки на плече, мял его когтями, мурлыкая. Ноги предательски дрожали, похлеще, чем после длительного голодания в стенах монастыря. К своему стыду, никакой пожирающей тоски по бабушке Рики не испытывал. Понимал на сознательном уровне, что она умерла, и это отвратительная, грустная новость, но чувства отключились. Рики уже знал, что его накроет, как только мания отступит. И пока в нём есть вдохновляющие силы жить, стоит скорее создать себе безопасное пространство для будущего падения в депрессию. Как учил Сону: позаботиться о себе заранее, предупреждая страшное состояние. Сейчас Рики нуждался в нём особенно остро. Родным родителям не было дела до того, чтобы выслушать сына, узнать наконец, что происходит у него в голове, почему вообще жизнь вдруг пошла по наклонной. Они могли дать ему всего два статуса: либо здоровый лентяй, либо больной ублюдок, не вдаваясь в подробности происходящего. А Сону слушал. Даже не догадывался о существовании такого расстройства ранее, жил в розовом мире, но узнав, сразу же нырнул в пучину болезни, тщательно изучая её и подходя ближе. Сону боялся, но внимательно слушал Рики. Не всегда понимал, но всегда пытался понять. И рана внутри, нанесённая его уходом, бесконечно болела, не затягиваясь. К фону боли можно было привыкнуть. Забыть совсем не выходило. Лето в Японии на редкость беспокойное. Испепеляющая жара уступала вечерней прохладе лишь несколько часов. Всё остальное время все вынуждены искать укрытие от беспощадного солнца и прятаться под зонтиками. За два часа Рики добрался до окраины Итосимы, где заканчивался город и начиналось что-то похожее на сельскую местность. Сначала исчезли модные кафешки, потом торговые центры, наконец и асфальт сменился грунтовкой. Воздух был пропитан запахом хвои, влажной земли и солёного ветра. Параллельно домам тянулась узкая полоса дикого песчаного пляжа, усыпанная корягами, выбеленными волнами. Необъятное море волновалось, шум прибоя был постоянной фоновой мелодией, вплетённой в шелест высоких трав полей. Немного в стороне от береговой тропы стоял одноэтажный деревянный дом, слегка почерневший от времени, с черепичной крышей, частично поросшей мхом. Доски фасада чуть выцвели, но жилище не выглядело заброшенным. Напротив, оно казалось усталым, ожидающим возвращения хозяйки, сохранившим уют. Дом был обращён всеми окнами к воде, из-за запылённых стёкол можно было наблюдать беспокойную воду, предвещающую возможный тайфун. Одна из японских поговорок гласила: «У кого терраса подле воды, тот раньше других луну увидит». Неудивительно, что творческая бабушка не променяла свой ветхий дом на квартиру в городе. Созерцать у воды — просто сказочно. У крыльца стояла старенькая метёлка, прислонённая к двери, будто бабушка усердно вычищала тропинку и решила отойти на пару минут, но скоро обязательно вернётся. Сад порос сорняками — за ним никто не ухаживал, кусты потеряли свои аккуратные формы и стали захватывать пространство наперегонки. На веранде в аккуратных глиняных горшочках стояли увядшие растения, тоже лишённые заботы. Рики пообещал себе набраться сил и однажды заняться садоводством. Он вошёл внутрь, отдирая от себя Широ и ставя его на пол. Кот с интересом завертел головой и грациозно покрался изучать пространство. Пол жалобно скрипел, прогибаясь, а затхлый воздух непроветриваемого помещения требовал открыть окна. Рики впустил порыв влажного ветра в дом и наконец вспомнил, как пахнет бриз. Запах солёной воды, водорослей и улова рыбаков был таким родным и понятным. Приятнее выхлопных газов и электронных сигарет в центре Сеула. Связка ключей отыскалась в одном из глиняных горшков, расписанных иероглифами фамилии бабушки. Рики сжал её в кулаке и пообещал сам себе никого сюда не пускать. Теперь это его дом, на который он имеет полное право. Родители, наверное, расшибутся в лепёшки, но купят младшим детям отдельные квартиры в Фукуоке. Ну, Хару-то точно, он же мальчик. Тяжело придётся Йоко, когда она подрастёт и поймёт, что её родители — приверженцы патриархальных устоев и станут искать ей жениха. Теперь Рики не было до этого никакого дела. Его вычеркнули из той семьи, членом которой он себя никогда и не чувствовал. В саду было таинственно тихо, все соседи жили немного поодаль, Рики повезло иметь такой укромный уголок. Вдруг на одном из камней у забора что-то зашевелилось. Он прищурился и заметил серого кота, который увидел человека на своей территории и побежал навстречу. Рики бессильно потёр руками лицо, вспоминая, что бабушка завела себе Кумо, чтобы ей было не одиноко. Он выдохнул устало, но с вынужденной нежностью — что ж, теперь их трое. Зато не будет времени скучать. Ранее Рики боялся приютить даже одного кота, считая себя не самым подходящим человеком на роль стабильного хозяина. Жизнь же сильно не парилась над его дилеммами и подкинула сразу двоих. Может, оно и к лучшему. Будет мотивация заставлять себя быть нормальным для кого-то, кто не сможет без него выжить. Рики поплёлся до маленького комбини в двадцати минутах ходьбы, купил корм для кошек, рис и пачку яиц себе на первое время. Потом стоило устроиться на работу, но от мыслей о тату-салоне по коже шли мурашки. Продолжать работать на кого-то в такой сфере теперь было волнительно, вдруг снова не повезёт угодить в ловушку недобросовестного начальника. Да и флешбеки из прошлого хорошенько встряхнут его на новой работе, где придётся притворяться психически здоровым… Рики решил на первое время устроиться продавцом в тот комбини, а уже потом думать над дальнейшей карьерой. Теперь времени был целый вагон, можно никуда не торопиться. Выставив корм и воду котам в сад, Рики наконец решил нормально осмотреться и разобрать свои вещи. Все расходники, украшения и иглы остались в Сеуле, в том салоне. Стало даже немного интересно, успел ли бывший начальник уже найти какого-нибудь отчаянного человека, у которого не было бы выбора, кроме как застрять на той каторге. Чемодан быстро опустел, освободившись от скромного набора одежды и предметов личной гигиены. Больше ничего не было, и Рики понял, что забыл ту картину «оубаитори», которая мотивировала его открывать глаза по утрам ещё до встречи с Сону. Оставил в съёмной квартире. Последняя деталь, испортившая настроение. Вишенка на торте. В доме бабушки царил древний, традиционный японский закон: лучше одно, чем два. На стене висела одна единственная картина, но такая, что взгляд к ней прилипал с самого порога. На полке стояла одна керамическая ваза, потому что вторая сразу навела бы на мысль: а какая из них изящнее, красивее, изысканнее? Бабушка в этом плане была категорична, её принцип касался всего: лаковых шкатулок, фигурок из яшмы, резной кости. Никаких вещей-близнецов, только шедевры, у которых нет и не может быть пары. Соседи — существа любопытные, сразу начнут оценивать интерьер, шептаться. Поэтому дом цеплял и манил продуманностью своего убранства, хотелось рассмотреть каждую уникальную деталь. Бабушка пугалась постоянства, так что даже за какие-то пару лет изменений было столько, что Рики только успевал поражаться новым гравюрам на стенах, кувшинам для вина и каллиграфическим свиткам. Всё, к чему прикасались бабушка с дедушкой в доме, хранило их невидимый отпечаток. Рики казалось, что люди приручают вещи, оставляя на них следы, а те, в свою очередь, отвечают им памятью. Он водил рукой по поверхности деревянного обеденного стола, блестящего от прикосновений. Смотрел на дощечки пола, угадывая в них выемки от их ног. Всё в доме было старым, неидеальным, потёртым — в этом и была вечность. Бабушка всегда стремилась к углублённому пониманию природы, и Рики почти физически ощутил творческие искания, когда зашёл в её комнату. Изогнутые ветви низкорослой вишни стучались в окно, тоже хотели посмотреть на искусство керамики и фарфора. Из личного в бабушкиной комнате была только кровать. Большую часть вещей, за исключением некоторых, составляла посуда, прошедшая обжиг в печи и расписанная умелой рукой. Сону, наверное, с ума бы сошёл, увидев настоящую гончарную мастерскую, спрятанную в обычном старом домике у побережья. Изделия из крупнозернистой глины привлекали внимание яркой выразительностью, самобытной эстетикой. Гончары — противники застоя, стремящиеся изображать на посуде самые разные сюжеты сказаний и народных легенд, уместить тонну смысла на поверхности маленькой чашечки. Почётную часть росписей занимали драконы, к которым бабушка, как и многие японцы её поколения, горела особой любовью. В фольклоре эти грозные существа изображались защитниками будд, великодушными дарителями счастья и богатства. Смотря на эти изображения, Рики вспоминалась любимая сказка из детства, по сюжету которой дракон влюбился в человеческую женщину и превратился в прекрасного принца. У окна стоял гончарный круг, рокуро, блестящий от чистоты. Вокруг не было никаких признаков глины или красок, бабушка была очень дотошна до порядка на рабочем месте, где проводила долгие часы. Может, именно за этим кругом, она созерцала и наполнялась любовью, которую в последствии дарила старшему внуку. Керамика была для женщины смыслом жизни. Когда дочь, мама Рики, подросла, ей осточертели сельские пейзажи, запах сырой глины и жар от печки. Она не могла засыпать, жалуясь на шум прибоя за окном, нервничая и мечтая уехать. Вырвавшись в соседний город, Фукуоку, она вышла замуж за папу Рики, который помог ей получить образование. Все последующие годы дочь корила маму за то, что та жила и живёт в нищете, довольствуется малым и продаёт за гроши никому не нужные горшки. Ругалась и кричала, что заводить ребёнка семье художницы и рыбака — очень эгоистично, потому что никакого имущества, кроме грязи (глины) и рыболовных сетей не было, что уж говорить о недвижимости. Бабушка и дедушка никогда не обижались на маму Рики, радуясь, что теперь та счастлива в городе. А она затаила на них обиду, отправляя к ним на каждые каникулы старшего сына, чтобы те не расслаблялись. Даже не подозревала, что им только в радость принимать в гости амбициозного и творческого внука, который помогал лепить чашки, старательно выводя пальцами кривые формы, каждый раз делая маленькие шаги к развитию навыка. Младшим же детям загородом не нравилось, родители отправляли их в лагеря. Руки Рики хранили память о том, как обращаться с глиной и ему в голову пришла мысль, как-нибудь слепить что-то на этом круге и обжечь. Расписать, правда, некому. Он хорошо лепил, но рисовать не умел от слова совсем. Не дожидаясь поздней ночи, Рики запустил котов домой и застелил себе кровать, укладываясь спать. Сытости от съеденной тарелочки невкусного салата, по ощущениям, хватило бы ему на неделю. Коты, к большому удивлению, поладили и легли у его ног, спрятанных под одеялом. Через открытую форточку пробивался морской воздух, Рики всё не мог им надышаться. Когда он был помладше, то совершенно не так представлял себя в двадцать лет. Не предполагал, что будет радоваться жизни в глуши, сожжённому мосту с семьёй и одиночеству. Почему-то ему всегда думалось, что он реализуется и будет работать в крутой IT-компании, не задумываясь о деньгах, а не отшельничать на окраине. Рики нравилось успокаивать себя тем, что всё, что ни делается, к лучшему. Потому что, если так не думать, то закончить свою никчёмную жизнь хотелось особенно сильно. Проснулся рано, с ужасной головной болью. Мозг активно гонял одну единственную мысль: надо срочно достать деньги любым способом и уехать в Осаку, открыть там свою студию и зажить лучшую жизнь, поскорее начать новые отношения. Сердце разрывалось от осознания, что нельзя себе верить. Поэтому, чуть-чуть повременив с переездом в Осаку, Рики поспешил на утреннюю электричку до Фукуоки. Можно было поискать психиатрическую клинику и в Итосиме, но это всё же пригород, а не крупный областной центр. За полчаса в пути солнце успело подняться высоко и теперь безжалостно слепило. Шагая по Фукуоке, Рики ощущал, как его кожа нагревается и уже представлял себя с загаром. Мания была особенно коварна: в груди роилось чувство собственной грандиозности, ноги сами хотели унести его в маленькие центры с надписью «Микрозаймы. Не отказываем в кредитах», и приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы проходить мимо. Ум был полон адреналина и требовал разрядки, билета в Осаку или любого шокирующего решения, способного кардинально изменить жизнь. Наконец Рики остановился перед дверью огромного бетонного здания психиатрического отделения государственной больницы. Место, куда людей упекают против воли, а он пришёл сюда своими ногами. Это не монастырь, практики здесь ведутся далеко не духовные и не добровольные. Мозг начал отчаянно сопротивляться, прокручивая «отрезвляющие» речи: «Я здоров! Я просто немного устал. Мне нужно не сюда, а в аэропорт, нужно снять квартиру в Осаке, взять денег взаймы и открыть салон! Надо поторопиться, я не успею, если потрачу время здесь. Я не больной, мне тут не место, это глупо, скоро станет легче, главное действовать!» Но гораздо глубже своего внутреннего навязчивого голоса жило знание, выстраданное и проверенное горьким опытом: верить себе нельзя. Сейчас правильное кажется абсолютно нелогичным и удушающим, лишающим себя будущего. Это часть болезни, химия в мозге нарушена, и голос внутри стремится обмануть сам себя. Отношения с родителями и возлюбленным уже были разрушены. Всё, к чему прикасалась его рука, было испепелено. Нельзя позволять заблуждениям завести себя в тупик. Рики долго стоял у двери, тяжело дыша и не зная, какой части себя верить. Очень хотелось уйти и отыскать занятие поприятнее, прямо сейчас казалось, что заходить внутрь категорически нельзя, это всё испортит. Поэтому Рики открыл тяжёлую дверь и прошёл в отделение. К каждой ноге будто привязали по двадцать килограмм, шагать вперёд было невыносимо. Внутри пахло медикаментами, антисептиком и страхом. На ресепшене за стеклянным окошком сидела медсестра с пустым выражением лица. — Вам к кому? Направление? — Нет, — как-то невпопад ответил Рики негромким голосом, морщась от неутихающего шума голосов в своей голове. — Мне нужно… лечь в больницу. Помощь… мне нужна помощь. Женщина оторвала взгляд от бумажной волокиты и со странным любопытством осмотрела его с головы до ног. — Основания? — Я болен. У меня биполярное расстройство… и, может быть, что-то ещё, — с трудом выдавил Рики, описывая свой самый страшный кошмар сухими, спокойными словами. — Я опасен для окружающих. И для себя. Я не контролирую действия и могу навредить людям. Собственный голос звучал так отстранённо и незнакомо, что казалось, он зачитывает чей-то диагноз, озвучивает кем-то навязанные слова. Сзади него уже выстроилась небольшая очередь из людей самого разного контингента, и вдруг стало так стыдно. Никогда в жизни он не чувствовал себя ещё более униженным, чем сейчас. Но самая тихая и мутная часть сознания шептала, что всё правильно. Он должен избавить общество от себя, закрыть своё бесполезное тело за решётками тюрьмы с белыми стенами, обезопасить окружающих и больше не портить ничью жизнь. Через пятнадцать минут Рики вызвали в кабинет к дежурному психиатру, чтобы уточнить диагноз и понять, в какое отделение его класть. Врач, мужчина средних лет с усталым, умным лицом и сединой на висках указал ему на стул. В углу кабинета почти незаметно мигал красный огонёк камеры видеонаблюдения. Рики не было до неё никакого дела. — На что жалуетесь? — нейтральным, профессиональным голосом спросил врач, уже начиная что-то записывать в своей книжке. Рики быстро и сбивчиво, постепенно усмиряя сам себя, стал говорить. Честно рассказал о мании, которая заставляет его тратить последние деньги и брать кредиты на самые спонтанные, глупые и необдуманные вещи; о депрессии, которая приковывает его к кровати и не даёт нормально вздохнуть, мучает мигренями и сном по восемнадцать часов, абсолютной потерей аппетита и тяге к жизни. Признался об опыте нелегального лечения в Южной Корее и, когда стал перечислять препараты, которые принимал по рецепту сеульского психиатра, глаза врача округлились и он поджал губы, чтобы не перебить Рики своим изумлением. Рассказал о том, как провёл тёплую зиму и весну в монастыре, молясь и ища внутреннюю гармонию, о том, что даже духовный наставник отправил его долечиваться медикаментозно. Рики не умолчал о ссоре с родителями, к горлу подступил ком, когда он описывал своё поведение, вспоминая разочарованные лица родителей и слёзы в глазах младшей сестры. Он не оправдывал своих действий и не украшал рассказ смягчающими деталями. Напротив, давал показания против самого себя, во всех подробностях описывая свою жестокость и то, что он не может её обуздать. Рики обвинял себя, напрашиваясь на осуждение и наиболее жестокую меру пресечения, самое действенное лечение. Попытался хоть немного затронуть тему с Сону, но не вышло даже в общих чертах описать то, что он чувствовал. Рот открывался, а колючий ком боли поперёк горла не давал словам пробиться наружу. Выговорившись о главном, Рики опустил голову и закрыл лицо руками, как ребёнок. Так же, как прятался в своих ладонях Сону, когда вокруг всё слишком давило. Ушедшие из его жизни люди оставались в нём перенятыми привычками. — … и это не прекращается. Корейский врач уверял, что с возрастом пройдёт, что это подростковое. Мне скоро двадцать один, — безнадёжно оповестил Рики, отнимая руки от лица, но не осмеливаясь взглянуть в глаза психиатра, сверлившего его взглядом. — Я пил таблетки, меня лечили, но я всё равно хочу умереть. Закройте меня здесь, пока я не натворил чего-то непоправимого. Наконец Рики умолк, высказавшись и пытаясь вернуть ровное дыхание. Его грудь беспокойно вздымалась и каждый выдох проходился лезвием внутри, ужасающей болью в сердце. Он покорно ждал, когда врач позовёт санитаров, которые натянут на него смирительную рубашку и спрячут в глубине больницы. Врач молча смотрел на него, следя за дрожащими кистями рук и приметив глубокие шрамы на запястьях, которые не могли скрыть короткие рукава чёрной футболки. — Нишимура-сан, — наконец обратился к нему психиатр спустя целую вечность молчания. — Вы пришли сюда по своей воле и осознаёте болезнь. Просите помощи. Я вас правильно понимаю? Рики ничего не ответил, не поднял глаз, просто коротко кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сидел, не двигаясь, полностью поникший и ожидающий приговора. — В это отделение кладут, когда человек неуправляем, когда границы адекватности уже не просто размыты, а стёрты. Когда больной полностью утратил связь с реальностью. Вас, на основании вашего рассказа, осознании своего состояния и понимании проблемы, я таким не считаю. У вас тяжёлое обострение, вы страдаете, но вы не безнадёжны, — психиатр выдержал паузу, его палец бессознательно постукивал по лакированной поверхности стола. Он чуть заметно качнул головой, словно для того, чтобы отвернуться от камеры, и тише продолжил: — Стационарное лечение здесь… не совсем подойдёт вам. Здесь не лечат, а стабилизируют, дают большие дозы нейролептиков, чтобы усмирить буйных пациентов. Но режим для всех един, буйный вы или нет, здравомыслящий вы или сошли с ума. Вашу индивидуальность, особые тонкости состояния учитывать не будут, — Рики наконец поднял на него глаза. Теперь он понял, почему врач вызывал такое странное дежавю. Мужчина был копией Такахаси со своими речами про индивидуальность, хоть и в совершенно ином контексте. Рики несколько раз моргнул, думая про себя: «Ну всё, это уже клиника. Такахаси вселился в бедного врача. Я слетел с катушек и попал в матрицу». А врач бесстрастно продолжил: — Буду выражаться понятнее — вы рискуете выйти отсюда не человеком, научившимся жить с биполярным расстройством, а овощем, чью волю и личность подавили лекарствами. Вы подпишете себе смертный приговор, если настоите на лечении здесь. Рики слушал, и его норов, порывающий взбунтоваться против «несговорчивого» врача, вдруг иссяк, столкнувшись с ужасающим реализмом его слов. «Тебе помочь пытаются, идиотище», — пронеслось внутри ошарашенной правдой. — Но… что мне тогда делать? — произнёс Рики тоном потерявшегося ребёнка. Все твердили ему лечь в психушку, а в психушке его разворачивают и просят уйти по-быстрому. — У меня нет денег на частного психиатра и терапию. А бесплатные… с радостью засунут меня сюда, чтобы не возиться и не тратить время. Они смотрели друг на друга, и в усталых глазах врача происходила внутренняя борьба. Очевидно, что его сердце было вынуждено ожесточиться, не жалеть и не испытывать сострадания к пациентам. Иначе свихнуться можно от переживания за чужие судьбы. Но он видел перед собой не просто диагноз, а молодого парня, который ему в сыновья годился, просившего добровольно испортить его жизнь. Камера в углу отсвечивала красным огоньком в линзах очков мужчины, напоминая о правилах, врачебной этике. Тогда психиатр молча взял листок бумаги и ручку, быстро вывел иероглифы, одновременно громко говоря официальным тоном: — Не нервничайте, Нишимура-сан. Я рекомендую начать с безрецептурных успокоительных на растительной основе. И, самое главное, хорошо спите и избавьтесь от стресса. Вот вам адрес нашей аптеки, где большой выбор препаратов. Рики взял из его рук листок, без интереса смотря на написанное, но сердце вдруг замерло, когда он заметил несоответствие. Написанное не совпадало с тем, что сказал врач. Мелким, сбивчивым почерком были выведены номер телефона, адрес и имя: «Доктор Хасэгава. Приём бесплатный по программе государственной поддержки. Скажите, что вы от доктора Ямамото. Можно доверять. Помогут». Рики закрыл на секунду глаза, стискивая в руках бумажку. Когда встретился взглядом с психиатром, тот смотрел с добротой и сочувствием, которые впервые в жизни не унижали и не выглядели оскорбительно. Врач быстро отвёл взгляд, делая вид для камеры, что роется в бумагах и что-то записывает. А Рики стало тошно от мысли, что каждый встреченный мужчина относился к нему с большей любовью, чем родной отец. Психиатр, который по протоколу обязан быть равнодушным, спас его жизнь. Он сильно рисковал, ведь, по-хорошему, Рики следовало лечить принудительно, исходя из количества шрамов на его запястье и прямом упоминании суицида. Но психиатр дал ему шанс выбраться самостоятельно, беря на себя тайную ответственность. Если Рики решит сойти с ума и убить себя, то врач будет виноват в том, что не настоял на лечении здесь. Его вера в то, что Рики справится, если немного помочь, льстила и разрывала сердце. Слёзы подступили к уголкам глаз от страшного осознания, что сегодня он собственноручно чуть не лишил себя будущего. — Надеюсь, мои рекомендации будут вам полезны. Берегите себя и позовите следующего, — доктор отвёл взгляд, заканчивая спектакль. Рики сжал в потной ладони драгоценный листок, резко поднялся со стула и задержался на несколько секунд в низком поклоне. Не сказал ни слова, выражая всю свою благодарность жестом величайшего почтения. Врач коротко кивнул, сдерживая тёплую улыбку, которую Рики уже не увидел, молча покинув кабинет. Он направился не в вымышленную аптеку, а в клинику по указанному адресу. В небольшом кабинете государственного центра здоровья, не привязанного к психбольнице, его встретил пожилой доктор Хасэгава с добрыми глазами и такой же обритой головой. Психиатр рассказал о схеме лечения, о стабилизаторах настроения, о терапии принятия и ответственности. Рассказал, что путь будет долгим и тернистым, что таблетки не спасут, а дадут опору, чтобы научиться жить с расстройством. Рики кивал, хоть и знал наизусть всю теорию о болезни. Хасэгава объяснил, что сидеть на тяжёлых препаратах и быть овощем без эмоций — путь в никуда. Потому что рано или поздно произойдёт привыкание, и откат будет таким мощным, что одного желания жить не хватит, чтобы прийти в себя. И Рики, глядя в спокойные глаза нового психиатра, впервые не испытывал страха перед лечением. Он почувствовал, что имеет право принять выбор в свою пользу, позаботиться о себе, вопреки мнению окружающих, друзей, семьи. Выбор бороться, а не сдаваться. Жить, а не пребывать в медикаментозном трипе. — Я попробую, — честно пообещал Рики, принимая первый официальный рецепт. Психиатр несколько часов проводил диагностику, чтобы подобрать правильные препараты и не просто отдал бумажку с названиями и печатью, а рассказал, что и как надо делать, чтобы избежать большого количества побочек и действительно начать двигаться в сторону здорового ума. И в его речи было столько веры в то, что Рики однажды достигнет ремиссии, что впервые за долгие годы в груди разлилось тёплое ощущение грядущего счастья, надежды на то, что завтра будет чуть менее невыносимым, чем сегодня.

***

— Ты свихнулся? — подавился Чонвон рагу, которое они только что приготовили на его кухне. — Я думал, ты что-то нормальное придумал, уже обрадовался, что мы поможем Сону… А ты, как обычно… Джей минуту назад изложил свой план по спасению общего друга, тоже пробуя приготовленный ужин. Вентилятор работал изо всех сил, в попытке хоть немного охладить раскалённый воздух маленькой кухни. За окном была такая жара, что открывать форточку — самоубийство. — Да почему? Что тебе не нравится? — Ну… даже, блять, не знаю! Например, всё? — парировал Чонвон, качая головой от абсурда предложенной идеи. — С тобой невозможно, — беззлобно выдохнул Джей, не понимая, почему его парню жизненно необходимо выделываться, отвергая любое предложение. — Чонсон-а, ну правда, — жалобно протянул он, беря за руку и возвращая себе внимание. — Ты хочешь отправить его в Японию… чтобы что? Чтобы они с Рики встретились, дружно взялись за руки и прыгнули в кратер Фудзиямы? Да он там сляжет окончательно! Парное самоубийство им организуем? Потрясный план, с таким можно не мелочиться — сразу в могилу лечь. Джей отставил тарелку в сторону, упираясь руками в стол. — Альтернатива? Внимательно слушаю твои предложения, — он показательно сделал паузу, давая Чонвону слово, но тот не воспользовался возможностью. Тогда Джей устало продолжил: — Ты предпочитаешь смотреть, как он умирает? Сону маринуется в своей тоске, его нужно оживить, контраста закинуть. — Какого ещё контраста? — буркнул Чонвон уже без прежней уверенности, заботливо открывая две банки пива. — Между ожиданием и реальностью, — терпеливо стал объяснять Джей. — Рики в голове Сону — тысячу раз романтизированный, как придуманный герой из любовного романа. А в реальности он — просто обычный парень из Японии, который бог знает, как вертелся, чтобы оставаться живым, а теперь вообще не понятно, чем занимается на своей родной земле, — на лице Чонвона не прибавилось понимания, и Джею пришлось выразиться короче. — Я к тому, что, если Сону встретится с ним ещё раз, то вполне может… ну, разочароваться, нет? Поймёт, что тосковал по придуманному в своей голове образу, ему станет намного легче отпустить прошлое, начать новую жизнь. Ну, или, — Джей сделал многозначительную паузу, — осознает, что здесь, в Сеуле, у него есть счастливая стабильность с Сонхуном, о которой можно только мечтать. Увидит, как Рики созванивается со смертью в нищете, и захочет вернуться в свой покой в богатстве. Шучу, конечно. Но реальность правда надо обнажить, облегчить ему жизнь. Чонвон поморщился. Идея всё равно казалась ему насильственной и грубой. Но в рассуждениях Джея присутствовала смутная логика. Время не лечит, а убивает. И пока оно не омертвило Сону окончательно, надо брать ситуацию под контроль. — Ладно, допустим, — нехотя сдался Чонвон. — И как мы это провернём? Сону ни за что не полетит туда сам, просто так. — Сначала нужно всё обсудить с Сонхуном, убедить его в необходимости отпустить Сону в Японию, — сказал Джей, и Чонвон сразу же скорчил гримасу, будто ему предложили спрыгнуть с крыши без парашюта. — Ой, да иди ты. С этим пуленепробиваемым? Нет, спасибо. Можешь попробовать, если хочешь — я посмеюсь. Ему Сону слова против сказать не может, а я чё? Заявлюсь на порог его дома и такой: «Послушай, не мог бы ты отпустить моего лучшего друга к его любовнику? Ему очень нужно, пойми». Так, что ли? Да он глотку мне порвёт и отправит в психушку к Рики. Нетушки, если уж и хочешь этого — давай-ка сам. — Да ладно тебе! В жизни должен быть кураж! Вон-а, ну поговори с ним, — стал уговаривать Джей, смягчая интонацию. — Наедине, без Сону. Ты же лучший друг его парня, твой голос будет весомее моего. Он меня запомнил, я же чуть ли не за шкуру выставил его из салона, когда Сону приспичило поиграть в прятки. Да даже если не запомнил бы, вряд ли радушно меня примет, — иронично усмехнулся он, задирая рукава футболки, чтобы обнажить забитые татуировками руки. — Ты упёртый, сможешь донести, что это спасение, а не каприз. Обиднее будет не попробовать, чем проебаться. — Ты просто ненормальный! Более конченной идеи в жизни никому в голову не придёт, это ещё додуматься надо! — ворчал Чонвон, но по его тону было понятно, что он никуда не денется, поругается, но всё равно согласится на такой шаг. — Если он захочет меня убить, я позову тебя и скажу, что ты автор идеи, вот и помирай за её гениальность! — Хорошо, хорошо, Вон-а, — ласково протянул Джей, умиляясь тому, как очаровательно его парень ворчит и кидается угрозами. — Главное сходи. Это в твоих же интересах, Сону — твой лучший друг. Ты справишься, ты упрямый и вредный, сможешь его убедить. Джей потянул к нему руки и стал гладить щёки, как коту, лаская и пытаясь перегнуться через стол, чтобы поцеловать. Чонвон отвернулся и обиженно прошипел: — Отстань от меня, придурок. Это была лишь часть обоюдной игры, где один отталкивал, а второй всегда напирал. Джей просто успокоил его ласками, всё же накрывая чужие губы своими и утягивая в жаркий поцелуй. Чонвон ответил на него, но всё ещё хмурился, хоть и разрешал себя трогать и был совсем не против. Ругался так — для приличия. Чонвон ещё долго ныл и деланно сопротивлялся, но в глубине души принял условия плана и понял, что другого пути нет. Пришлось очень потрудиться, чтобы разговорить Сону и выудить информацию о графике Сонхуна. Пролетели три недели, лето близилось к середине, Джей ругал Чонвона за то, что он затянул с разговором. Но наконец-то настал день, когда Сону пошёл на работу, а Сонхун остался дома, работая онлайн с ноутбука. Чонвон, потея от нервов и чуть ли не дрожа от страха, написал другу уже давно придуманное идиотское сообщение: forever_yang.jw: слушш, у тебя нет переходника с HDMI на VGA? я свой где-то просрал, а мне оч надо документ перекинуть один очень срочно нужен Ответ пришёл через сорок минут, видимо, у Сону была запара в салоне. Наконец-то перерыв. kim.seonwoo: Дома где-то валяется. Вечером принесу Чонвон скривился в отчаянии, включая всю свою актёрскую игру и придумывая всякую ересь на ходу. forever_yang.jw: не могу ждать вообще! очень срочно надо прям щас я забегу к тебе ты же дома? Он прекрасно знал ответ на этот вопрос. kim.seonwoo: Я на работе. Но Сонхун дома, я могу предупредить, чтобы он тебя встретил Или стесняешься? Сону слишком хорошо его знал. Прекрасно помнил, как Чонвон смущался при виде Сонхуна, потом уже наедине жалуясь на его слишком властную, холодную энергию. Пришлось врать самому себе. forever_yang.jw: нет кнш! че мне стесняться, родные люди, не чужие же) В реальности Чонвон сглотнул, с ужасом представляя себя за одним столом с грозным Сонхуном, который был мягок только с Сону. Через десять минут пришёл ответ. kim.seonwoo: Сонхун тебя ждёт Это сообщение выглядело как угроза, Чонвона аж передёрнуло от такого «приятного» известия. Собравшись с духом, он пошёл домой к Сону, на встречу, после которой, если и выйдет живой, то убьёт Джея. Вплоть до самой двери, Чонвон шёл, матеря про себя весь мир и злясь на то, что Рики вообще родился и ввязал их всех в эту заварушку. Вот нашёл себе Сону не пойми кого, а столько красивых парней кругом, но нет, надо было выбрать что-то настолько унылое… Чонвон был настроен решительно и хотел раз и навсегда всё прояснить, разложив всё по полочкам, но когда Сонхун открыл ему дверь, то вся настырность мигом куда-то испарилась. Его усталые глаза без намёка на приветливость заставили сердце упасть в пятки. Чонвон впервые в жизни видел его в домашней одежде, но даже в ней Сонхун выглядел не расслабленно и уютно, а как-то измученно. — Чонвон. Проходи, — равнодушно встретил он, пропуская внутрь. — Привет, — пробормотал Чонвон, потея и чувствуя себя тупым школьником. Сонхун ушёл на кухню и сел за работу, не уделяя особое внимание внезапному гостю. Чонвону было неловко, что он вторгся в их какое-то хрупкое личное пространство, поэтому прошёл к столу Сону, взял первый попавшийся под руку провод и поплёлся на эшафот. — Я возьму этот провод, ладно? — Чонвон прошёл на кухню и уточнил, можно ли забрать совершенно бесполезную для него сейчас вещь. Ей можно, разве что, удавиться. — Конечно, — безразлично протянул Сонхун даже не взглянув на шнур в руках Чонвона. — Бери всё, что нужно. — Спасибо, что встретил… — глупо улыбнулся он в ответ, уже не зная, что предпринять, чтобы разговорить парня Сону. Вроде всё продумал на берегу, а теперь потерялся и был вообще без понятия, как не упустить момент. Ещё и так, чтобы это не выглядело, как заигрывание. Иначе со стыда можно под землю сразу провалиться. — Не за что, — Сонхун вежливо улыбнулся, наконец отрываясь от ноутбука. — Хочешь чаю? В обычный день Чонвон отказался и убежал бы сломя голову, но сегодня пришлось сделать над собой усилие и изобразить воодушевление от такого предложения. — Да, пожалуй… если ты составишь мне компанию. Лёгкая тень удивления скользнула по лицу Сонхуна, давая понять, что это была вежливость. Чонвон широко улыбнулся, чувствуя себя полным идиотом, и сел за стол. Чайник кипятился очень долго, по ощущениям лет десять, а неловкое молчание убивало. Чонвон смиренно сидел, стараясь не двигаться, как будто не хотел спровоцировать хищника. Этот самый «хищник» же просто спокойно разлил чай по кружкам, закрыл крышку ноутбука и сел напротив. Молчание давило. Чонвон отхлебнул слишком горячий чай, обжёг весь рот и наконец смог из себя выдавить: — Как… дела? — Потихоньку, — самый отстранённый на свете ответ. «Спасибо за твоё красноречие и инициативу», — обязательно сказал бы Чонвон в ответ, если бы перед ним сидел не Сонхун. — Работа, заботы, времени нет почти ни на что. — А Сону? — осмелился спросить Чонвон, уставившись в свою чашку, лишь бы не встречаться глазами. Прятался в ней, уже чувствуя сменяющуюся атмосферу. Отступать было нельзя. — Он… ну. Как он, в плане? Сонхун отставил свою кружку, звонко стукнув ею о стол. Сердце Чонвона замерло, от неожиданности он прикусил свой обожжённый язык. Скривился на долю секунды и тут же глупо улыбнулся, натыкаясь на серьёзное лицо Сонхуна. Он, наверное, уже сделал выводы, что его парень дружит с каким-то странным додиком. — А вы не общаетесь разве? — с недоумением уточнил Сонхун, продолжая сверлить взглядом, теперь уже точно не предвещающим ничего хорошего. Глаза Чонвона расширились, чуть ли не выпадая из орбит, но улыбка стойко держалась на губах. Он облился потом, не зная, как выкручиваться, потому что план действий забыл, а закапывать себя уже начал. — Э-э… общаемся, конечно. Просто переживаю за него, он какой-то грустный. Тебе так не кажется? — Так и есть, — неожиданно согласился Сонхун. Он старался говорить ровным голосом, но тот всё равно был пропитан переживаниями не одного дня. — Он вроде здесь, но его одновременно тут нет. Всё чаще засыпает в гостиной на неудобном диване, на работе торчит до ночи. Сладкое есть перестал. И спорить тоже. Неживой совсем. Чонвон аж чуть не перевернул на себя чашку с чаем от такой откровенности. Сам Сонхун снизошёл до того, чтобы излить душу простому смертному? Удача, видимо, решила повернуться лицом. Разговор сам зашёл в нужное русло. Чонвон осмелел. — И… что ты собираешься делать? — осторожно протянул он, с сочувствующей, непонимающей интонацией. Будто не знал ни о каких изменах и расставаниях. — Не знаю, — признался Сонхун голосом проигравшего. — Пытаюсь вернуть его, не давить. Но результаты, как ты сам заметил, не утешают. Я… устал, — Сонхун помолчал, мешая ложкой чай, и Чонвону вдруг стало так его жаль. Он видел перед собой любящего человека, который не понимал, почему не заслуживает взаимности. Почему его парень отдаляется, отдавая своё сердце кому-то, кого даже нет рядом. Вдруг он машинально, даже не подумав, добавил: — В конце лета меня на пару дней отправляют в командировку в Осаку. Очень боюсь оставлять его, он совсем завянет тут один. Может, ты с ночёвками придёшь сюда? Пожить с ним, пока меня нет. Приглашение в гости от хозяина квартиры пролетело мимо ушей, потому что сердце ёкнуло от услышанного. Осака? Япония. Чонвон осторожно, делая шаг в минном поле, вкинул своё предложение: — А может… тебе взять его с собой? Ну, полезно же обстановку сменить, Сону сидит тут в четырёх стенах. А так, развеется, и всё такое… Сонхун резко изменился в лице, его тон похолодел. — Это рабочая поездка. Ему там делать нечего. Намёка Чонвон не уловил, поэтому продолжил подбивать Сонхуна жалобной интонацией. Почти искренне пытался помочь ему найти выход из ситуации, аккуратно подталкивая к решению. — Но, может, ему нужен другой воздух, — мягко начал Чонвон, как Сонхун тут же перебил его, уже не скрывая раздражение, которое сдерживал с первой же секунды этого пустого диалога. — Ему нужен не «другой воздух», Чонвон. Ты сам прекрасно понимаешь. Ему нужен тот японец. И он этого не получит. Терпение Чонвона тоже лопнуло. Он забыл о том, что младше почти на шесть лет, забил на страх и неловкость — ходить вокруг да около больше не было сил. То, что Сонхун в курсе о подробностях измены Сону, конечно, удивило, но также значило, что можно больше не подбирать формулировки, говорить прямо. — Ну, а что, если получит? — выпалил он. — Просто предположим. Что, если дать им встретиться? Один разок. Чтобы Сону наконец увидел, что японец, — Чонвон не осмелился произнести имя, не знал, можно ли, — живёт своей жизнью. Пусть разочаруется, набьёт себе шишки. Навсегда закроет свой гештальт и останется с тобой. Сейчас он не живёт, Сонхун-ши. Он ждёт. Надо дать ему понять, что его надежда пустая, не стоит того. Чтобы он сам убедился и перестал мучиться. Они же даже не попрощались нормально. Пока он в таком подвешенном состоянии, страдать будете вы оба, а сколько месяцев-то уже прошло. Лицо Сонхуна стало каменным. Его ноздри угрожающе расширились, вся поза стала напряжённой. Чонвону было очень страшно с ним наедине, но он не мог не бороться за счастье своего лучшего друга. Подбадривал себя убеждением: Сону поступил бы так же. Сонхун восторга планом о «спасении» не разделил. — Я надеюсь, это шутка? Или ты на полном серьёзе предлагаешь мне собственноручно отправить его к любовнику? Может, мне ещё мотель им снять на ночь? Он встал из-за стола, и Чонвон тоже бесстрашно вскочил, вставая напротив, не давая ступить ни шаг в сторону от правды. — Я предлагаю спасти его! Он сейчас живёт мечтами об идеальном образе в своей голове, так почему бы не позволить ему разочароваться. Пусть увидит, что японец — больной, без денег и с вагоном проблем. Ведь тогда Сону сможет выбрать. Или ты настолько не уверен в его выборе, что боишься даже дать ему шанс? Глаза Сонхуна были пустыми, нечитаемыми. Он сел на место, открывая ноутбук. Казалось, все сказанные Чонвоном слова прошли мимо его ушей. Но то, как сильно последняя сказанная фраза ударила по его эго, надо было видеть. Лицо Сонхуна перекосило смятение, было видно, как ему неприятно и страшно говорить и представлять такое. — Мне нужно работать. Бери свой провод и иди, пожалуйста. У меня важный отчёт. Чонвон, сжав кулаки, молча взял этот бесполезный шнур и покинул квартиру. План провалился. Он чувствовал себя неудачником. Даже настолько прямые помыслы не смогли убедить Сонхуна в необходимости оживить Сону. Было ужасно обидно, в первую очередь за друга. Вечером Чонвон встретился с Джеем в баре. Пересказал всё, раздражённо мешая лёд в стакане. Музыка перебивала его озлобленные речи, цензурируя своей громкостью маты. — Я же говорил, что идея — полное говно. Не знаю, на что мы с тобой надеялись… Сонхун — не тот человек, которого можно взять уговорами. Он, наверное, теперь скажет Сону, чтобы вообще меня не приводил домой. С такой злостью на меня пялил, ты бы видел! Я думал, щас сотрёт меня в порошок. Бессмысленно, короче. Проебали, — подвёл он итоги, удручённо запивая провал. Джей молча слушал, его лицо было серьёзным и непроницаемым. Они уже собрались заказать ещё пару шотов, как телефон Чонвона на столе сдвинулся, завибрировав. Одно новое сообщение. — Бля, если Сону щас попросит принести обратно этот долбанный провод, я тебя им сначала задушу, — погрозился он, без сил проверяя центр уведомлений. Джей хотел ответить на колкость колкостью, уже улыбнулся, как лицо Чонвона изменилось. Он несколько раз перечитал сообщение, и с каждой секундой его глаза округлялись всё больше. — Чё там? — Джей заглянул в экран. В пустом чате красовалось короткое: park.sunghoon1: Возьму с собой. Предупреди японца. Они переглянулись. Волна дикого облегчения и радости накатила на Чонвона, он растёкся на своём стуле, не помня себя от шока. — Видимо, Сону настолько заёбанным домой пришёл, — усмехнулся Джей, — что Сонхуну стало легче организовать встречу с любовником, лишь бы оживить его! — Пиздец, кому ни расскажи, не поверят… комедия, а не жизнь. Чё вообще происходит, как мы до такого дошли? Джей хмыкнул, но тут же решил привести Чонвона в чувства: — Поздравляю, с Сонхуном ты разобрался. Половина проблемы решена. Теперь осталась вторая, не менее приятная часть. — Это ещё какая? — поморщился Чонвон, надеясь, что это просто тупая шутка. — Рики, — просто сказал Джей. — Кто-то должен предупредить японскую сторону о визите, объяснить, зачем это нужно и уговорить согласиться на встречу. Чонвон застонал, чуть не пробив лбом столешницу. — Да блять! Почему опять я? А ты не хочешь принять хоть какое-то участие? Чё только я-то?! — Мы с ним не близки, — пожал плечами Джей. — А я прям ебануться с ним близок! — фыркнул Чонвон, разводя руками. — Он меня на дух не переносит, и это взаимно! Когда я приходил к Сону, он со мной даже не здоровался! И ухо когда прокалывал, то больно мне сделал, хотя мог аккуратнее, — уже притянул за уши Чонвон, не зная, как отписаться от участия в этой затее. — Я его терпеть не могу за всё, что он сделал Сону! Мы с ним не то, что не близки — я с ним рядом срать не сяду! Джей, судя по всему, сидел в бронежилете или вовсе не снимал его рядом с Чонвоном, потому что всё это отчаянное нытьё его не тронуло. — Это приятно знать, но, тем не менее, ты лучший друг Сону. А я для него — просто коллега с нелегальной работы. Если я напишу, то он меня проигнорит, а тебя хотя бы из уважения к Сону выслушает. Твоё слово будет весить больше моего. — Выслушает? — цинично усмехнулся Чонвон, поражаясь наивности своего парня. — Я тебе говорю: он пошлёт меня куда подальше. И по-японски я его только обматерить могу хорошенько. — Да хорош уже ныть, — закатил глаза Джей, хлопая его по плечу. — Он прекрасно говорит на корейском, не переживай. Так что доведём начатое до конца. — Конч, — выругался себе под нос Чонвон, обращаясь, очевидно, к Джею. — Я тебя тоже, — влюблённо протянул он, прижимаясь ближе и, как всегда, не встречая сопротивления. — И когда мне ему звонить? — смиренно спросил Чонвон, открывая календарь в телефоне. Джей присмотрелся к числам и задумчиво протянул: — Думаю, лучше к середине августа, уже ближе к дате поездки. — А мы не опоздаем с предложением? — засомневался Чонвон, гася экран. — Нет, конечно, в таком деле наоборот торопиться не стоит. Джей не знал, что придуманный план будет таким дорогостоящим, потому что Чонвон потребовал купить чуть ли не весь бар в качестве компенсации морального ущерба. Бармен только успевал заменять стаканы двум упитым в щепки парням, без умолку трещащим о Японии и каком-то плане.

***

Август в Итосиме был типично жарким для южного города. Ночь не приносила с собой прохладу и не забирала тепло дня, душно и знойно было круглые сутки. Песок на пляже никогда не охлаждался, днём о него можно было обжечь ноги, температура воздуха по ощущениям была выше тридцати пяти градусов. Казалось, что море однажды не выдержит и просто закипит, тогда получится огромный сосуд с ухой и рыбакам будет больше нечем заняться. Бриз, шедший с воды, вроде как должен был освежать, но он только оставлял привкус соли на губах, касаясь кожи. Рики поразился, насколько удобно жить с короткой стрижкой. Голова уже не была голой, волосы отросли до аккуратной короткой длины, как у всех, чёлка чуть спадала на лоб, и это можно было назвать нормальной причёской. Ничего не липло к взмокшей шее, для такого убийственного лета — самое то. Хоть и кандзаси на полке теперь лежали без дела, просто напоминая своей красотой о прошлом. Утро Рики начиналось не с кружки зелёного листового чая, а с таблеток. Две маленькие, бежевые капсулы для стабилизации настроения и одна голубая для снижения тревоги и купирования панических атак. Проглатывать их, устремляя взгляд в окно, на бегущие к берегу волны, было отдельным видом терапии. Поначалу Рики не верил в действенность препаратов, так как ощутимого результата, как в Корее, не было. Его не штырило спустя три дня, эффект был мнимым и очень-очень слабым. Но на одной вере, как известно, не вывезти, поэтому Рики просто соблюдал дисциплину и пил таблетки по расписанию, сделав это рутиной, как чистку зубов. Постепенно, к середине лета, медленно стали отступать самые острые симптомы болезни: панические атаки среди ночи, дикое, всепоглощающее желание всё бросить и куда-то бежать, парализующий страх выйти из дома. Мания никуда не исчезла, Рики по-прежнему мог ощущать её приход, но она приглушилась до такого незаметного импульса в голове, что постепенно, с долгой работой в терапии, он научился не замечать её. Депрессия тоже никуда не делась, но психиатр помог превратить её из навязчивого желания покончить с собой в привычную, тяжёлую усталость, с которой трудно, но возможно существовать. Рики возненавидел одну безобидную фразу, повторяющуюся во время терапии из раза в раз: «Это не лечится, но с этим можно жить». Просто издёвка. Однако такой медленный эффект был ценнее любой скорой ремиссии, потому что, чем больше Рики прикладывал усилий в борьбе, тем легче было переносить тяжёлые периоды. Ответственность за ежедневное сражение с расстройством брали на себя не таблетки, а он сам. Препараты лишь поддерживали его, не позволяя упасть на самое дно. Было сложно. Рики ужасно мучился, особенно сильно его накрывало ночью. Но все самые режущие чувства были лучше, чем состояние овоща. Со временем отличать свой голос от голоса болезни становилось проще. Рики иногда выигрывал, а иногда учился. Несколько раз в неделю ездил в Фукуоку к доктору Хасэгава. Ничего нового о своём состоянии так и не узнал, зато назначенная работа с психологом помогла узнать много интересного о собственной личности. Приятная женщина каждую встречу задавала самые разные вопросы. «На что вы злились в детстве, Рики-сан?» «Какие телесные ощущения у вас вызывает мысль о Сеуле?» «Какую музыку вы слушали до обострения расстройства? Пробовали слушать её сейчас?» Рики отвечал честно и таким образом беседовал не с психологом, а с самим собой. Прорабатывал своё детство и отношения с родителями, наконец услышав подтверждение из чьих-то уст, что так не должно быть. Любовь нельзя заслужить, она либо есть, либо её не было изначально. В подробности о своих приключениях в Корее Рики не вдавался, но в общих чертах описал свою разрушительную грусть от воспоминаний о тех временах. Волшебному способу обо всём забыть его не научили, зато рассказывали, как жить дальше с памятью о минувших днях. Учили распознавать предвестники бури: если получается спать только по два часа в сутки и энергия бьёт ключом, то это обман мании. Если утром приходят сожаления о том, что проснулся, и возникает ощутимое желание перестать быть частью реальности — это депрессия. И теперь, если договариваться с мозгом не выходило, то на каждую фазу был план. При мании просто идти вдоль берега, пока не откажут ноги, измеряя остров в длину, либо зайти в тёплую морскую воду и плавать до изнеможения, чтобы утомить тело и лишить себя сил на что-то более опасное. При депрессивных эпизодах Рики научился ставить реалистичные цели: помыть одну тарелку, хотя бы почистить зубы, если нет сил умываться и мыть голову, выпить стакан воды, если кажется, что пища больше не имеет смысла. Однажды психолог спросил: «Любили ли вы при вашем расстройстве? Если да, то как это было?» В ту встречу Рики долго молчал. Время почти вышло и лишь тогда он смог собрать ответ из самых разных уголков своей души. «Мне хотелось, чтобы мой любимый человек смотрел только на меня, чтобы среди других вариантов он даже не задумывался о выборе, помня обо мне. Но я это не озвучивал вслух, конечно. Чтобы в объятиях своего партнёра он порывался ускользнуть, позвонить мне, увидеться. Мне нравилось думать, что я особенный, раз он влюбился первым. Мысль о том, что он ко мне сильно привязался, ужасно будоражила, мне было хорошо от осознания, что он никуда не уйдёт. Я хотел, чтобы он страдал вместе со мной, чтобы нам было тяжело вдвоём, а не поодиночке. Я подбил его изменить своему партнёру из личных побуждений. Сначала правда хотел помочь, а потом мне хотелось, чтобы он был только со мной. Меня заводила мысль о том, что его партнёр проиграл мне, даже не начав состязаться. Во время мании мне хотелось, чтобы он меня уважал и разделял мои идеи, поддерживал и тоже горел тем, чтобы сбежать, набрать кредитов и начать всё сначала. Уже сейчас понимаю, что он был умнее меня раз в двести, отказывая и называя больным психом. Он понимал, что я так себя веду из-за проблем с головой и прощал мне это. А я злился на него и причинял боль, принимая его терпение за должное». «Как бы вы хотели любить? Если бы был шанс всё переписать, начать с нуля?» Над этим вопросом Рики почти не думал, просто выложил всё как есть, как чувствовал, как представлял себе перед сном, перекраивая неудачный сценарий. «Я бы был сдержаннее, зашил бы себе рот во время мании и никогда не стал бы требовать разрыва его отношений. Потому что я до сих пор не знаю, сделал он это ради себя или меня. Может, это я неправильный, и только для меня разные взгляды на жизнь — трагедия. Потому что мои родители тоже творчества не понимают и считают бесполезной тратой времени, хотя в обществе они уважаемы и вроде любят друг друга. Может, ему было хорошо с ним, а я почему-то решил, что имею право навязывать свою точку зрения. В любом случае, ничего изменить уже нельзя. А если бы и было можно, то я бы всё равно вышел на смену в тот день. Потому что я грешник и не жалею о запретной любви. Как бы сладко это ни звучало, но он был первым, в кого я влюбился по-настоящему. Я и к девушкам такого никогда не испытывал, а чтобы к парню… для меня это было чем-то новым. Впервые почувствовал, что родство душ существует, и это не бред. Я увидел своё отражение в его глазах. У нас не было причин друг в друга влюбляться, потому что мы провели совсем немного времени вместе, оттого, я думаю, и влюбились. Потому что не нужны были причины. Был бы шанс всё переиграть — я бы снова подбил его на измену, не буду врать. Всё было намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. В храме я договорился с небом и взял все грехи на себя. Он не виноват в том, что сделал. А если и да, то спровоцировал на это я. Не знаю, где бы я сейчас был, если бы не испытал те чувства в Корее. Но, думаю, до терапии бы точно не дошёл. Он убедил меня в том, что это поможет и уговорил вернуться. Сам я бы не смог». Работа в комбини тоже стала частью лечения. Творчество — беспокойная стихия, а Рики требовалось исключить максимум потрясений из своей жизни. Хотя бы на время. Поэтому ритм в виде одинаковых дней в магазине шёл ему на пользу. Каждую новую смену он обслуживал рыбаков рано утром, уже выучив, какие они берут сигареты. Улыбался старушке, которая каждый день приходила в одно и то же время за кормом для котов и булочкой. Рики признался себе, что занимает низшую страту в обществе, работая обслуживающим персоналом, но эта мысль не унижала, а странно умиляла. Давала спокойствие и веру в то, что всё наладится. Зарплата была символической, но на еду, таблетки и корм для животных хватало, даже немного оставалось. Рики не богател, размеренно жил по возможностям, а не по потребностям, как бы мания ни умоляла об обратном. И, если дни проходили хорошо, то вечера перекрывали кислород, переживать их было сложно. Ведь именно в тишине ночи накатывали воспоминания. Теперь они не били заточкой в грудь, а медленно проворачивали тупой нож где-то ниже сердца. Как бороться с этими чувствами Рики не знал, поэтому пробовал справляться по-разному. Выходил к воде, отдавая свою печаль волнам. Воспоминания всё еще оставляли синяки. Море бушевало, тоже не в силах успокоиться. У них больше не было разговоров, всё осталось в прошлом, но это не значило, что Рики не продолжил говорить с ним в своей голове. Ежедневно. Пока не устал. Мысли о Сону наконец перестали мучить, и Рики почувствовал, как отпускает. Собственная жизнь начинала устраивать, и он всё меньше себя критиковал и корил за путь, по которому пошёл. Лишь иногда, натыкаясь в социальных сетях на профили бывших одноклассников, страшно себя терзал. Смотреть на то, как они учатся и уже работают на достойных работах, было невыносимо. Рики чувствовал себя второсортным, маленьким человеком в романе под названием «Жизнь». Он продавал кофе и сигареты тем, кто спешил в офис за большой зарплатой и стабильностью. Побирался копейками, пока все гребли деньги лопатами. Сравнение с другими душило. Рики пытался отучить себя от того, чтобы задумываться о своём положении, потому что такие мысли сильно демотивировали и обесценивали весь его путь. Чтобы не сходить с ума от бездействия, однажды он сел за старый гончарный круг, и наконец осознал, что бабушка не вернётся. Много плакал, пока боль внутри не улеглась. Ему было очень важно прочувствовать эти эмоции, чтобы они не остались подавленной болью внутри. Глина в руках была послушной, податливой, пальцы вспоминали ловкие движения, отточенные с самого детства. Бабушка всегда говорила, что, чтобы вышло хорошо, нужно не просто состряпать что-то из холодной массы, а «обнаружить жизнь», почувствовать нечто неуловимое, нащупать руками и всеми усилиями попытаться слиться с этим чувством, внести его в своё творение. Странно, что они с Сону так мало говорили об искусстве. Рики стыдил Сонхуна, а сам не расспрашивал, что чувствует художник, когда по десять часов сидит над своей картиной, забывая обо всём на свете. Кончики пальцев стали источать само вдохновение и гармонию, и Рики даже показалось, что он не «занимает чьё-то место на Земле», а рождает искусство. Вышла красивая чашка для риса, но ей вряд ли было суждено стать расписанной. В этом Рики мог её понять. Сам чувствовал себя слепленной посудиной: вроде состряпан крепким, а украсить и внести в него жизнь некому. Позже он даже списался с парой школьных приятелей, предложив встретиться и погулять вместе. Он не исповедывался, не извинялся и не оправдывал своё молчание и резкий уход, одновременно не надеясь на их взаимное желание увидеться. Но жизнь хотела, чтобы у Рики получилось. Парни были рады встрече, не стали мучить лишними вопросами, а с радостью приняли возвращение старого друга. И сидя с ними, закатывая глаза от их плоских шуток с каламбурами, он чувствовал себя частью чего-то большего, а не человеком с клеймом «нездоровый». Впервые они не выпивали, поскольку Рики было нельзя, и впервые их старой компании было так весело развлекаться трезвыми. Потому что это было искренне. Рики окончательно перестал ждать весточки из Кореи и принял, что та любовь была обречена погаснуть. Это ясное понимание сильно облегчало утрату. Он больше не занимался самообманом и не представлял другой исход, а просто жил свою тихую, местами очень сложную, но исцеляющую жизнь. Призрак Сону отступил, перестал мучить, и Рики был этому безмерно рад. Дышать стало легче, а каждый новый солнечный день заставлял улыбаться. И в один из очередных умиротворённых августовских вечеров телефон залил весь дом рингтоном, как раз когда Рики закончил возиться с глиной. Кумо спал на пороге открытой двери, а Широ удивлённо смотрел на вибрирующее устройство, двигавшееся по столу. Рики неторопливо взял телефон в руки и обомлел. Звонили с корейского номера. Пару секунд он тупо смотрел в экран, не соображая, что происходит, а затем взял трубку. — Моси-моси, — на автомате произнёс он, как-то не додумывая, что на проводе, очевидно, не японец. — Коничива, — с насмешливым акцентом донеслось приветствие смутно знакомого голоса. — Кто это? — Это Чонвон. Ну, ты меня помнишь, я — лучший друг Сону. Не спишь ещё? А то у тебя… наверное, сбит режим. Рики неприязненно поджал губы. Чонвон так пренебрежительно и прямо намекнул на расстройство, что раздражение стало вплетаться в полученное дорогой ценой спокойствие. — Чонвон, — наконец произнёс Рики. Он не говорил по-корейски около полугода, что вот так с ходу перестроиться было непросто. В голосе Рики послышалась кромешная усталость и зарождающееся недовольство. — Я что-то должен тебе? Зачем ты мне звонишь? — Ты не сходишь с ума прям щас? Поговорить можешь? Или ты… ну, того? Скажи Чонвон это вживую — мало ему бы точно не показалось. Рики подумал, что тому очень повезло находиться за сотни километров, поэтому лишь измождённо протянул: — Звонишь посреди ночи, чтобы ещё раз продемонстрировать своё неуважение ко мне? Тебе не жалко тратить деньги на международный звонок ради этого? — Платить буду не я, — заверил Чонвон, злорадно хмыкая кому-то рядом с собой. — Нам надо поговорить. Дело касается Сону. Срочно очень. Понимаешь? — Нет, не понимаю, — тут же оборвал его Рики, давая понять, что не заинтересован в разговоре. Особенно на такую тему. — Это в прошлом. — А вот и нет! Очень даже в настоящем, потому что надо действовать сейчас. Перестань отнекиваться и выслушай, — почти приказал Чонвон слишком небрежно, выставляя свою непочтительность и обесценивание напоказ, не стесняясь. — Ты не тот тон выбрал, чтобы говорить с неблизким человеком. Я заблокирую твой номер, мне не приносит удовольствия пустая болтовня с тобой. Мне ты — никто, — утомлённо выдохнул он. Рики уже собирался сбросить трубку и внести этот номер в чёрный список, как на том конце раздалось отчаянное: — Стой! Не надо блокировать, — Чонвон напрягся и смягчил интонацию. Вышло неестественно, но другого варианта у него не было. — Извини… пожалуйста. Я не со зла. Просто нервничаю очень. Рики выдохнул, закатывая глаза, и сжалился, сам от себя не ожидая. — Говори, что хотел? Я спать собирался лечь. Из динамика, помимо голоса Чонвона, донеслось тихое «давай, по делу». Рики понял, что на том конце сидит ещё и Джей. Стало даже интересно, что за спектакль они решили устроить. Он не стал им мешать, решая выслушать и понять, в чём дело. — Слушай, Рики, — начал Чонвон, растеряв издёвку в тоне, обращаясь почти искренне. — Ты сможешь не перебивать меня и услышать всё, что я скажу? Больше ничего не попрошу, клянусь. — Ладно, — безучастно ответил Рики, принимая правила игры, результат которой был ему безразличен. — Сону… он не отошёл. Я… эм, ну, я же его близкий друг и, как ты, наверное, догадался, в курсе всего, что между вами произошло. Без шуток, я был очень поражён вашими отношениями. И их разрывом. Но это я — удивился и забыл. А Сону полумёртвый ходит. Он не говорит, но у него на лбу написано, что каждая его мысль о тебе. Это даже его парень заметил, прикинь? Я к тому, что это не мои домыслы или типа того. Так вот, мы тут с Джеем посовещались и решили предложить тебе способ всё исправить и вернуть. Сонхун в конце месяца полетит в Японию по работе, он мог бы захватить с собой Сону. Вы увидитесь, проведёте время вместе и… может, что-то решите. Это же отличный шанс, прям… — Чонвон, — Рики холодно перебил его, вновь обрывая на полуслове. — Ты где сейчас находишься: в реальной жизни или в дораме? Я вот в реальности. Сколько времени уже прошло? Осень начинается, а ты говоришь мне о прошлой зиме… И, судя по твоей нетактичности, ты помнишь, что я не совсем здоров. Я только-только начал жить заново, научился нормально дышать. Ты понимаешь, что ты мне сейчас предлагаешь? — Рики, послушай… — Нет, не послушаю, — опередил он, вновь заставляя Чонвона умолкнуть. — Ты думаешь, ты хорошо поступаешь? Врываешься в мою жизнь без предупреждения и ждёшь от меня радости? Серьёзно? — Но… он же любит тебя, — слабо выдохнул Чонвон, уже не зная, что сказать. Это был его последний, жалкий козырь. — Хорошо, — грустно усмехнулся Рики, прикрывая глаза. — Встреча… что она даст? Ещё одна ночь, ещё один разговор, после которого мы разбежимся по углам, ещё более разбитые? — помолчав, Рики добавил уже серьёзнее. — Вы немного опоздали. Мне это было нужно, когда я обезумел от горя и не знал, куда себя деть. А сейчас в моей жизни появилась стабильность. Точнее, не просто появилась — я с большим трудом её себе устроил. Всё, чего мне сейчас хочется — спокойно жить и работать. Мне очень жаль, что он не смог пережить, — Рики физически не мог заставить себя произнести его имя. А когда это делал Чонвон, то сердце начинало биться в горле от нервов. — Но и вы меня поймите, я тоже хочу быть счастливым. Предложение, может, и хорошее, но от желания убить себя я избавился. И теперь я не откажусь от всего, что приобрёл с таким трудом, ради призрачного шанса что-то поменять. — Но ты же всегда помогал Сону, он сам говорил! — Не в том я сейчас положении, чтобы ещё кому-то помогать. Мне бы себе помочь сначала. — Как ты можешь так поступать! — не мог услышать его Чонвон, обвиняя в жестокости, когда Рики даже не успел ничего сделать. Он бессильно вздохнул, подводя итоги лишённого смысла разговора: — Если вернуться домой и спокойно жить свою жизнь — преступление, то я виновен. Это всё? — Послушай меня, ты понимаешь, что Сону… — Всего хорошего. Рики сбросил трубку.