Beware

Тишина в квартире Чимина была иной, чем в больнице. Там она была стерильной, временной. Здесь же она была плотной, густой, как смола, заливающая собой каждый угол, каждый сантиметр пространства. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах навязчивым, невыносимым гулом. Он сидел на том же диване, в той же позе, уже несколько часов. Телефон лежал рядом, чёрный, немой, мертвый экран которого был окном в пустоту. Он позвонил ему один раз. Всего один. Голос Чонгука в трубке прозвучал отстранённо, деловито: «Я на делах. Позже». И всё. «Позже» так и не наступило. Час. Два. Три. Солнце за окном прошло свой путь и начало клониться к закату, окрашивая комнату в багровые, тревожные тона. Каждая минута молчания была иглой, вонзающейся в его сознание. Он представлял, где Чонгук. С кем. Что он делает. Его мозг, отравленный ревностью и неуверенностью, рисовал самые мучительные картины. Чонгук смеётся с кем-то другим. Касается кого-то другого. Смотрит на кого-то другого тем взглядом, который когда-то, как казалось Чимину, принадлежал только ему. Он поднялся с дивана и подошёл к окну. Город зажигал огни. Жизнь кипела там, внизу. Люди спешили по своим делам, встречались, обнимались, ссорились, мирились. А он стоял здесь, в своей стеклянной банке, закупоренный собственной болью. Он был призраком в собственном доме. Он взглянул на свой отражение в тёмном стекле. Бледное лицо. Впалые глаза. Он был тенью того человека, которым был до Чонгука. До «любви». До эксперимента. Внезапно его взгляд упал на кухонный стол. На лежащий там кухонный нож. Обычный предмет, бытовой и безобидный. Но сейчас он видел в нём нечто иное. Выход. Ключ. Способ разорвать эту невыносимую внутреннюю боль, превратив её во что-то простое, физическое, осязаемое. Он медленно подошёл к столу и взял нож в руку. Рукоятка была холодной, тяжёлой. Он провёл подушечкой большого пальца по лезвию. Острое. Очень острое. Один быстрый, точный надрез. И всё закончится. Боль. Ожидание. Унижение. Чувство собственной ничтожности. Всё это утечёт вместе с кровью и растворится в ничто. Он поднёс кончик ножа к запястью. Кожа под ним была бледной, тонкой, он видел синеватые прожилки вен. Он глубоко вздохнул, готовясь надавить. И в этот момент зазвонил телефон. Резкий, пронзительный звук вогнал его в ступор. Он дёрнулся, и нож со звоном упал на пол. Сердце забилось в груди, как птица, попавшая в капкан. Он посмотрел на экран. «Чонгук». Всё внутри него замерло. Смерть звала его тишиной и покоем. Но Чонгук звал его обратно, в ад. И он, проклиная себя, потянулся к телефону. Его пальцы дрожали, когда он нажал на кнопку ответа. — Алло? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Чим, — Голос Чонгука был другим. Не деловым. Не отстранённым. В нём слышалась усталость. Напряжение. Что-то новое. — Ты где? — Дома, — прошептал Чимин, всё ещё глядя на нож на полу. — Я… могу я приехать? — спросил Чонгук. И в этом вопросе не было приказа. Была просьба. Почти неуверенность. Чимин почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Это была не радость. Не надежда. Это было что-то более сложное и грязное. Триумф? Нет. Облегчение? Да. Глубокое, всепоглощающее облегчение раба, которому хозяин бросил кость после долгого голода. — Да, — быстро сказал он, боясь, что Чонгук передумает. — Конечно. Приезжай. Он положил трубку и опустился на колени, чтобы поднять нож. Он убрал его в ящик, глубоко, подальше. Потом побежал в ванную, чтобы умыться, привести себя в порядок. Он не должен был выглядеть сломленным. Не сейчас. Не когда Чонгук, наконец, едет к нему. Он не задавался вопросом, почему тон Чонгука изменился. Почему он, всемогущий и самодостаточный, вдруг захотел приехать к нему, сломанному и ничтожному. Он просто жадно хватался за эту возможность, как утопающий за воздух.

***

Чонгук стоял на парковке перед домом Чимина, опираясь лбом о прохладное стекло автомобиля. Боль в спине была огненной, пульсирующей волной, накатывающей с каждым ударом сердца. Он только что провёл три часа под иглой Юнги. Три часа немой, сконцентрированной агонии. Но физическая боль была лишь фоном. Внутри него бушевало нечто иное. Беспокойство. Смятение. То, что он никогда раньше не испытывал. Каждый сеанс с Юнги был битвой. Битвой воль, битвой взглядов, битвой молчания. Сегодня Юнги почти не говорил. Он работал с жестокой, почти хирургической точностью. Но его молчание было красноречивее любых слов. Оно было наполнено презрением, ненавистью и… чем-то ещё. Чем-то, что заставляло кровь Чонгука бежать быстрее. В перерыве, когда Чонгук лежал, покрытый потом и кровью, пытаясь отдышаться, Юнги подошёл к небольшому холодильнику и достал бутылку воды. Он отпил из горла и, не глядя, протянул её Чонгуку. — Пей. Терять сознание здесь — плохая идея. Это был простой, практичный жест. Не забота. Не сострадание. Но в нём была какая-то первобытная, грубая человечность, которая всколыхнула в Чонгуке что-то странное. Он взял бутылку. Их пальцы не коснулись. Но момент был интимным. Он пил тёплую воду, чувствуя на бутылке след от губ Юнги, и это ощущение было почти таким же острым, как боль от иглы. Он посмотрел на Юнги. Тот стоял, отвернувшись, глядя в окно. Его профиль был резким, угловатым. Он был полной противоположностью мягкости, податливости Чимина. Он был скалой. И Чонгук, который всегда наслаждался тем, что ломал хрупкие вещи, вдруг почувствовал непреодолимое желание разбиться об эту скалу. — Почему ты ненавидишь таких, как я? — вдруг спросил Чонгук, его голос прозвучал хрипло от напряжения. Юнги не повернулся сразу. Он закончил смотреть в окно. — Потому что мой отец был таким же, как ты, — наконец сказал он. Его голос был плоским, лишённым эмоций, как некролог. — Он ломал людей. Ломал мою мать. Пока она не сломалась окончательно и не решила, что смерть — это лучшее, что она может сделать. Для себя. И для меня. Он повернулся. Его глаза были сухими, но в них горел холодный, непримиримый огонь. — Так что да. Я ненавижу вас. Всех, кто считает, что имеет право играть с душами других. Вы — раковая опухоль на теле человечества. И я бы сжёг вас всех, если бы мог. Чонгук слушал, и слова Юнги падали на него, как удары кнута. Но вместо гнева он почувствовал понимание. Внезапную, ослепительную ясность. Вот откуда эта ярость. Эта непримиримость. Это не была абстрактная ненависть к «плохим парням». Это была личная, выстраданная война. Война, которую Юнги вёл с тенью своего отца. И в этот момент Чонгук увидел его не просто как объект для завоевания. Он увидел в нём родственную душу. Не в смысле добра, а в смысле тьмы. Они оба были порождениями какого-то изначального хаоса, только Чонгук принял его и стал его олицетворением, а Юнги сражался с ним до последнего вздоха. — Я не твой отец, — тихо сказал Чонгук. Юнги усмехнулся, коротко и беззвучно. — Нет. Ты хуже. Он был слабаком, который пытался казаться сильным, унижая тех, кто слабее. А ты… ты силён. И ты знаешь это. И это делает тебя настоящим монстром. Он подошёл ближе, его глаза сузились. — И знаешь что? Самое ужасное, что я в тебе ненавижу? То, что ты, чёрт возьми, интересен. Как ядовитая змея. Смотреть на тебя опасно, но оторваться невозможно. Он развернулся и снова включил машинку. — Хватит болтать. Переворачивайся. И сеанс продолжился. Но что-то изменилось в атмосфере. Что-то незримое, но осязаемое. Граница между мучителем и жертвой, между ненавистником и объектом ненависти, стала размытой. Теперь это был танец. Опасный, смертельный танец двух тёмных душ. И вот теперь, стоя у машины, Чонгук всё ещё чувствовал жар этого танца на своей коже. Он чувствовал пустоту, оставшуюся после ухода Юнги. И эта пустота была страшнее любой физической боли. Он был привычен к тому, что люди тянутся к нему. Но Юнги отталкивал его. С силой. С яростью. И это отталкивание было самой сильной магнетической силой, которую Чонгук когда-либо испытывал. Ему нужно было отвлечься. Сбросить это напряжение. И единственное место, куда он мог пойти, где его ждали, где им восхищались, несмотря ни на что, был дом Чимина. Он поднялся на лифте. Дверь в квартиру Чимина была приоткрыта, как будто его ждали. Он вошёл. Чимин стоял посреди гостиной. Он пытался выглядеть спокойным, собранным, но Чонгук видел всё — дрожь в руках, неестественный блеск в глазах, следы слёз на щеках, которые он пытался скрыть. — Чонгук, — прошептал Чимин, и в этом одном слове был целый мир облегчения, боли и надежды. Чонгук не сказал ни слова. Он подошёл к нему и просто обнял его. Это не был нежный, любящий жест. Это был жест собственника. Жест человека, который пришёл к своей вещи, чтобы убедиться, что она всё ещё на месте. Чимин замер, а потом обвил его руками, вжавшись в его грудь. Он дрожал, как лист на ветру. Он вдыхал его запах, смешанный с запахом пота, крови и антисептика. — Что случилось? — спросил Чимин, его голос был приглушён тканью его футболки. — Ничего, — буркнул Чонгук. Он провёл рукой по его спине, и ему в голову пришла мысль: каково было бы, если бы на его спине была татуировка? Если бы Чимин видел это свидетельство его связи с Юнги? Иррациональная, ревнивая мысль, которую он тут же отогнал. Он отстранился и посмотрел на Чимина. Тот смотрел на него с таким обожанием, такой покорностью, что это должно было льстить. Но сейчас это вызывало лишь раздражение. После огненной бури с Юнги это тихое, безропотное обожание казалось пресным. Скучным. — Ты в порядке? — спросил Чонгук, потому что так было положено. — Да. Теперь да, — быстро ответил Чимин. — А ты? Ты выглядишь… усталым. — Я был на сеансе, — сказал Чонгук. Он не стал уточнять. Пусть думает, что это массаж или что-то в этом роде. Он прошёл в гостиную и упал на диван. Боль в спине отоздалась резким уколом, и он не сдержал лёгкого стона. — Что с тобой? — встревожился Чимин, садясь рядом. — Ничего. Просто устал, — отмахнулся Чонгук. Он закрыл глаза, пытаясь вытеснить из памяти образ Юнги, склонившегося над его спиной. Но он был там. Чёткий, как фотография. Чимин осторожно положил руку ему на плечо. — Может, я сделаю тебе массаж? Прикосновение было лёгким, заботливым. Но после грубых, профессиональных рук Юнги оно казалось неуместным. Слабым. — Не надо, — резко сказал Чонгук. Чимин отдернул руку, как обжёгшись. Его лицо исказилось от боли. Он сжался, отодвинулся. Чонгук увидел это и вздохнул. Он должен был играть свою роль. Он приехал сюда за утешением, за подтверждением своей власти. А не для того, чтобы ещё больше ранить свою игрушку. Сломанная игрушка была бесполезна. — Извини, — сказал он, вкладывая в голос ложную мягкость. — Просто сегодня был тяжёлый день. Он потянулся и погладил Чимина по щеке. — Я просто хочу побыть с тобой. В тишине. Чимин смотрел на него, и его глаза снова наполнились слезами. Но на этот раз это были слёзы счастья. Он был нужен. Он был важен. Чонгук приехал к нему после своего «тяжёлого дня». Это значило всё. Он прижался к нему, положив голову ему на плечо. Чонгук не обнял его, но и не оттолкнул. Он сидел неподвижно, глядя в стену, чувствуя жар своей спины и холод пустоты внутри. Они сидели так долго. Тишина снова заполнила комнату, но на этот раз она была другой. Для Чимина она была мирной, наполненной смыслом. Для Чонгука — гнетущей и безжизненной. Он думал о Юнги. О том, что тот сказал. «Ты — раковая опухоль». Возможно, это было правдой. Но разве опухоль не является частью тела? Разве она не имеет права на существование? Может быть, он не монстр. Может быть, он — следующая ступень эволюции. Существо, свободное от сентиментальности, от морали, от слабостей. Но тогда почему он сидит здесь, с этим человеком, который олицетворяет всё, что он презирает? Почему он позволяет ему прикасаться к себе? Почему он ищет в нём утешения? Ответ был прост и сложен одновременно. Чимин был его отражением. Искажённым, бледным, но отражением. В его глазах Чонгук видел ту силу, которую он имел над другими. В его покорности — подтверждение своей власти. Он был зеркалом, в котором Чонгук любовался своим собственным величием. А Юнги… Юнги был другим зеркалом. Зеркалом, которое показывало ему его уродство. Его пустоту. Его сущность. Смотреть в него было больно. Невыносимо больно. Но это была правда. И Чонгук, всегда презиравший правду, вдруг обнаружил, что жаждет её. — Знаешь, Чим, — тихо сказал Чонгук, нарушая тишину. — Люди они все носят маски. Одни — чтобы понравиться другим. Другие — чтобы скрыть то, что внутри. Чимин поднял на него глаза. — А ты? Ты носишь маску? Чонгук улыбнулся, но улыбка не достигла его глаз. — Я — сама маска, Чим. Подо мной ничего нет. Он сказал это, чтобы напугать его. Чтобы снова утвердить своё превосходство. Чтобы напомнить ему, кто здесь бог, а кто — поклонник. Но Чимин посмотрел на него с такой бездонной нежностью, что это выбило Чонгука из колеи. — Неправда, — прошептал Чимин. — Я видел тебя. Настоящего. Я видел тебя, когда ты смотрел на звёзды. Когда ты смеялся от души. Ты есть. Ты настоящий. И ты прекрасен. Чонгук смотрел на него, и что-то внутри него, какая-то маленькая, давно забытая часть, сжалась от боли. От стыда. Этот дурак. Этот слепой, наивный дурак. Он всё ещё верил в сказку. Он резко встал. Боль в спине пронзила его, как кинжал. — Мне нужно идти. Лицо Чимина исказилось от паники. — Уже? Ты только что приехал. — Дела, — коротко бросил Чонгук, уже направляясь к двери. Он не мог больше находиться здесь. Он не мог дышать этим воздухом, пропитанным слепой верой и ложью. — Но… ты позвонишь? — голос Чимина дрогнул. Чонгук обернулся на пороге. Он видел его — испуганного, одинокого, цепляющегося за последнюю соломинку. — Да. Позвоню. И он вышел. Снова оставив его одного. Но на этот раз в его уходе не было прежней уверенности. В нём была поспешность. Почти бегство. Чимин остался стоять посреди гостиной. Он подошёл к окну и увидел, как фары машины Чонгука удаляются в ночь. Он чувствовал опустошение. Но также и странное, горькое удовлетворение. Чонгук приехал к нему. Делился с ним своими мыслями. Говорил о чём-то важном. Он не видел отчаяния в его уходе. Он видел лишь его загадочность, его сложность. И это делало его ещё более притягательным. Он подошёл к дивану и лёг, прижимая к лицу подушку, на которой остался запах Чонгука. Он будет ждать. Всегда. Потому что альтернатива — та холодная, острая сталь на кухне — была куда страшнее.

***

А Чонгук мчался по ночному городу. Он не ехал домой. Он не мог оставаться в одиночестве со своими мыслями. Он завернул в первый попавшийся бар, в какой-то пафосный лаунж, где играла приятная, ненавязчивая музыка. Он заказал виски. Не разбираясь в марках. Прочно, чтобы горело. Он сидел в полумраке, за столиком в углу, и чувствовал, как боль в спине медленно переходит в глухую, ноющую пульсацию. Каждый глоток виски притуплял её, но не мог заглушить хаос в голове. Он думал о двух лицах. О лице Чимина — полном любви, покорности, слепой веры. И о лице Юнги — полном ненависти, презрения и понимания. Он всегда считал, что сила — в контроле. В способности заставлять других чувствовать то, что он хочет. Но сейчас он столкнулся с человеком, которого не мог контролировать. Чьи чувства были неподвластны ему. И это сводило его с ума. И возбуждало. Он достал телефон. Пролистал контакты. Остановился на номере Юнги. Что он хотел ему сказать? Он не знал. Возможно, просто услышать его голос. Услышать ту грубую, честную интонацию, которая резала по живому. Но он не стал звонить. Это было бы признанием слабости. Признанием того, что Юнги задел его за живое. Вместо этого он открыл галерею. Там были старые фотографии с Чимином. Улыбающиеся, счастливые. Теперь они казались ему фальшивыми, как рекламные проспекты. Он пролистал их и остановился на фотографии, которую сделал тайком несколько дней назад. На ней был Юнги. Он стоял спиной к камере, у своего рабочего стола, склонившись над эскизом. Его поза была сосредоточенной, почти напряжённой. Свет лампы выхватывал из полумрака его профиль, острые углы скул, линию сжатых губ. Эта фотография вызывала в нём больше эмоций, чем все улыбки Чимина вместе взятые. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он был в ловушке. В ловушке между тем, кем он был — холодным манипулятором, наслаждающимся своей властью, — и тем, кем он, возможно, становился — человеком, одержимым тем, кто видел его насквозь и презирал за это. Он чувствовал, как трескается его собственное зеркало. И он не знал, что увидит в осколках. Своё истинное лицо? Или просто новую маску, ещё более изощрённую и страшную? Он допил виски и заказал ещё. Ему нужно было напиться. Напиться до потери сознания. Чтобы не думать. Не чувствовать. Чтобы забыть и о покорных глазах Чимина, и о яростных глазах Юнги. Но он знал, что это невозможно. Игра вступила в новую фазу. И на кону была уже не чужая душа, а его собственная. И впервые в жизни Чон Чонгук почувствовал настоящий, леденящий душу страх.

***

Бар был коконом из приглушённого света и бессмысленного шума. Чонгук сидел за своим вторым, а затем и третьим виски, но желаемого забвения не наступало. Алкоголь лишь заострял ощущения. Каждый глоток был будто похож на прикосновение раскалённого лезвия — кратковременное жжение, а затем разлитая по телу ложная теплота, которая не могла согреть ледяное нутро. Он вынул телефон и снова уставился на ту самую фотографию Юнги. Мужчина был запечатлен в момент предельной концентрации, отстранённый от мира, полностью погружённый в своё искусство. В этом была его сила. В этой непроницаемости. Чонгук, чья жизнь была построена на влиянии на других, вдруг оказался беспомощен перед человеком, на которого не действовали его обычные методы. Нельзя купить презрение. Нельзя заставить силой уважать. Нельзя манипуляцией вызвать тот чистый, неразбавленный гнев, который был у Юнги. Это был вызов, с которым Чонгук никогда не сталкивался. Его пальцы сами потянулись к номеру. Он набрал его, не отдавая себе отчёта. Сердце забилось чаще — не от волнения, а от яростного азарта. Он нарушит его покой. Ворвётся в его пространство. Заставит реагировать. Трубку взяли после четвёртого гудка. — Что. — Голос Юнги был низким, хриплым от усталости или сна. В нём не было ни капли удивления, будто он ждал этого звонка. — Не спишь? — спросил Чонгук, и его собственный голос прозвучал хрипло от алкоголя и напряжения. — Теперь нет. Говори, чего тебе. Или ты напился и решил потрогать свою новую татуировку, пока она не зажила, и теперь умираешь от заражения крови? — сарказм в его тоне был острым, как бритва. — Скучно мне, — солгал Чонгук, глядя на тёмное небо за окном бара. — Подумал, может, и тебе тоже. На другом конце провода наступила пауза. Чонгук слышал лишь ровное дыхание. — Ты знаешь, который час? — наконец произнёс Юнги. Его голос потерял резкость, стал почти размышляющим. — Ты сидишь где-то в своём дорогом барчике, пьёшь свой дорогой вискарь и страдаешь от экзистенциальной хандры, потому что твоя любимая игрушка сегодня показалась тебе слишком скучной. А я пытался заснуть после двенадцатичасового рабочего дня. У нас разные вселенные, Чонгук. Вешай трубку. — Я был у него, — выпалил Чонгук, неожиданно для себя. Он не планировал этого говорить. — У Чимина. Только что. Ещё одна пауза, более долгая. — И что, пришёл похвастаться? Смотри, как он меня ждёт, как он меня любит? — Нет. — Чонгук потёр переносицу. Голова начинала гудить. — Он сказал, что видит во мне что-то настоящее. Прекрасное. Юнги фыркнул. Звук был сухим, безрадостным. — Ну конечно. Он смотрит на тебя, как на икону. А иконы, как известно, пусты внутри. Ты же сам ему это и сказал, да? Что под тобой ничего нет. — А что под тобой, Юнги? — спросил Чонгук, внезапно ощутив прилив странной энергии. — Что скрывается за этой броней из ненависти и морального превосходства? Просто раненый мальчик, который всё ещё боится своего папочки? Молчание на другом конце провода стало густым, тяжёлым. Чонгук почти физически почувствовал, как по ту сторону линии сгущается ярость. — Осторожнее, — тихо произнёс Юнги. Словно не он, а кто-то другой, более опасный. — Осторожнее со словами. Ты играешь с огнём, думая, что тебя не обожгут. — А может, я хочу обжечься, — голос Чонгука снизился до шёпота. Он наклонился ближе к телефону, как будто Юнги мог его увидеть. — Может, мне надоела эта стерильная, предсказуемая жизнь. Надоели эти люди, которые гнутся и ломаются от одного моего взгляда. Я хочу того, кто даст сдачи. Кто посмотрит мне в глаза и не отведёт взгляд. — И ты думаешь, это я? — Юнги рассмеялся, но смех был горьким. — Ты хочешь, чтобы я стал твоим новым развлечением? Сопротивляющейся жертвой, чтобы добавить остроты? Извини, но я не Чимин. Я не буду лежать у твоих ног, любуясь твоими ботинками. Если ты сунешься ко мне со своей больной игрой, я откушу тебе палец. Понял? — Понял, — Чонгук улыбнулся в темноту. Этот разговор был лучше любого виски. Он снова чувствовал прилив сил, ощущал контроль. Пусть и иллюзорный. — До четверга, Юнги. Не скучай без меня. Он положил трубку прежде, чем тот успел ответить. Его руки дрожали, но внутри бушевал огонь. Он поймал его на крючок. Заставил реагировать. Заставил злиться лично. Это был прогресс. Он расплатился и вышел на улицу. Ночной воздух был прохладен и резок. Он сел в машину, но ехать домой всё ещё не хотелось. Он поехал по городу без цели, и через полчаса машина сама остановилась на пустынной улице перед тёмным фасадом «M.G». Салон был погружён во тьму, лишь из маленького окошка на втором этаже, там, где была та самая задняя комната, пробивалась тусклая полоска света. Юнги не спал. Чонгук выключил двигатель и просто сидел, глядя на этот свет. Он представлял его там — зарисовывающего что-то, или пьющего кофе, или… думающего об их разговоре. Мысль о том, что он сейчас в его голове, была опьяняющей. Он не владел им. Но он занимал его мысли. И в каком-то извращённом смысле это было даже лучше. Он пробыл там, может, двадцать минут, прежде чем свет в окошке погас. Чонгук завёл машину и уехал, чувствуя странное, почти мирное удовлетворение. У него теперь было две точки притяжения: одна — тихая, тёплая и безропотная. Другая — тёмная, опасная и полная сопротивления. И он разрывался между ними, наслаждаясь самой этой борьбой внутри себя.

***

Тем временем Чимин так и не смог заснуть. После ухода Чонгука квартира снова наполнилась зловещей тишиной, но на этот раз её нарушали обрывки их разговора. «Я — сама маска. Подо мной ничего нет». Эти слова отзывались эхом, холодным и пугающим. Но Чимин цеплялся за свой ответ. «Неправда. Я видел тебя настоящего». Он встал и начал наводить бессмысленный порядок, просто чтобы занять руки. Убирая журнальный столик, он задел ногой что-то металлическое. Он наклонился и увидел ключ. Не свой. Простой стальной ключ, который, должно быть, выпал из кармана Чонгука, когда тот сидел на диване. Чимин поднял его. Ключ был холодным и тяжёлым в его ладони. Это был не ключ от машины и не от дома — Чонгук пользовался электронными системами или брелками. Это был простой ключ, возможно, от замка или какого-то помещения. И вдруг его осенило. Чонгук упомянул «сеанс». Он выглядел измотанным, почти больным. И эта боль… она исходила откуда-то со спины. Татуировка? Чимин вспомнил, как в последнее время Чонгук носил более свободную одежду, как он иногда двигался скованно. Ревность, острая и ядовитая, кольнула его под рёбра. У Чонгука был кто-то новый. Тот, кто оставлял на его коже постоянные метки. Тот, к кому он ходил, чтобы «снять напряжение». Кто этот человек? Художник? Мастер? Мужчина или женщина? Он сжал ключ в кулаке так, что металл впился в ладонь. Его мир, который только что обрёл хрупкую стабильность, снова закачался. Чонгук делился с кем-то другим своим временем, своим телом (пусть и таким образом), возможно, своими мыслями. Он подошёл к компьютеру и, почти не думая, вбил в поисковик: «тату-салоны премиум-класса», «лучшие мастера тату в городе». Он лихорадочно пролистывал сайты, вглядываясь в лица мастеров, ища хоть какую-то зацепку. И наткнулся на сайт «M.G». Строгий, минималистичный дизайн. На главной — фотографии работ: мрачные, виртуозные, полные ярости и страсти. И среди персонала — одно фото. Коротко стриженные волосы, серьёзное, даже суровое лицо с пронзительным взглядом. Имя: Юнги. Что-то ёкнуло в памяти Чимина. Это лицо. Он видел его раньше. Мельком, на улице, пару недель назад. Чонгук тогда что-то сказал, отвлёк, но Чимин запомнил этот взгляд. Сосредоточенный, недружелюбный, оценивающий. Именно он. Чимин откинулся на спинку стула, чувствуя, как его охватывает холод. Этот человек… он не выглядел как кто-то, кто станет поклонником Чонгука. Он выглядел как равный. Или как враг. И то, и другое было невыносимо. Он снова взглянул на ключ в своей руке. А что, если… что, если это ключ от этого салона? Или от его комнаты? Нелепая, параноидальная мысль. Но она укоренилась. Он не мог позвонить Чонгуку и спросить. Это было бы признанием слежки, недоверия. Он и так уже был на грани. Он не мог потерять его. Но он мог проверить. Словно лунатик, он оделся, взял ключ и вышел из дома. Ночь была холодной. Он шёл по пустынным улицам, набирая в поисковике адрес «M.G». Это было недалеко. В районе, где было много мастерских и студий. Когда он подошёл, салон был тёмным, как и весь переулок. Он стоял напротив, прячась в тени арки, и смотрел на фасад. Ничего. Только его бешено колотящееся сердце и ледяной ком в горле. Он был идиотом. Что он надеялся увидеть? Свет в окне? Признак жизни? Признак того, что Чонгук здесь, с ним? И тогда он увидел. Не на первом этаже, а выше. В маленьком окошке под самой крышей. Свет. Тот самый свет, который видел Чонгук. Он горел, жёлтый и живой, вопреки позднему часу. Значит, он там. Этот Юнги. Он не спал. Может, работал. Может, думал. Может ждал кого-то. Чимин простоял так, может, десять минут, пока свет не погас. Он почувствовал себя воришкой, подглядывающим в чужую жизнь. Он чувствовал себя ничтожным. Он повернулся и пошёл обратно, сжимая в кармане чужой ключ. У него не было ответов. Только больше вопросов и трещина в душе, которая становилась всё шире. Теперь, помимо страха потерять Чонгука, появился новый страх — страх быть заменённым. И не кем-то подобным ему, а кем-то сильным, независимым, тем, кто, возможно, видел в Чонгуке то же, что видел и он — не бога и спасителя, а сложную, тёмную, повреждённую душу. Но видел — и не бежал. А может, даже шёл навстречу. Это было невыносимо.

***

Юнги, потушив свет, стоял в темноте своей комнаты, глядя в окно на пустую улицу. Он видел, как подъехала и потом уехала машина. Дорогая, узнаваемая. Он не видел лица водителя, но не сомневался, кто это был. Сначала звонок. Потом наблюдение. Это была классическая тактика манипулятора — вторжение в личное пространство, проверка границ. Чонгук хотел убедиться, что он всё ещё на его крючке. Что его слова и его ненависть — это тоже форма вовлечённости. И самое страшное было то, что это работало. Юнги не мог просто забыть этот звонок. Фраза «Может, я хочу обжечься» звучала у него в ушах, навязчивая и опасная. Он ненавидел Чонгука ещё больше за то, что тот заставил его думать о себе. За то, что втянул в эту игру. Он подошёл к мольберту, на котором стоял новый холст. На нём был не эскиз, а картина маслом. Начатая сегодня ночью, после того звонка. Тёмные, хаотичные мазки, из которых проступали два силуэта. Один — чёткий, холодный, будто вырезанный изо льда. Другой — размытый, деформированный, будто тающий под чьим-то воздействием. Картина называлась «Поглощение». Он смотрел на неё и понимал, что это не просто портрет Чонгука и Чимина. Это был портрет их динамики. И, возможно, предупреждение самому себе. Потому что тот, кто слишком долго смотрит в бездну, рискует разглядеть в ней что-то притягательное. Он взял тряпку и грубо смазал свежие мазки, превратив картину в грязное пятно. Но образы в его голове стереть было нельзя. Он был втянут. Глубже, чем планировал. Он изучал болезнь, но не учитывал, что у болезни может быть своя, извращённая харизма. И что иммунитет к ней не абсолютен. В четверг будет следующий сеанс. И Юнги, к своему ужасу, понял, что ждёт его с нетерпением. Не только чтобы закончить работу. А чтобы снова вступить в бой. Чтобы снова увидеть ту смесь боли и вызова в глазах Чонгука, когда игла будет врезаться в его кожу. Это был его наркотик. Опасный, запретный и чертовски сильный. А в своих квартирах, разделённые километрами городских улиц, все трое — Чонгук, Чимин и Юнги — лежали без сна, каждый в своей ловушке, сплетённой из желания, ненависти, страха и болезненного влечения. Трещины в их зеркалах расходились дальше, и скоро осколки должны были начать падать, раня всех без разбора. Игра перестала быть игрой. Она становилась реальностью. А в реальности, как известно, раны кровоточат по-настоящему.