Beware

Белый потолок. Белизну нарушали лишь трещинки, похожие на застывшие молнии, и матовый плафон светильника. Чимин отслеживал взглядом эти трещины, как заключённый — решётку на окне своей камеры. Они были его единственной реальностью. Всё остальное — капельница, входящая в вену, мерный писк аппаратов, приглушённые голоса за дверью — казалось далёким, не имеющим к нему отношения. Он был пуст. Промыт. Внутри не осталось ничего, кроме тяжёлого, инертного шлака, оставшегося после попытки самоуничтожения. Стыд был самым ярким чувством. Стыд за свою слабость. За то, что не хватило духу даже на это. За то, что он лежит здесь, беспомощный, и всё, о чём он может думать, — это о нём. Дверь в палату открылась без стука. И он вошёл. Чон Чонгук. Он нёс с собой ауру другого мира — мира, где не пахло антисептиком, а дорогим парфюмом и властью. Он был одет в простое, но безупречно сидящее чёрное пальто. В руках он держал роскошный букет белых лилий. Белые лилии. Символ невинности и… возрождения. Или смерти. Чимин замер, не в силах пошевелиться. Сердце, которое, казалось, навсегда затихло, забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Он ненавидел себя за эту реакцию. Но не мог её контролировать. Чонгук медленно подошёл к кровати. Его взгляд был мягким, полным искусственной нежности, которую он отточил до совершенства. — Чим, — его голос прозвучал как ласка, как тёплое одеяло, которым укрывают замерзшего. — Что же ты с собой сделал? Он поставил цветы на тумбочку, отодвинув ими стакан с водой. Его пальцы, длинные и ухоженные, на мгновение коснулись лба Чимина. Тот вздрогнул, как от удара током. Это прикосновение было одновременно раем и адом. — Я… я не знаю, — прошептал Чимин, и голос его предательски дрогнул. — Просто… стало тяжело. — Тяжело? — Чонгук присел на край кровати, его вес заставил пружины под ним скрипнуть. Он взял руку Чимина в свои, поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. — Почему ты не позвонил мне? Я бы пришёл. Я бы помог. Ложь была настолько грандиозной, настолько циничной, что у Чимина перехватило дыхание. Он смотрел в эти тёмные, бездонные глаза и видел в них лишь холодный расчёт. Но его тело, его израненная душа жаждали этой лжи, как наркоман — дозы. — Ты сказал… эксперимент окончен, — выдавил он, чувствуя, как слёзы снова подступают. Он не хотел плакать перед ним. Не хотел показывать свою слабость. Но не мог сдержаться. Чонгук вздохнул, сделав вид, что ему больно. Он поднёс руку Чимина к своим губам и мягко поцеловал его костяшки. Его губы были тёплыми. Обманчиво тёплыми. — Я был зол. Глуп. Я сказал то, чего не думал. Ты для меня больше, чем эксперимент, Чим. Ты это знаешь. И Чимин поверил. Не умом. Умом он понимал, что это ложь. Но сердцем, этим израненным, одиноким, отчаявшимся сердцем, он схватился за эти слова, как утопающий за соломинку. Он так хотел, чтобы это была правда. Так хотел вернуться в тот мир, где он был «особенным». — Правда? — его голос прозвучал по-детски жалобно, и он тут же возненавидел себя за это. — Правда, — Чонгук наклонился ближе, его дыхание коснулось щеки Чимина. — Ты должен выздоравливать. Для меня. Я буду заботиться о тебе. Я не оставлю тебя. Он говорил шёпотом, полным интимности и ложных обещаний. Он знал, что делает. Он бросал голодному человеку крошки, зная, что тот будет вечно благодарен за эти крошки и никогда не посмеет попросить целый хлеб. Чонгук провёл у него ещё полчаса. Он говорил о пустяках, о планах на будущее, в которых Чимин снова занимал место. Он поправлял его подушку, наливал воду. Он играл роль идеального, заботливого любовника. И Чимин, сломленный физически и морально, позволил себя обмануть. Он пил этот яд, и ему казалось, что это нектар. Он закрывал глаза на правду, потому что правда была слишком болезненной. Ложь Чонгука была его единственным спасительным плотом в океане отчаяния. Когда Чонгук ушёл, пообещав вернуться завтра, Чимин лежал и смотрел на белые лилии. Они пахли одуряюще, почти трупно сладко. Он знал, что это ловушка. Но он был готов в неё попасть. Снова. Потому что жизнь без Чонгука, даже такой, каков он был, казалась ему теперь бессмысленной. Он был зависим. И Чонгук только что вколол ему очередную дозу.

***

Чонгук вышел из больницы с лёгкой, почти невесомой улыбкой на губах. Управлять Чимином было так же просто, как дышать. Эта слабая, податливая душа была его самой предсказуемой игрушкой. Он сел в свою машину и проверил телефон. Сообщение от Намджуна: «Юнги знает о больнице. Будь осторожен». Чонгук усмехнулся. «Будь осторожен». Смешно. Он не нуждался в осторожности. Ему нужна была буря. А Мин Юнги был идеальным штормом. Он направился в «M.G». Сегодня был день, когда Юнги должен был показать ему эскиз вороны. Он был уверен, что тот уже в курсе событий. И он знал, что его ждёт агрессия. Что ж, он был готов. Салон был таким же шумным и душным, как и в прошлый раз. Юнги был на своём месте, но на этот раз он не рисовал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и курил, глядя в одну точку. Его поза была напряжённой, как у пантеры перед прыжком. Когда Чонгук подошёл, Юнги даже не повернул головы. — Убирайся к чёрту, — произнёс он сквозь дым. — Мы договорились, — спокойно напомнил Чонгук, останавливаясь перед ним. — Эскиз. Юнги медленно повернулся. Его глаза были красными от недосыпа или от ярости. Возможно, и от того, и от другого. — Ты знаешь, где я был сегодня утром? — его голос был низким и опасным. — В больнице. Навещал знакомого. Он работает санитаром. И знаешь, кого он видел в отделении интенсивной терапии? Твою игрушку. Чимина. Чонгук сохранял абсолютное спокойствие. Он даже позволил себе лёгкую, почти скучающую улыбку. — Да. К сожалению, с ним случилось несчастье. Он принял слишком много таблеток. Но сейчас он в порядке. — Несчастье? — Юнги резко встал, отшвырнув сигарету. Он был меньше Чонгука, но в его ярости была такая сила, что несколько человек в салоне замерли. — Ты довёл его до этого! Ты вынул из него всю жизнь, поигрался и выбросил, как мусор! И теперь ты стоишь здесь и улыбаешься? У тебя вообще есть совесть? — Совесть — это роскошь, которую не могут позволить себе слабые, — парировал Чонгук. Его голос был стальным, но внутри он наслаждался этим спектаклем. Эта ярость, эта праведная ненависть были прекрасны. — Чимин взрослый человек. Он сам принял решение. — Решение?! — Юнги засмеялся, и этот смех был полон горечи и презрения. — Ты сломал ему волю! Ты превратил его в тень! Он был светлым человеком, а ты… ты гадина, которая ползает по грязи и пытается всех вокруг извалять в ней! Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. Казалось, он вот-вот бросится на Чонгука. — Я сказал, убирайся. Пока я не сделал с тобой то, что ты заслуживаешь. Чонгук не отступил ни на миллиметр. Он видел дрожь в руках Юнги, видел, как тот едва сдерживается. И это было восхитительно. —Ты ударишь меня? — тихо спросил он. — И что это докажет? Что ты такой же животное, как и я? Только я действую умом, а ты — кулаками. Кто из нас более развит? Юнги замер. Его грудь тяжело вздымалась. Он был в ловушке. Любое его действие — удар или отступление — было бы поражением. Чонгук поставил его в положение, где не было правильного выхода. — Ты чудовище, — прошипел Юнги, но в его голосе уже слышалась не только ненависть, но и отчаяние. Он понимал, что словесная дуэль с Чонгуком ему не по силам. — Возможно, — согласился Чонгук. Он снова сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Они стояли так близко, что Чонгук мог видеть мельчайшие детали его лица — тонкие морщинки у глаз, лёгкую дрожь губы. — Но это чудовище хочет твоего искусства. Покажи мне эскиз. Он говорил не как проситель, а как тот, кто требует своего. И в его тоне была такая непоколебимая уверенность, что Юнги, против своей воли, дрогнул. Его воля столкнулась с более сильной, более целенаправленной волей. Секунду длилась тишина. Борьба. Юнги ненавидел его всем своим существом. Но он также был художником. И ему было интересно. Интересно, что это за человек, который способен на такую жестокость и в то же время на такую… магнетическую силу. С проклятием, сорвавшимся с его губ, Юнги развернулся, схватил со стола папку и швырнул её в Чонгука. — Забирай свой долбаный эскиз и исчезни! Чонгук поймал папку. Он не спеша открыл её. Внутри лежал лист бумаги. Нарисованная ворона была шедевром. Она не была просто птицей. Она была воплощением тёмного интеллекта. Её перья были проработаны с такой детализацией, что казалось, вот-вот зашевелятся. Глаз — один, потому что второй был скрыт в тени, — смотрел с листа с почти живым, пронзительным взглядом. В нём была не просто жестокость, а знание. Знание всей грязи мира, всех его секретов. Это была не просто татуировка. Это был портрет. Портрет души Чонгука. Чонгук смотрел на эскиз, и его дыхание на мгновение замерло. Это было… идеально. Более чем идеально. Юнги увидел его. По-настоящему увидел. И излил это видение на бумагу. Он поднял глаза на Юнги. Тот стоял, отвернувшись, скрестив руки на груди, но Чонгук видел напряжение в его спине. Он знал, что Юнги ждёт его реакции. — Это гениально, — произнёс Чонгук, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала искренность. Не та, что он использовал для манипуляций, а настоящая, глубокая. — Ты увидел меня. Юнги обернулся. Он явно ожидал насмешки, критики, но не этого. Его собственное творение, рождённое из ненависти, было встречено с таким пониманием, что это выбило его из колеи. — Я нарисовал монстра, — буркнул он, но уже без прежней уверенности. — Все мы в какой-то степени монстры, — сказал Чонгук, не отрывая взгляда от эскиза. — Но лишь немногие обладают смелостью признать это. И лишь единицы — талантом это изобразить. Ты — один из таких. Он закрыл папку. — Я хочу именно это. Только больше. И теперь на спине. Юнги смотрел на него, и в его глазах бушевала война. Ненависть боролась с профессиональной гордостью, отвращение — с любопытством. Чонгук не просто заказывал татуировку. Он предлагал ему войти в самое своё нутро, позволить Юнги оставить на своей кете постоянный след. Это был акт невероятного доверия и… соблазна. — Это займёт десятки сеансов, — предупредил Юнги, его голос был хриплым. — Это будет больно. — Я знаю, что такое боль, — ответил Чонгук. Его взгляд стал тяжёлым, пронзительным. — И я не боюсь её. Начнём завтра. Он опять не стал ждать ответа, развернулся и ушёл, унося с собой эскиз. Он оставил Юнги в состоянии полнейшего смятения. Его гнев не нашёл выхода, его ненависть оказалась бессильной перед холодной, расчётливой настойчивостью Чонгука. И хуже всего было то, что в глубине души он чувствовал странное, запретное влечение к этой тьме, к этой сложности. Чонгук был самой интересной загадкой, которая когда-либо появлялась в его жизни. Выйдя на улицу, Чонгук сел в машину и несколько минут просто сидел, глядя перед собой. Он добился своего. Он прошёл через агрессию Юнги и не только не сломался, но и превратил её в нечто иное. В диалог. В начало чего-то нового. Он думал о Чимине. О том, как тот смотрел на него с обожанием и болью. Это было приятно, но предсказуемо. Юнги же смотрел на него с ненавистью и… пониманием. И это было в тысячу раз ценнее. Он завёл машину и поехал. У него был план. Он будет навещать Чимина, подпитывая его болезненную зависимость, делая его своим вечным заложником. И он будет приходить к Юнги, сеанс за сеансом, позволяя тому вонзать иглу в свою кожу, в свою плоть, медленно впуская его в свой мир. Он будет играть на двух фронтах, наслаждаясь контрастом между слабой, податливой любовью Чимина и яростным, сопротивляющимся интересом Юнги. Он не знал, чем закончится эта игра. Но он знал, что это самая захватывающая вещь, что случалась с ним за всю жизнь. И он был готов идти до конца. До полного разрушения одного из них. Или обоих. А в своей студии Мин Юнги с силой швырнул банку с краской об стену. Ярко-красная краска брызнула во все стороны, словно кровь. Он тяжело дышал, пытаясь заглушить хаос в своей голове. Он ненавидел Чонгука. Он должен был ненавидеть его. Но тот проклятый эскиз… и тот взгляд, полный признания… это задело его за живое. Он был художником. А Чонгук был самым сложным, самым противоречивым холстом, который ему когда-либо предлагали. И он, чёрт возьми, не мог отказаться от этой работы. Даже если это стоило ему души. Он подошёл к зеркалу, смотря на своё перекошенное от ярости лицо, испачканное краской. — Что ты делаешь, Юнги? — прошептал он своему отражению. — Что ты, чёрт возьми, делаешь? Но ответа не было. Был только тяжёлый, сладкий и опасный интерес, который начинал пускать корни в его сердце, вытесняя ненависть. Охота Чонгука вступала в новую фазу, и Юнги, сам того не ведая, уже начинал попадать в силки.