Beware

Воздух в палате снова стал привычным. Запах антисептика смешался со сладковатым, приторным ароматом лилий, создавая странный, тревожный букет. Чимин сидел на кровати, одетый в свою собственную, принесённую кем-то из друзей, одежду. Он был выписан. Мир за стенами больницы казался ему чужим, слишком громким и требовательным. Дверь открылась, и в проёме снова возник он. Чонгук. На этот раз без цветов. В его руках был бумажный стаканчик с дымящимся капучино. — Для тебя, — он протянул стаканчик Чимину. — Твой любимый, с корицей. Простой жест. Ничего особенного. Но для Чимина это было всё. Это значило, что Чонгук помнил. Помнил мелкие детали его предпочтений. Это значило, что он заботился. Так думал Чимин, сжимая в ладонях тёплый стаканчик, как святыню. Он не видел холодного расчёта в этом жесте. Он видел надежду. — Спасибо, — прошептал он, голос всё ещё слабый. — Готов ехать домой? — спросил Чонгук, его взгляд скользнул по собранным вещам. Он не предложил помочь. Он просто констатировал факт. Чимин кивнул. Он боялся этого момента. Боялся остаться один в своей квартире, с четырьмя стенами, которые видели его падение. Но с Чонгуком рядом страх отступал, превращаясь в фоновую тревогу. Они вышли из больницы. Свет ударил по глазам Чимина, заставив его щуриться. Он чувствовал себя беспомощным новорождённым, которого вытолкнули в агрессивный, незнакомый мир. Чонгук шёл рядом, его присутствие было единственным якорем. Он помог Чимину сесть в машину, пристёгнуть ремень с такой показной заботливостью, что у Чимина снова выступили слёзы на глазах. Он отворачивался к окну, чтобы Чонгук не заметил. Машина тронулась. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом Чонгука. Этот запах сводил с ума. — Я отвезу тебя домой, помогу тебе устроиться, — сказал Чонгук, не глядя на него. — Но ненадолго. У меня дела. «Дела». Слово прозвучало как пощёчина. Чимин кивнул, сжимая пальцы на коленях. Конечно, у него дела. Он не мог посвящать всё своё время сломанной игрушке. — Я понимаю, — выдавил он. — Но ты можешь звонить мне, если что, — добавил Чонгук, бросая на него быстрый взгляд. — В любое время. Я всегда на связи. И снова — крючок. Приманка. Ложное ощущение доступности. Чимин клюнул. Он почувствовал прилив глупой, детской благодарности. — Хорошо. Спасибо. Они доехали до его дома. Чонгук поднялся с ним на лифте, вошёл в квартиру. Он осмотрелся с лёгкой гримасой. Квартира была уютной, но после его стерильного пентхауса она казалась ему тесной и бедной. — Тебе нужно отдохнуть, — заявил Чонгук, его миссия «заботы» была почти выполнена. — Ложись спать. Я позвоню позже. Он не поцеловал его на прощание. Не обнял. Просто повернулся и ушёл, оставив Чимина одного среди знакомых стен, которые вдруг стали враждебными. Дверь закрылась с тихим щелчком, и тишина в квартире стала оглушительной. Чимин медленно подошёл к дивану и рухнул на него. Он поднёс руки к лицу и вдруг почувствовал запах. Слабый, но устойчивый. Запах парфюма Чонгука, впитавшийся в его кожу, когда тот помогал ему пристёгивать ремень. Он прижал ладони к носу и закрыл глаза, вдыхая этот аромат. Это была его доза. Его лекарство. Его яд. Он знал, что это неправильно. Знать-то знал. Но не мог сопротивляться. Мысль о жизни без Чонгука, даже такого, была невыносима. Лучше быть его тенью, его вечным должником, чем никем. Он закрыл глаза и позволил памяти воспроизвести каждое слово, каждый жест сегодняшнего утра. Это было всё, что у него было.

***

Чонгук сел в машину и глубоко вздохнул. Роль заботливого спасителя была утомительна. Она требовала подавления зевков и поддержания маски мягкости. Но результат того стоил. Чимин был снова на крючке. Он будет сидеть дома и ждать его звонка, как преданный пёс. Предсказуемо. Скучно. Он взглянул на часы. Время почти подошло к его сеансу у Юнги. Мысль об этом вызвала у него прилив настоящих, живых эмоций. Нет, не эмоций. Интереса. Острого, как кончик тату-иглы. Салон «M.G» встретил его грохотом альтернативного рока и запахом жжёной кожи. Юнги был уже на своём месте, настраивал машинку. Его лицо было каменной маской. Он не посмотрел на Чонгука, когда тот вошёл. — Раздевайся и ложись на кушетку, — бросил он через плечо. — Лицом вниз. Чонгук улыбнулся. Ему нравилась эта грубость. В ней была честность. Он снял футболку и лёг на кожаную кушетку. Коснуться холодной кожи было неприятно. Он почувствовал лёгкий озноб. Юнги подошёл. Он был в чёрных перчатках. Его движения были резкими, профессиональными. Он протёр обширный участок на спине Чонгука антисептиком. Холодная жидкость заставила Чонгука вздрогнуть. — Первый сеанс — контур, — безразлично произнёс Юнги. — Будет больно. Если не выдержишь — твои проблемы. — Я выдержу, — тихо сказал Чонгук. Раздалось жужжание машинки. И затем — первая игла вонзилась в его кожу. Это была не просто боль. Это было жгучее, раскалённое ощущение, будто по коже водят раскалённой проволокой. Чонгук замер. Его пальцы непроизвольно впились в края кушетки. Он был готов к боли, но реальность всегда превосходит ожидания. Юнги водил машинкой по его спине с почти хирургической точностью. Каждое движение оставляло за собой полосу огня. Чонгук стиснул зубы. Он не издал ни звука. Он сосредоточился на дыхании, пытаясь отрешиться от ощущений в теле. Но боль была навязчивой. Она требовала внимания. — Ничего, — сквозь зубы прошипел Юнги, — для тебя, наверное, привычно причинять боль. А вот получать её — ново, да? Чонгук не ответил. Он концентрировался на том, чтобы не дёрнуться. Казалось, прошла вечность. Поток игл не прекращался. Пот выступил на его лбу. Он чувствовал, как по спине течёт кровь, а Юнги смахивает её тампоном. — Он звонил тебе? — вдруг спросил Юнги, не прекращая работы. — Кто? — выдавил Чонгук, хотя прекрасно понял, о ком речь. — Чимин. Твой зомби. Ты же впустил его обратно в свою жизнь, да? Как же иначе. Такие, как ты, не могут без своих жертв. — Это не твоё дело, — резко сказал Чонгук. Боль делала его раздражённым, уязвимым. — А вот хрен там, — Юнги с силой провёл линию, заставив Чонгука вздрогнуть. — Я сделал его своим делом. Потому что кто-то должен быть на его стороне. Он не позвонит тебе. Он слишком сломанный. Он будет сидеть и смотреть на телефон, как дурак, надеясь, что ты почтишь его своим вниманием. Эти слова попали в точку. Именно так всё и было. И от того, что это озвучил Юнги, сцена в больнице и в машине приобрела гротескный, мерзкий оттенок. — Заткнись, — прошипел Чонгук. — Ага, попал в больное, — усмехнулся Юнги. Он на секунду остановился, чтобы сменить иглу. — Знаешь, что я тебе сделаю? Я вытатуирую на тебе правду. Не ту ворону, которую ты хочешь. А то, что ты на самом деле. Пустоту. Дыру. Чёрную, бездонную дыру, которая засасывает в себя всё светлое. Он снова прикоснулся машинкой к коже, и боль вспыхнула с новой силой. Но теперь это была не только физическая боль. Слова Юнги вонзались в него глубже игл. Они были полны такой яростной правды, что Чонгук почувствовал нечто странное — не злость, а некое подобие уважения. Этот человек не боялся его. Он смотрел в самую его суть и плевал ей в лицо. — Ты ненавидишь меня, — сказал Чонгук, его голос был приглушённым, так как он уткнулся лицом в кушетку. — Да. Но это не мешает мне быть профессионалом, — ответил Юнги. — Твоя спина будет шедевром. Шедевром уродства и порока. И каждый раз, глядя на неё в зеркало, ты будешь видеть не птицу, а самого себя. И тебе станет противно. Он продолжал работать. Минуты текли, сливаясь в один долгий, болезненный поток. Чонгук перестал бороться с болью. Он начал её принимать. Он анализировал каждое ощущение — жгучую боль, потом ноющую, потом снова острую. Это было похоже на очищение. На странную, извращённую медитацию. Он думал о Юнги. О его руках, которые причиняли ему такую агонию. О его голосе, который звучал так близко, прямо над его ухом. В этой боли, в этой близости была какая-то дикая, первобытная интимность. Он позволял этому человеку в прямом смысле слова врезать себя в свою плоть. Оставлять на нём постоянный след. Это было актом огромного доверия и… соблазном. — Почему ты согласился это сделать? — спросил Чонгук, когда боль на секунду стала терпимой. Юнги замолчал. Жужжание машинки прекратилось. — Потому что я хочу посмотреть, как далеко ты можешь зайти, — наконец ответил он. Его голос прозвучал устало. — Ты — самая интересная болезнь, которую я когда-либо видел. И я хочу понять механизм заражения. — И что? Найдёшь противоядие? — Чонгук повернул голову, чтобы взглянуть на него. Их взгляды встретились. Юнги смотрел на него сверху вниз. Его лицо было серьёзным, без тени насмешки. — Нет. Я изучаю тебя. Чтобы знать врага в лицо. Он снова включил машинку. — Довольно разговоров. Лежи смирно. Сеанс продолжался ещё час. Когда Юнги закончил, он отложил машинку и протёр свежую татуировку. — Готово. На сегодня хватит. Чонгук медленно поднялся. Спина горела огнём, будто её содрали. Он подошёл к большому зеркалу на стене и повернулся к нему спиной. На его коже, красной и воспалённой, проступал чёткий, яростный контур. Огромная птица, раскинувшая крылья. Её клюв был раскрыт в беззвучном крике, когти впивались в невидимую добычу. Это был лишь контур, но в нём уже чувствовалась мощь и угроза. — Нравится? — спросил Юнги, наблюдая за его реакцией. Чонгук смотрел на своё отражение. На этого измученного болью человека со следами крови на спине и с началом тёмного шедевра на коже. Он чувствовал себя… живым. По-настоящему. Боль была доказательством этого. — Да, — ответил он честно. — Очень. Он повернулся к Юнги. Тот стоял, снимая перчатки. Его руки были в чёрных чернилах, на лбу выступил пот. — Спасибо, — сказал Чонгук. Юнги смотрел на него, и в его глазах снова была та странная смесь ненависти и одержимости. — Не благодари. Это только начало. Чонгук оделся. Каждое движение отзывалось болью в спине. Это было напоминание. Напоминание о Юнги. О его прикосновениях. О его словах. Когда он вышел из салона, солнце уже клонилось к закату. Он сел в машину, но не завёл её сразу. Он сидел и чувствовал пульсирующую боль в спине. Она была приятной. Она была реальной. Он достал телефон. На экране горело уведомление о пропущенном звонке. От Чимина. Всего один. Сделанный час назад. Слабый. Неуверенный. Как и он сам. Чонгук убрал телефон в карман. Он не будет перезванивать. Не сейчас. Пусть подождёт. Пусть посидит в своей тихой квартире и подумает о нём. Пусть боится потерять его снова. Он завёл машину и поехал, не зная точно, куда. Просто ехал, наслаждаясь болью и мыслями о Юнги. О его руках. О его гневе. О том, как тот смотрел на него — как на интересную болезнь. А в своей студии Юнги мыл инструменты. Его руки дрожали от напряжения. Он смотрел на чернила, смывающиеся в раковину, и думал о спине Чонгука. О той боли, которую тот вынес молча. О том, как его кожа откликалась на каждое прикосновение иглы. Он ненавидел его. Он должен был ненавидеть. Но когда он закрывал глаза, он видел не измождённое лицо Чимина, а спину Чонгука — сильную, мускулистую, идеальный холст для его самого тёмного творения. И он чувствовал странное, запретное возбуждение. Он был художником, а Чонгук — его самым сложным и противоречивым произведением. И он не мог дождаться следующего сеанса, чтобы снова вонзить иглу в его плоть и услышать его сдержанное дыхание. Это была опасная игра. И Юнги, сам того не ведая, уже делал в ней свою ставку.

***

Тишина в квартире Чимина гудела в ушах. Он сидел на том же месте, куда рухнул после ухода Чонгука, и смотрел на телефон. Экран был тёмным, немым. Он держал его в руке, как грелку, которая быстро остывала. Он позвонил один раз. Чонгук не ответил. И теперь весь мир Чимина сузился до ожидания. Каждый звук с улицы, каждый скрип в подъезде заставлял его сердце биться чаще: «Это он? Он вернулся?» Но дверь не открывалась. Он поднялся и, словно сомнамбула, побрёл на кухню. В холодильнике стояла бутылка воды, оставленная соседкой. Он взял её, но пить не стал. Вместо этого прижал холодное стекло к виску. Голова раскалывалась. Не от физической боли, а от гула мыслей, которые кружились, как стая ос. «Он заботился. Принёс кофе. Помог дойти. Сказал, что можно звонить» — это одна мысль, светлая, но хрупкая, как паутина. «Он ушёл. Не обнял. Не перезвонил. Ему скучно» — это другая, чёрная, тяжёлая, давящая на грудную клетку. Он закрыл глаза и снова вдохнул запах с ладоней. Парфюм. Его единственная связь с реальностью. И тут его осенило. Он почти побежал в спальню, к комоду, где в нижнем ящике лежала старая футболка. Та самая, которую Чонгук забыл у него месяц назад, после одной из их редких, пьяных ночей. Чимин ни разу её не стирал. Он зарылся лицом в ткань. Да, запах был едва уловим, смешанный с пылью и воспоминаниями, но он был там. Аромат власти, пренебрежения и той ложной близости, от которой Чимин не мог отказаться. Он сжал футболку в руках и медленно сполз по стене на пол. Это была его молитва. Его ритуал. Пока этот запах существует в его мире, связь не разорвана. Он не одинок. На столе рядом валялась больничная выписка. Рекомендации врача: «Избегать стрессов, регулярно питаться, посещать психотерапевта». Он посмотрел на бумагу и тихо засмеялся. Звук вышел горьким, сдавленным. Какой психотерапевт сможет выписать рецепт от Чонгука? Какое лекарство снимет зависимость от его яда? Он достал телефон ещё раз. Набрал сообщение: «Доехал? Спина не болит?» — стоп. Это глупо. Чонгук не жаловался на спину. Он стёр текст. Написал заново: «Спасибо ещё раз за сегодня. И за кофе». Отправил. Сообщение ушло, и моментально наступила агония ожидания. Две галочки «доставлено». Минута. Пять. Десять. Галочки не синели. Его не прочитали. Чимин положил телефон экраном вниз, не в силах смотреть на это молчание. Он обнял колени и уткнулся в них лицом, всё ещё зажав в пальцах краденую футболку. Он чувствовал себя воришкой, который украл крошки с барского стола и теперь боится, что его поймают и отнимут даже это. Мир за окном потемнел, но он не включал свет. Тёмнота была ему роднее. В ней он был невидим. В ней можно было притвориться, что тебя нет.

***

Чонгук ехал по ночному городу, и боль в спине была его спутником. Пульсирующая, живая, она отвлекала от неприятных мыслей. От сообщения Чимина, которое он увидел, но читать не стал. Оно было предсказуемо, как утренний восход. Благодарность. Вечная, унизительная благодарность. Его это уже тошнило. Он свернул к своему дому, но проехал мимо. Ехать в пустой, сияющий холодным светом пентхаус не хотелось. Там не было боли. Там была только тишина. А ему сейчас нужно было что-то… острое. Что-то, что могло сравниться с ощущением иглы. Он вспомнил о Юнги. О его руках. О его взгляде. В этом человеке была злость, которой не было ни у кого в его окружении. Не подобострастная злоба завистников, а чистая, концентрированная ненависть, смешанная с каким-то фатальным интересом. И эта ненависть была честной. Она обжигала сильнее, чем фальшивая забота. Не думая, Чонгук набрал номер салона. Он знал, что тот уже закрыт, но где-то в глубине души надеялся… Ответил голосовой автомат.Резкий, как и его хозяин: «Салон закрыт. Оставьте сообщение после сигнала.» Чонгук положил трубку. Раздражение, знакомое и жгучее, подкатило к горлу. Он не привык, чтобы что-то было ему недоступно. Он привык владеть, контролировать. А этот тату-мастер, этот Юнги… он выбивал почву из-под ног. Он был неподконтролен. Чонгук загнал машину в гараж и наконец поднялся к себе. Входная дверь закрылась с тихим щелчком совершенной, дорогой техники. Тишина здесь была другой — не угнетающей, а подавляющей, как в музее после закрытия. Он скинул куртку и подошёл к зеркалу во весь рост в своей спальне. Медленно, превозмогая ноющую боль, он повернулся спиной к отражению. Контур ворона проступал сквозь лёгкую отёчность. Кожа вокруг была красной, воспалённой, местами запёкшейся сукровицей. Он смотрел на этот эскиз, на это начало чего-то грандиозного и мрачного. И снова почувствовал то странное удовлетворение. Это был след. Постоянный. След, который оставил на нём тот самый человек. Он провёл пальцами по неповреждённой коже рядом с татуировкой. Контраст был разительным: привычная гладкость и шершавая, горящая буря. Он представлял руки Юнги. Чёрные перчатки, точные движения. Концентрацию в его глазах, когда он водил иглой. Он ненавидел его. Он был очарован им. «Изучить врага» — сказал Юнги. Чонгук усмехнулся своему отражению. Он тоже был отличным стратегом. Что, если повернуть эту игру в свою пользу? Что, если не просто терпеть его ненависть, а… культивировать её? Сделать её ещё острее, ещё личнее? Он лёг на диван лицом вниз, и боль утихла до глухого, ровного гула. Он закрыл глаза и позволил себе думать об этом. О следующем сеансе. О том, как игла снова войдёт в его плоть, управляемая той самой рукой. В этом была извращённая интимность. Больше, чем была у него с кем-либо. Больше, чем с Чимином, который отдавался ему безропотно, как тряпка. Здесь была борьба. Было напряжение. И в этом был интерес. Телефон вибрировал на стеклянном столе. Чимин. Сообщение. Чонгук медленно потянулся, взглянул. «Спасибо ещё раз за сегодня. И за кофе.» Он почувствовал лёгкое презрение, смешанное с досадой. Слишком просто. Слишком скучно. Он набрал ответ. Коротко, без эмоций: «Не за что. Отдыхай.» Этого хватит. Этого хватит, чтобы продержать его на крючке ещё на сутки. Он выключил телефон. Ему не нужны были его благодарности. Ему нужна была жгучая боль в спине и мысль о холодных глазах человека, который ненавидел его больше всех на свете.

***

Юнги отмывал последнюю иглу. Вода была ледяной, но он этого почти не чувствовал. Его пальцы пахли металлом, чернилами и антисептиком. И ещё — кожей. Кожей Чонгука. Этот запах въелся, как дым после пожара. Сеанс сегодня был… интенсивным. Он выплеснул в работу всю свою ярость, всю свою отвращение. Каждым движением иглы он словно говорил: «Вот кто ты есть. Вот что ты сделал. Посмотри.» И Чонгук смотрел. Молча. Принимая. И в этом молчаливом принятии была странная, пугающая сила. Юнги выключил свет в основной студии и прошёл в свою крошечную заднюю комнату — часть мастерской, отгороженную под офис и место для перекура. На стене висели эскизы, фотографии работ. И среди них — набросок, сделанный ночью после их первой встречи. Не ворон, которого требовал Чонгук. А что-то абстрактное, тёмное, клубкое, напоминающее разверстую бездну или искорёженную тень. Это был портрет его ощущений. Портрет него. Он достал пачку сигарет, закурил. Руки дрожали. От усталости? От напряжения? Или от чего-то ещё? Он ненавидел Чонгука. Искренне, всем сердцем. За его красоту, которая была лишь маской. За его власть, которой он пользовался, как ребёнок, ломающий игрушки. За то, что он сделал с Чимином — с этим тихим, хрупким человеком, в глазах которого Юнги увидел ту же потерянность, что когда-то была в его собственных. Но сегодня, вонзая иглу, он поймал себя на мысли, что изучает не только карту ненависти, но и… рельеф тела. Мускулатуру спины, игру сухожилий под кожей, когда тот напрягался от боли. Это был идеальный холст. И в этом была своя, чудовищная эстетика. «Ты — самая интересная болезнь», — сказал он ему. И это была правда. Чонгук был как вирус, красиво упакованный в оболочку из обаяния и денег, но убивающий всё, к чему прикасался. И Юнги, как патологоанатом, вскрывал этот вирус иглой, пытаясь понять его структуру. Он потушил сигарету и сел за стол, включив настольную лампу. Перед ним лежал эскиз следующей сессии — детализация крыла, штриховка, которая должна была создать иллюзию объёма и движения. Но его рука потянулась к чистому листу. И почти без участия сознания карандаш начал выводить другие линии. Не птицы. А лица. Сурового, с плотно сжатыми губами и глазами, полными ледяного огня. Чонгука. Но не того, каким он был в салоне. Каким он мог бы быть в момент… слома? Или в момент наивысшего напряжения. Юнги отшвырнул карандаш. Он провёл рукой по лицу. Что он делает? Он рисует его портрет. Как одержимый поклонник или влюблённый. Это было отвратительно. Это было предательством по отношению к самому себе и к Чимину. Он смял лист и швырнул его в угол. Но образ не уходил. Он стоял перед глазами: спина в свете яркой лампы, капли крови, смазанные тампоном, напряжение в шее, когда Чонгук стискивал зубы. Юнги встал и подошёл к маленькому холодильнику, достал банку холодного кофе. Он сделал большой глоток, пытаясь заглушить странное беспокойство внутри. Игра была опасной. Он это знал. Он сам себе говорил, что контролирует ситуацию, что изучает врага. Но враг обладал гипнотической силой. Он притягивал к себе, как чёрная дыра, не оставляя шансов даже свету ненависти. Его телефон завибрировал. Юнги знал, кто это. Кто ещё мог звонить так поздно? Он посмотрел на экран, позволяя звонку оборваться. Через минуту пришло сообщение. Краткое, как удар лезвия: «Когда следующий сеанс? Боль напоминает о тебе.» Юнги зажмурился. Фраза была двусмысленной, провокационной. И от этого по спине пробежали мурашки — не от страха, а от предвкушения новой схватки. Он ненавидел его. Ненавидел всей душой. И именно поэтому он набрал ответ, даже не думая отказать: «Четверг. 8 вечера. Не опаздывай. И не ной.» Он отправил сообщение и сразу же пожалел. Но назад пути не было. Игра продолжалась. И он, сам того не желая, уже был в ней не просто наблюдателем, а полноценным игроком. Со своими тёмными ставками и запретными интересами. А в своей холодной, тёмной квартире Чимин наконец уснул на полу, прижимая к лицу футболку. Ему снился кофе с корицей и тепло руки на плече. Ему снилась надежда. Ложная, хрупкая, ядовитая — но единственная, что у него осталась. В то время как в мире за стенами его сна два сильных, жестоких человека готовились к новой встрече, где их оружием будут игла, плоть и невысказанное, опасное влечение, которое уже начало пускать корни в самых тёмных уголках их душ.