Жженая корица

      Гюджин уже с ужасом думал о предстоящих школьных буднях, особенно после того, как сорвался в доме Сонджуна и в самом деле дал ему пощечину. Он знал, что альфа это заслужил, но понимал, что его иррациональная реакция — то, чего он никогда бы не сделал в здравом уме, — не останется безнаказанной.       Он был готов к тому, что Кан набросится на него с оскорблениями, будет насмехаться над ним, загонет в угол и потребует объяснить, почему омега так с ним поступил. Как он смеет так разговаривать со своим якобы альфой, тем более в присутствии родителей Сонджуна, унижая его на глазах у всех. Это было неизбежно, ведь эго альфы было сильно задето.       Однако, войдя в школу, он не почувствовал, что на него давит какая-то непреодолимая сила. В школе... ничего не изменилось.       Казалось, что он просто обычный студент. Никто его не трогал, а Сонджун и вовсе не обращал на него внимания, даже не смотрел в его сторону, когда омега бросал на него настороженные взгляды. Он чувствовал себя почти невидимым, как будто в глазах альфы его не существовало — игрушка, которая укусила в ответ, вдруг перестала быть интересной.       Гюджин понимал, что должен испытывать хоть какое-то облегчение, быть благодарным за каждый день, когда никто не прикасался к нему, не причинял боль. Однако его омега не могла избавиться от чувства утраты, ощущая, как с каждым днем его запах становится все более тусклым.       Две недели Гюджина никто не доставал. Несмотря на то, что к нему никто не подходил, он чувствовал на себе взгляды, следящие за каждым его движением, но когда он пытался найти того, кто за ним наблюдал, никого не было. Может, это был Сонджун или его приспешники? Он не знает.       В те моменты, когда его омега не нуждалась в присутствии Сонджуна, он мог наконец сосредоточиться на повседневных делах. Учиться и наверстывать упущенное, чтобы получать хорошие оценки, а также, возможно, набраться смелости и сказать матери, что он беременен.       Может быть, она могла бы ему помочь — и если бы у него еще была возможность прервать беременность, избавиться от биологической связи с Сонджуном. Это разорвало бы их, и они больше не были бы так тесно переплетены.       Но даже тогда стыда, который он испытывал, было достаточно, чтобы Гюджин не стал ни подтверждать беременность, ни советоваться с настоящими врачами о том, что ему делать. Родители Сонджуна были так настойчивы — радовались, что он носит их потенциального внука.       Последствия того, что могло бы произойти, если бы омега просто избавился от плода, пугали его до ужаса. Гюджин даже не знал, сможет ли он пройти через это. От одной мысли о том, что ему придется все объяснять и оправдываться за случившееся, ему становилось дурно. Вины, которую возложил на него Сонджун, было достаточно, чтобы он захотел навсегда спрятаться в своей скорлупе и никому не доверять.       Это было глупо, но он не знал, что еще можно сделать. Он просто хотел, чтобы все вернулось на круги своя.       Гюджин понимал, что принять решение должно было быть гораздо проще, учитывая, что в конце концов Сонджуну было на него наплевать. Хуже всего было то, что альфа спровоцировал его первую течку, заставил официально заявить о себе как об омеге и кончил внутрь, даже не спросив разрешения.       Отвращение, которое он испытывал, было невыносимым. Он ненавидел себя за то, что его тело предало его в тот момент, за то, что его омега доверилась первому альфе, с которым встретилась после течки. Это было так жестоко, что от одних только воспоминаний ему снова хотелось плакать.       В последние дни внутренняя омега почти не проявляла себя, лишь тихо мурлыкала, пытаясь привлечь хоть какое-то внимание со стороны альфы.       Тем не менее Сонджун демонстративно игнорировал его, сидел на уроке и слушал — черт возьми, даже пометки в тетради делал. Разве не этого хотел Гюджин? Чтобы его оставили в покое, чтобы к нему больше не приставали и не беспокоили?       Уступить было бы слишком унизительно, а ярость, вызванная поступками Сонджуна, пересилила бы любые мольбы омеги о том, чтобы альфа ее обнял и утешил.       Гюджин просто переложил всю вину за свои приступы слабости — в основном связанные с Сонджуном — на свою беременность, убедив себя, что именно поэтому он ведет себя так странно. Не помогали и гормоны, а также то, что все части его тела — омежьи инстинкты и разум — боролись друг с другом за контроль.       К счастью, физические проявления беременности значительно ослабли, и утренняя тошнота стала терпимой. Кроме того, он успокоился, когда узнал, почему его часто тошнит, и перестал гадать, что с ним происходит. Неизвестность только усиливала тревогу, но теперь, по крайней мере, некоторые проблемы остались в прошлом.       Впервые за долгое время он почувствовал себя настоящим человеком, простым школьником, на которого не давят проблемы в виде травли и беременности. Рациональная часть его личности наконец-то могла вздохнуть спокойно, в то время как другая едва держалась на плаву, слишком изголодавшись по альфе, которого она хотела.       Глубокий вдох — вот и все, что нужно было сделать Гюджину, чтобы вернуться в строй и сосредоточиться на важных делах. Он не простит Сонджуна за то, что тот прислушался к одной из его бесчисленных просьб.       Ладно. У Гюджина еще есть время. Он расскажет обо всем матери, когда они оба вернутся домой, и все будет в порядке. Это страшно, но он должен это сделать, если хочет обрести свободу.       После нескольких недель, в течение которых ему не приходилось беспокоиться о том, что его могут побить, омега, естественно, расслабился и перестал думать о том, что с ним может что-то случиться по дороге домой. В его телефоне тоже было тихо: ни Сонджун, ни его друзья не докучали ему повторяющимися сообщениями.       В тот день Гюджин собирался признаться матери, что залетел, и надеялся, что она поможет ему избавиться от ребенка и вернуть хоть какой-то контроль над своим телом.       Но из-за того, что он такой, какой есть, в тот момент, когда Гюджин думает, что у него появилась надежда на то, что всё будет хорошо, всё оборачивается против него и бьёт туда, откуда он меньше всего этого ожидает.       — Эй, Чмоджин, — окликнул кто-то, когда Пак свернул в переулок. От этого прозвища он тут же остановился как вкопанный.       Это не был голос Сонджуна, нет, это был чей-то другой голос. Он мог отличить тембр альфы даже по шепоту, так что, скорее всего, это был кто-то из его прихвостней. Когда омега обернулся, его догадка подтвердилась: перед ним стояли двое друзей Кана — альфы, которые смотрели на него с волчьим оскалом, явно готовые добавить проблем.       Гюджин совсем не хотел ввязываться во все это. Он с трудом сглотнул от подступившего страха и попытался идти дальше. Их было всего двое, так что, может быть, он просто убежит и обойдет все это стороной.       Однако, когда он попытался быстро преодолеть расстояние до конца переулка, прямо перед ним из ниоткуда возник еще один из хулиганов, которого не было с остальными, и Пак врезался в него.       — Смотри, куда прешь, а? — прошипел тот, что стоял перед ним. Рука альфы тут же метнулась к руке Гюджина и схватила его, удерживая на месте. Именно в этом месте несколько недель назад его крепко схватил Сонджун.       Гюджин лихорадочно огляделся по сторонам, потому что Кан наверняка тоже должен был быть где-то рядом. У него было больше всех причин злиться на омегу, но он дал ему передышку, прежде чем снова начать издеваться.       Но сколько бы Гюджин ни оглядывался по сторонам, он не мог найти этого конкретного альфу. Сердце сжалось от страха, при осознание, что Сонджуна нет рядом. А ведь он был единственным, кто знал о его беременности.       Парни легко окружили омегу, словно голодная стая волков, нашедшая свою следующую жертву. Он не мог унять панику, которая нарастала внутри него. Дыхание стало прерывистым, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди.       — Сонджун сегодня к нам не присоединится, потому что, мы считаем, что он был с тобой слишком мягок, — усмехнулся один из альф, стоявших позади него, и подошел ближе, пока не оказался совсем рядом. — Но не волнуйся, мы и без него справимся.       Услышав эти слова, Пак тщетно попытался вырваться из крепкой хватки: альфа с лёгкостью удерживал его на месте, не давая сдвинуться с места. Чужие руки сжимались всё сильнее, и Гюджин не мог сдержать гримасу боли.       — Ты чё? Прошло всего несколько недель. Только не говори, что ты уже привык, что тебя не бьют? — все рассмеялись, увидев его испуганное лицо. Они явно были рады снова поквитаться с омегой, тем более что прошло уже немало времени.       В конце концов, до их ссоры — или чего бы то ни было — только Сонджун причинял ему боль. Расставание? Нет, они не были парой в полном смысле этого слова. Было бы лучше, если бы только Кан бил его, ведь альфа хотя бы знал свои пределы.       — Пожалуйста, не надо… — мольба сорвалась с губ Гюджина прежде, чем он успел себя остановить. Он тряс головой, внутри нарастала паника.       Альфы только посмеялись, явно забавляясь его испуганной реакцией и наслаждаясь ею:       — То, что Сонджун был добр к тебе, не значит, что мы будем такими же.       Первый удар, пришедшийся прямо в корпус, даже не до конца дошел до сознания омеги, настолько тот был ошеломлен. Он не мог вымолвить ни слова, из него словно вышибли дух, он был потрясен до глубины души.       Его омега, дремавшая без присутствия Сонджуна, внезапно пробудилась, и потребность защитить свой живот стала очевидной. Она побуждала Гюджина к действию. Она должна была это сделать, в конце концов, она был единственной, кто хотел этого ребёнка.       Это было инстинктивное движение: он попытался прикрыть живот руками, но этого было недостаточно. Пытаясь защититься, он чуть не рухнул лицом в асфальт, едва успев остановиться.       Удары не прекратились, когда Пак упал на землю, они лишь переместились на другие открытые участки тела: спину, руки и ноги. На них наверняка останутся гематомы, но он все равно прижимал руки к телу, а колени подтягивал к груди, думая только о том, как защитить живот.       Это единственное, что мог разобрать его разум. Омега хотела шипеть, но из его груди вырывались лишь беспомощные всхлипы, а каждый удар ботинка заставлял Гюджина стонать от боли.       Пожалуй, это был единственный раз, когда он пожалел, что рядом нет Сонджуна. В любой другой ситуации он бы накричал на альфу, чтобы тот убирался, но сейчас ему так сильно его не хватало.       Как бы больно ему ни было, парни не прекращали бить его, продолжали пинать ботинками. Они смеялись над всем, что было связано с Паком: над его телом, над его всхлипами от боли, над всем. Не осталось ничего, что бы их не задело.       — Понятия не имею, какого хрена Сонджун остановился — это же так весело, — засмеялся один из них, прежде чем ему удалось проскользнуть мимо Гюджина, и его нога попала прямо в живот.       От этого удара из легких омеги вышибло весь воздух, а живот скрутило от боли. Гюджин отчаянно пытался схватиться за что-нибудь. Было очень больно.       — Стой… пожалуйста… — умолял Гюджин, всхлипывая и чувствуя, как из глаз снова текут слезы, капая на грязную землю.       В ответ на его мольбы о пощаде они только громче смеялись, явно забавляясь тем, что омега так отчаянно умоляет — такое с ним редко случалось, даже когда его бил Кан Сонджун.       Не успел Гюджин сказать что-то еще, чтобы они снова замолчали, как почувствовал, что кто-то грубо схватил его за волосы и заставил поднять голову. В этот момент у него тоже все плыло перед глазами, так что он не мог разглядеть лиц парней.       — С чего бы нам прислушиваться к тому, что ты говоришь, а? Ты же не какой-то особенный, — усмехнулся он, приближаясь к лицу Гюджина, пока тот не смог разглядеть его как следует. — Считай, тебе повезло, что мы дали тебе отсрочку после того, как Сонджун перестал с тобой играть.       Эти слова ранили омегу сильнее, чем все удары, и он закусил губу, чтобы сдержать рыдание. Да, он знал, что Сонджун видел в нем только игрушку — кого-то, с кем можно играть, кого можно мучить и над кем можно издеваться. Он был просто тем, кто принимал все, что ему давали.       Осознание того, что альфа, возможно, сделал Гюджина беременным, чтобы укрепить свою власть, становилось все более очевидным. От этой мысли омеге хотелось свернуться калачиком и спрятаться от всех, обхватив руками живот.       Пак понимал, что Сонджун совершенно не заинтересован в том, чтобы быть с ним, а лишь играет, а потом бросит на произвол судьбы. Единственная надежда Гюджина — родители Сонджуна, которые с радостью окажут ему финансовую поддержку, если он все-таки решится на роды.       Тем не менее он не знал, что сказал им альфа после того, как ушел из их дома, так что все оставалось неопределенным, пока он сам не поговорил с ними, чтобы понять, как обстоят дела.       Воспоминания о попытках Кана уговорить его остаться, о его умоляющем голосе, заставили омегу почувствовать себя еще более потерянным и сбитым с толку. Все происходило так быстро, а эти хулиганы только подтверждали, что Сонджун видел в нем лишь игрушку, и все это казалось наигранным, от чего ему становилось еще хуже.       Сонджун снова издевается над ним, да? Даже сейчас его нигде не видно. Если бы альфе действительно было не все равно, если бы он хотел все исправить или хотя бы пытался быть порядочным человеком, он бы защитил омегу сейчас от всей этой боли.       Но нет, его оставили лежать на земле, не переставали бить кулаками и ногами, и только его ослабевшие руки и ноги едва защищали его.       Боль уже разливалась по всему телу, не осталось ни одного места, которое не покрылось бы синяками. Это было уже слишком, его мозг с трудом справлялся со всем происходящим, и в какой-то момент он едва не потерял сознание.       Альфы пинали его до тех пор, пока им не стало скучно, и выражали свое разочарование, когда он перестал издавать звуки и почти не реагировал на их издевательства. Играть со сломанной игрушкой, которой, в конце концов, был Гюджин, стало просто неинтересно.       Даже с закрытыми глазами он видел, что его руки уже начали краснеть от синяков под школьной формой. Наверняка у него есть гематомы там, где их может увидеть кто угодно. Забавно, как он будет пытаться это объяснить.       — Даже не думай завтра прогуливать школу, Чмоджин. Сонджун, наверное, тоже захочет с тобой поразвлечься.       Перед тем как уйти, хулиганы вытащили его бумажник и выгребли все оставшиеся купюры. Они не поленились испачкать их кровью Гюджина, который получил особенно сильный удар в лицо, и засмеялись еще громче, когда он попытался увернуться от внезапной боли.       Это было унизительно: окровавленные купюры служили доказательством того, что его действительно избили. Кан, скорее всего, не будет возражать, ведь он перестал притворяться, что ему не плевать.       Теперь Гюджин остался совсем один в этом укромном переулке. В таком состоянии он едва мог дышать, его дыхание было слишком тяжелым и прерывистым. Он заставил себя еще несколько мгновений пролежать на земле, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, и на время закрыл глаза.       Через пару минут, когда он немного пришел в себя, он медленно поднялся на сильно дрожащие ноги. В ушах звенело, когда он пытался оглядеться и понять, где находится, чувствуя, что его одежда и тело испачканы еще большим количеством крови, чем раньше.       Все тело болело, он не мог унять эту боль, но заставлял себя идти вперед, пошатываясь.       Внутренняя омега обхватила живот руками, пытаясь понять, все ли в порядке. Она переживала, что с ребёнком что-то случилось после того болезненного толчка, но сам Гюджин не мог заставить себя беспокоиться.       Голова была пустой, и он не обращал внимания на тревожные возгласы своей омеги по поводу плода.       Какое ему вообще дело до того, что с ним что-то случилось? Он вообще-то никогда не хотел его заводить, так что, может быть, если бы с ребёнком что-то случилось, в конечном итоге всем было бы только лучше.       Он даже не мог понять, где именно болит, все тело ныло, каждый сантиметр подвергся нападению этих альф. Их пинки и удары были отнюдь не мягкими.       Вот почему он всегда презирал альф, ненавидел их за то, что все альфы в его жизни неизменно его разочаровывали. Это неизбежно. Блять, да и вообще все умудрялись его разочаровать — никто по-настоящему не хотел ему помочь.       Возможно, отчасти в этом был и его вина: он был слишком труслив, чтобы активно просить помощи и рассказывать взрослым обо всем, что с ним происходило. Он думал, что таким образом защищает дорогих ему людей, особенно мать, от опасности.       Он не мог набраться смелости, чтобы рассказать людям о том, что его снова подвергают травле — только на этот раз в другой форме, в сексуальном плане, — и не мог вырваться из своего кокона страха. Он просто терпел до последнего, пока не стало совсем невыносимо, но даже тогда не сказал всей правды.       Поверят ли ему в конце концов? Родители Сонджуна поверили, но они слышали лишь обрывки их разговора и не знали, что их сын намеренно накачал Гюджина наркотиками, чтобы воспользоваться его уязвимым состоянием — первой течкой.       Гюджин не хотел признавать, но он вышел из себя, и его омега полностью взяла над ним контроль. Она так жаждала прикосновений альфы, и, к несчастью, рядом оказался только Сонджун, на которого она набросилась.       Мысль о том, что он позволил себе так сблизиться с Сонджуном до того, как стал омегой, приводила его в ужас, но еще хуже была мысль о том, что он добровольно позволил, повязать и пометить себя. Это было совсем не похоже на него. Гюджин с трудом мог вспомнить, что произошло в караоке, все воспоминания были размытыми.       И все же события той ночи произошли, сколько бы он ни молился, чтобы этого не случилось. Ребёнок был тому свидетельством, грязным и отвратительным напоминанием. А ещё метка, которая болезненно пульсировала под его обычным ароматическим пластырем, требуя, чтобы её освободили.       Гюджин едва помнил дорогу домой. Ноги сами несли его вперед, а разум был сосредоточен только на том, чтобы поскорее оказаться в уютной квартире. Он ввалился внутрь, и его тут же окутало тепло, после чего омега бросился в ванную.       Душ причинял боль, каждая капля воды обжигала его, словно заживо сжигала. Он не мог сдержать слёзы, но ему нужно было привести себя в порядок. Поэтому Гюджин просто терпел, закрыв глаза, и тщательно оттирал грязь и кровь, стараясь не обращать внимания на боль.       На его бледной коже уже начали проступать гематомы, хуже всего выглядели те, что были на руках, ногах и боках. Грудь и живот тоже пострадали, но синяки были светлее, так как их защищали руки и колени.       Его омега нежно обхватила живот, с особой осторожностью поглаживая чувствительную кожу в слабой попытке успокоиться.       Он знал, что, если удача, как обычно, отвернется от него и все пойдет наперекосяк, с плодом ничего не случится, ведь судьба уже решила заставить его страдать ещё больше. Каким-то образом, словно по воле божьей, на ребёнка не распространялись никакие увечья.       Жизнь была жестока и никогда его не жалела. Гюджина просто невероятно сильно поимели.       После душа он обязательно наносил крем на уже покрасневшие синяки, надеясь, что это уменьшит отек. Гюджин не хотел, чтобы его мать или учителя увидели последствия избиения и поняли, что что-то не так. Скорее всего, они ничего не предпримут.       Самой большой проблемой был кровоподтёк на его лице — бесчисленные красные пятна, которые явно опухли, сколько бы он ни прикладывал лёд. Фингал уже бросался в глаза, привлекая к себе внимание, так что скрыть его было невозможно. Повязки тоже были бы слишком заметны, но что еще он мог сделать?       В их квартире по-прежнему было пусто, мама наверняка усердно работала в ресторане, оставив его одного. К счастью, это дало Гюджину возможность привести себя в порядок, постирать одежду, прежде чем омега заперся в своей комнате, желая отоспаться.       Гюджину оставалось только делать вид, что ничего не произошло, потому что, в конце концов, что ему оставалось? Это было бесполезно, а если бы он решил отомстить, стало бы только хуже.       Иногда он подумывал о том, чтобы написать Сонджуну, тем более что альфы не было рядом, когда Пака избивали. Но чем больше Гюджин об этом думал, тем меньше у него было сил, и он оставил телефон на прикроватной тумбочке, подключенным к зарядному устройству.       Было бы огромным заблуждением со стороны Гюджина думать, что Сонджуну есть до него хоть какое-то дело, так с чего бы ему что-то менять, если омеге больно? Может, из-за ребёнка, но даже так Пак понимал, что для альфы он пустое место. Все эти проявления заботы и нежности были просто спектаклем для родителей, которые хотели, чтобы Сонджун играл роль идеального альфы и тем самым оставил омегу подле себя.       Фальшь. Вот и всё, что это было, и Гюджин искренне надеялся, что его омега наконец поймет это и перестанет хандрить, жалобно скулить из-за того, что так сильно скучает по альфе.       Для Сонджуна всё это ничего не значило.       Из-за накопившегося стресса и боли Гюджин довольно быстро уснул, как только лег на свою уютную кровать в свежей одежде. Пака избили до крови, все его тело болело, так что он лишь хотел как следует отдохнуть, чтобы восстановиться. К счастью, он догадался запереть дверь, чтобы мама не зашла к нему без стука, желая убедиться, что он добрался домой целым и невредимым.       Утром он ей все расскажет. Ей не о чем беспокоиться, просто нужно подождать. Гюджин хочет, чтобы она хорошо выспалась, да и сам не прочь.       Однако вместо того, чтобы проспать до утра, омега проснулся посреди ночи от сильного жара. Он сильно вспотел и чувствовал дискомфорт внизу живота.       Поначалу Гюджин даже не обратил внимания на боль внизу живота. Он был слишком сосредоточен на ощущении влаги между ног и морщился от внезапно появившегося в воздухе запаха железа.       Гюджин быстро включил лампу на прикроватной тумбочке. Его глаза расширились от ужаса, когда свет залил комнату и он увидел себя. Простыни и шорты были ярко-красными, и от этого зрелища его тут же затошнило.       Постепенно до него начало доходить осознание того, что что-то потенциально может произойти. Всё его тело охватила паника, а омега внутри встревожилась. Боль, которую он поначалу принял за общую ломоту в теле, внезапно обрушилась на него мощными волнами, заставляя согнуться пополам от боли.       К счастью, адреналин, вызванный стрессом, помог ему собраться с силами и встать с кровати. По пути в ванную его чуть не вырвало. Гюджин не обращал внимания на то, что, возможно, залил пол собственной кровью, — он был слишком сосредоточен на том, чтобы поскорее добраться до туалета.       В полубессознательном состоянии омега едва обращал внимание на то, куда ступает, и наверняка что-то опрокинул — несомненно, разбудив мать. Но сейчас это не имело значения: он склонился над унитазом, и его желудок избавился от остатков еды.       Тошнота и боль усиливались с каждой секундой, живот сжимался, пытаясь изгнать паразита, который был внутри. Этот плод — это... это что-то, чего он не хотел.       Он чуть не рассмеялся, но боль была слишком сильной, и он смог лишь застонать, прислонившись к унитазу, чтобы немного прийти в себя.       — Гюджин-а? — его имя прозвучало едва слышно. Омега не мог пошевелиться, ему хотелось уткнуться лицом в руку, потому что от того, что он видел, ему становилось еще хуже. — Всё хорошо? — это был голос его матери, и Пак наконец смог сосредоточиться на нем, когда она подошла ближе, войдя в ванную. Тёплая рука женщины тут же легла ему на спину.       Он был далек от того, чтобы чувствовать себя хорошо. Всё было ужасно.       — Омма, — с трудом выдавил из себя Гюджин, чувствуя, как горит горло после рвоты. Он слегка вытер рот, но понимал, что все равно выглядит ужасно, — больно.       У него едва хватало сил, чтобы нормально говорить. Голова кружилась, когда Пак пытался сосредоточиться на матери, которая быстро опустилась рядом с ним на пол и притянула к себе. Ей было все равно, что от него пахло рвотой и ржавчиной, и она успокаивающе гладила сына по спине.       От него почти не пахло привычным ароматом корицы и ирисок. Его пахучие железы источали запах, который был скорее кислым и прогорклым, так что от него хотелось держаться подальше. Но только не его маме.       Её мягкий аромат, в котором чувствовались ваниль и корица, был сильнее, чем обычно, и успокаивал его, словно он снова был ребёнком. Ему хотелось свернуться калачиком и прижаться к ней, вновь стать маленьким. Так было бы проще.       — Что болит? — тихо спросила женщина, продолжая осторожные поглаживания и прижимая к себе. — У тебя месячные? — предположила она, глядя на испачканную кровью нижнюю часть тела омеги.       Гюджин пока не мог заставить себя произнести эти слова, они камнем лежали у него на сердце. Поэтому он просто покачал головой, проглотив комок в горле, который медленно формировался, и прижался к матери еще теснее, стараясь сосредоточиться только на её запахе, который постепенно успокаивал его.       — Ну же, давай приведем тебя в порядок, — тихо пробормотала она, поцеловала его в макушку, помогла встать и усадила в душевую кабину.       Похожее происходило, когда он был еще совсем малышом, и мама помогала ему мыться. Во взгляде женщины мелькала нейверенность, пока она ополаскивала его тело, несомненно, замечая следы — красные кровоподтёки, которые постепенно становились темнее.       Тем не менее она ничего не сказала, а просто продолжила тщательно мыть его, как всегда нежно.       Гюджин знал, что должен рассказать маме, но ему нужно было убедиться, что она его поддержит, услышать её обещание, что она не будет злиться.       — Омма, — всхлипнул омега, пытаясь сосредоточиться на тёплой воде, омывающей его живот, а не на непрекращающейся боли внутри. — Ты можешь… можешь пообещать, что не будешь на меня злиться…?       Его голос звучит тихо, в нём почти не осталось сил. Он просто пытался сосредоточиться на матери, на успокаивающих волнах аромата ванили и корицы.       Она посмотрела на него сверху вниз, слегка улыбнувшись:       — Я не буду злиться, обещаю. Ты можешь рассказать мне все, что тебя беспокоит. После этих слов она закончила приводить его в порядок, одела должным образом, подобрала мягкое нижнее белье, чтобы убедиться, что ему комфортно.       Это дало Гюджину достаточно времени, чтобы наконец собраться с мыслями и набраться смелости, пока они шли к дивану, и она по-прежнему успокаивающе обнимала его. Мама была рядом, и он знал, что она не уйдет, что бы ни случилось.       — Я… я… — слова давались с трудом, и Гюджин чувствовал, что подавится, если не выплюнет их поскорее. — Я беременен, омма, и… кажется… кажется, я потерял его.       Последовавшая за этим тишина казалась оглушительной, какое-то время они оба молчали. Он знал, что мать, скорее всего, была шокирована этой новостью, пыталаясь сложить все события в одну картину. Но выражение её лица оставалось мягким, она ни разу не посмотрела на него с гневом.       — Гюджин-а… — тихо начала женщина, едва слышно произнося слова, и протянула руку, чтобы вытереть его глаза, смахивая с них свежие слезы. — Почему ты не сказал мне раньше? Боже, нам нужно срочно в больницу, чтобы тебя как следует осмотрели.       Гюджин чуть не расплакалась еще сильнее — на этот раз от счастья, что мама не злится на него, а её желание защитить его только усилилось.       — Прости меня… — попытался сказать он, но она быстро притянула его к себе и обняла теплыми руками.       — Ш-ш-ш, всё в порядке. С тобой всё в порядке, — прошептала она, не давая ему договорить, и осыпала его поцелуями, которые, несомненно, его успокоили.       Все, что он мог сделать, — это тихо всхлипнуть и прижаться к ней еще сильнее, вцепившись в мать так, словно она могла исчезнуть в любой момент, если он её не удержит. Она крепко обнимала его, слегка покачивая взад-вперед, пока омега совсем не перестал плакать.       Ему все ещё было больно, но, к счастью, запах матери убаюкивал, и он мог сосредоточиться на нем. В конце концов, всё будет хорошо, у него нет причин беспокоиться, что что-то может пойти не так. Рядом с мамой он не чувствует себя неуверенно.       После того как ему приложили к животу грелку, которая немного облегчила боль, его мать вызвала скорую. К счастью, машина приехала довольно быстро, и до её приезда Гюджин сохранял ясность ума и надеялся, что с ним все будет в порядке, даже несмотря на выкидыш.       Пак не мог отрицать, что какая-то часть его души была рада, что это случилось, но это не означало, что он не боялся, учитывая, что он ненавидел боль, которая накатывала на него волнами, пока его тело пыталось от неё избавиться. Он боялся, что его стошнит, если ему не окажут помощь в ближайшее время, и не хотел, чтобы с ним случилось что-то подобное.       Ребёнок был для него как яд, отравлял каждое мгновение жизни Гюджина с тех пор, как он узнал, что нечто растёт внутри него. Это было болезненным напоминанием о Сонджуне, о том, по кому его омега уже скорбела в глубине души. Из-за этого его запах стал горьким, в нём почти не осталось сладости.       Медики почувствовали, что ему очень некомфортно, по его запаху, и предложили ему ароматический пластырь. Гюджин с радостью согласился и вздохнул с облегчением, когда патч наконец наклеили. Супрессивное средство начало действовать и хотя бы на время заглушило его омежью сущность.       К счастью, он почти не помнит, как его везли в машине скорой помощи. Все было как в тумане, когда ему дали обезболивающее, чтобы унять спазмы в животе. Мама держала его за руку, успокаивала и не давала ему отвлекаться, пока боль не стала утихать.       И все же это было невероятно тяжело. Сколько бы обезболивающих ни принимал Гюджин и чего только ни прикладывал к ноющему месту, боль не утихала. Может быть, дело было в побоях, которые он получил пару часов назад. Гюджин молился, чтобы у него не было внутренних повреждений.       Плод не должен был вырасти таким большим, так почему же ему так больно — или он уже был таким большим? Он не знает, и, если честно, ему действительно не хотелось знать, чтобы сохранить рассудок в этой ситуации.       Он чувствовал себя так же, как и всегда: живот сводило от постоянных спазмов, мышцы и все тело были на пределе. Ему хотелось лечь спать прямо там, где он лежал, лишь бы избавиться от этой боли.       К счастью, как только он попал в больницу, лекарства начали действовать. Высокое давление никуда не делось, но перестало сопровождаться болью, от которой его снова начинало тошнить.       Гюджин почти не обращал внимания на осмотр, он был слишком подавлен, чтобы в полной мере ощутить стыд, из-за которого он вообще не решался прийти в больницу. По большей части говорила его мать, объясняя ситуацию, чтобы Гюджину не приходилось быть в центре внимания. Это и так было тяжело.       Врач подтвердил, что у Гюджина случился выкидыш. У Пака словно гора с плеч упала. Ему показалось, что он снова может нормально дышать после всех этих месяцев, проведенных, как в удавке, из-за осознания того, что он залетел.       Он был рад, очень рад такому исходу, но все равно слышал, как его омега тихо всхлипывает, убитая горем. В конце концов, она так сильно этого хотела, но он просто подавлял ее.       Единственным негативным моментом было то, что ему пришлось бы перенести небольшую операцию, чтобы быстрее удалить оставшиеся ткани. Это было необходимо, чтобы ничего не застряло и не спровоцировало новые проблемы, например инфекцию.       Гюджин без долгих раздумий согласился, и его мать тоже не возражала, ее ладонь успокаивающе лежала на его руке.       Пока его готовили к операции, врачи осмотрели все остальные гематомы на омежьем теле. Ему пришлось стыдливо опустить голову, пока они задавали вопросы об этих синяках, пытаясь выяснить их происхождение.       Гюджин не мог заставить себя это сделать, и все слова, которые он пытался произнести, застревали у него в горле. Поэтому он просто молчал, и мама взяла инициативу в свои руки и заверила их, что он все расскажет позже — тем более что в тот момент он слишком устал и ему нужны были силы для операции.       Омега был благодарен ей за эти слова, зная, что они лишь отчасти соответствуют действительности. Да, он невероятно устал и предпочел бы проспать все на свете и вообще не сталкиваться с реальностью, но он также не мог рассказать о том, что с ним происходило на протяжении многих лет, опасаясь реакции взрослых, даже при наличии доказательств. В конце концов, в прошлом от них не было никакой пользы.       Во время процедуры Гьюджин полностью расслабился, а врачи ввели его в состояние наркоза, чтобы все тщательно очистить, не причиняя ему боли.       К счастью, все прошло по плану, без осложнений, и через несколько часов он очнулся, когда действие анестезии наконец закончилось. Он чувствовал только онемение, вся область живота была как будто парализована, и он решил, что ему ввели слишком много обезболивающего.       Это было приятно, и Гюджин наслаждался этим безболезненным ощущением. Его омега тоже вела себя очень тихо, даже не мурлыкала и, кажется, не просыпалась. Пак и сам был вялым, так что, наверное, пройдет какое-то время, прежде чем он снова услышит ее. Он с ужасом думает о том, что будет горевать из-за потери плода.       Все это может случиться позже, а сейчас он просто хочет расслабиться и ни о чем не беспокоиться в данный момент.       — Гюджин-а, тебе лучше?       — Гюджин не знал, сколько времени прошло, прежде чем он наконец решился открыть глаза. Сначала все вокруг было немного размытым. Затем он увидел мать, которая сидела прямо у его больничной койки, нежно сжимая его руку.       Сначала он даже не почувствовал прикосновения. Затем медленно моргнул, глядя на нее, и наконец кивнул:       — Да, — тихо пробормотал Гюджин. Отсутствие боли благотворно сказалось на его психике: он больше не нервничал и не чувствовал, что его вот-вот стошнит.       Впервые он ощущал себя нормально, как будто его тело снова стало ему принадлежать.       — Это здорово. Только постарайся не перенапрягаться и побольше отдыхай, ладно? — голос женщины звучал мягко, а ванильный аромат успокаивал, пока она нежно поглаживала тыльную сторону его ладони круговыми движениями.       Омега мог только кивнуть, не произнося ни слова. Глаза сами закрывались от усталости после всего пережитого. Он почти не спал, но ему было трудно заснуть — ужас от выкидыша все еще был свеж в памяти.       — Как давно ты знал? — тихо спросила мать. В голосе не было упрека, она просто пыталась лучше его понять.       Гюджин не смог удержаться и прикусил нижнюю губу, глядя куда угодно, только не на неё. Он с трудом сглотнул, прежде чем ответить, и слова дались ему нелегко:       — Ну, может, несколько недель. Не так уж долго…       Его мать лишь кивнула, её улыбка была такой же нежной, как всегда:       — Это был Сонджун?       Гюджин отвёл взгляд. Имя альфы вызывало у него отвращение. Он хотел сказать матери, чтобы она просто забыла об этом, что это не имеет значения, но чувствовал, что должен быть с ней честен. Это меньшее, чего она заслуживает после того, как он столько раз подвергал её стрессу с самого начала.       — Д-да. Прости, что не рассказал тебе сразу, - пробормотал Гюджин, поворачивая свою руку так, чтобы он мог должным образом держать маму, нуждаясь в дополнительном тепле и комфорте. — Я просто… Я просто испугался. Я не знал, как ты отреагируешь.       Она слегка нахмурилась, но в её взгляде не было злости. Женщина придвинулась ближе, взяла его за руку и поцеловала. Так мама делала с самого детства, когда им приходилось нелегко.       — Я бы никогда не стала злиться из-за того, что ты сделал, — попыталась она его успокоить. Ваниль окутывала нежными волнами, и Гюджин чувствовал себя как дома. — Просто будь со мной честен, хорошо? Я желаю тебе только добра.       Он кивнул, заставив себя сделать глубокий вдох. Теперь ему стало легче, но глаза всё равно наполнились слезами — в основном от счастья, что он может ей доверять.       Они молчали еще несколько минут, пока слёзы Гюджина не начали подсыхать. Мать нежно погладила его по тыльной стороне ладони.       — Гюджин-а, ты получил эти синяки в школе? — медленно спросила она, не сводя глаз с его покрытого гематомами тела и замечая, что из-под больничной рубашки проступают кровоподтёки потемнее — уже не красные. Хуже всего выглядели его руки, на которые пришлась основная часть ударов, когда он пытался защитить живот.       Гюджин медленно кивнул, понимая, что нет смысла скрывать от неё правду. Другого объяснения таким синякам просто не существует. Он никого не сможет обмануть, особенно собственную мать.       — Это часто происходит?       Омега ничего не ответил, только ещё ниже опустил голову, но его реакции было достаточно, чтобы мать поняла, что ей нужно. Она тихо вздохнула и ободряюще сжала его руку.       — Сонджун знает об этом? Хочешь, я ему позвоню...?       Почему-то при повторном упоминании альфы внутренняя омега наконец снова отреагировала, и от внезапного всплеска эмоций Пака затошнило.       Гюджин не разговаривал с Сонджуном с того самого вечера, лишь изредка видел его в школе. Парень оставил его в покое, ведь он уже сказал, что больше не хочет ничего с ним делать.       Омега было достаточно того, что Кан подсыпал ему наркотики, и он больше не хотел его видеть. Гюджин игнорировал все просьбы своей омеги о том, чтобы снова пообщаться с альфой.       — Нет… — Гюджин покачал головой, уже пытаясь сдержать новую волну слез, которые вот-вот должны были пролиться. — Нет, не звони… Мы не…       Он не смог заставить себя закончить предложение, и мать тут же заметила его затруднение. Чтобы привлечь внимание сына, она несколько раз сжала его руку, а затем снова начала нежно поглаживать.       — Все в порядке, — тихо проговорила она. — Я не буду ему звонить и останусь с тобой на всю ночь, хорошо?       Гюджину понравилась эта идея, и он уже кивал в знак согласия. Он позволил себе почувствовать себя так, как и должен был чувствовать себя в детстве, — в объятиях мамы, в её тепле.       Это сделало бы ситуацию не такой хреновой, ведь было очевидно, что Гюджину придется остаться на ночь, ведь уже было довольно поздно, до рассвета оставалось всего несколько часов. Возможно, его даже задержат подольше, чтобы как следует за ним присмотреть, ведь он несовершеннолетний, а ситуация и без того деликатная, не говоря уже о подозрительных синяках на его теле.       Да, ему, наверное, придется поговорить с профессионалами, быть с ними честным, если он хочет, чтобы они действительно ему помогли.       По крайней мере, в больнице, в окружении взрослых, которым возможно действительно не всё равно, ему не придется сталкиваться с хулиганами или с Кан Сонджуном. Это дало бы ему возможность перевести дух и всё уладить. То, что он открылся матери, уже было огромным шагом вперед, которым он невероятно гордился.       С нежелательным ребёнком тоже было покончено, и ему больше не придется видеться с этим альфой, ведь теперь их не связывало ничто. Ни беременности, ни скрытого поводка, которым его опутал Сонджун. Всё было просто идеально.       В том, что он потерял плод, тоже не было его вины: причиной выкидыша стали ужасные друзья Кана, так что он не несёт за это никакой ответственности. Даже если бы он избавился от ребёнка по собственному желанию, это всё равно было бы не по его вине. Он с самого начала не хотел этого ребёнка и согласился на беременность только из-за страха перед Сонджуном и его родителями, а также из-за возможных последствий, если бы он пошел против них и сделал аборт. Может быть, это придаст ему сил, чтобы наконец перестать угождать публике и вырваться из-под влияния Сонджуна.       Теперь, когда все уладилось, Гюджин наконец-то может вздохнуть спокойно, угроза того, что ему придется терпеть этого ребёнка, больше не тяготит его. Сонджуну, в общем-то, было всё равно, так что, может быть, теперь он оставит его в покое.       Он подумал, что было бы здорово, если бы они с матерью могли переехать — сменить школу, но это, скорее всего, невозможно. Они едва сводили концы с концами, мама работала в ресторане по многу часов, так что он не хотел подвергать её ещё большему стрессу. Учеба за границей тоже обошлась бы слишком дорого, даже если бы он действительно хотел больше никогда не видеть никого из своей школы.       Все эти мысли о том, что может произойти в будущем, — и желание, чтобы всё сложилось хорошо, — постепенно усыпили его. Теперь омега едва держался в сознании и наконец задремал после всех этих насыщенных событиями часов, рассказав матери о том, что с ним произошло. К счастью, было ещё темно, и его тело требовало сна, чтобы набраться сил.       Завтра будет другой день.

_________

      Сонджун никогда в жизни не ожидал, что с ним случится что-то подобное этому. Внезапный порыв гнева Гюджина всё ещё свеж в его памяти, а удаляющаяся фигура омеги словно запечатлелась на внутренней стороне век.       Ему стало горько. Вся эта ситуация оставила неприятный осадок во рту, из-за того, что его родители решили вмешаться в сугубо личные дела сына. У них не было права вмешиваться в его отношения — Сонджун не мог сдержать презрения, которое росло в нем из-за этого.       Ебанная дерзость.       И всё же, несмотря ни на что, он не мог винить их за это. В каком-то смысле супруги Кан были довольно порядочными людьми, раз заботились о каком-то бедном омеге, а не о собственной плоти и крови. Родители альфы удвоили усилия, как только узнали, что речь идет о потенциальном внуке, и из-за этого стали еще более заботливыми и оберегающими для Гюджина.       Ладно, неважно. Сонджун всё понимает, в конце концов, он не дурак. Гюджин может наслаждаться покоем, ведь Кан знает, что этот омега приползёт к нему на коленях и будет умолять о прощении после того, как осмелился ударить его и выставить некомпетентным альфой перед его родителями.       Гюджин сам по себе ничего не стоил, а теперь у омеги не осталось другого выбора. Он вернётся, другого варианта нет, ведь он не может просто сбежать с ребёнком или избежать каких-либо последствий.       Всего лишь с помощью простой баночки ему удалось привязать к себе Гюджина на всю жизнь. Таблетки идеально спровоцировали его течку, раскрыв всю прелесть его омежьего тела, и заставили его отчаянно умолять, чтобы Сонджун его трахнул. Это воспоминание до сих пор свежо в его памяти, как чистое золото. Запах корицы и ирисок всё ещё вызывал у Кана непреодолимую зависимость. Его альфа всегда пытается уловить этот запах и едва не сходит с ума, если ей это удается.       От этого Сонджуну хотелось оскалиться и разорвать всё в клочья — или, что было бы еще лучше, снова покрыть Гюджина своими метками. Впиться в эту нежную сладкую кожу, полностью подчинить его себе, как он и заслуживал, ведь этот омега принадлежал ему безраздельно.       И всё же это было не единственное, чего его альфа хотела уже долгое время. Она хотела всего того, чего когда-либо хотел бы и сам Сонджун. Внутренняя альфа хотел заботиться о Гюджине, и это желание только усилилось, когда она узнал, что омега забеременел. Такое сильное влечение заставляло Кана вести себя как полный идиот.       Это нелепо.       Несмотря на то, что ему было странно от того, что его альфа испытывает такие нежные чувства к омеге, Сонджун был на седьмом небе от счастья из-за того, что Гюджин теперь практически привязан к нему. Он знал, что у него никогда не хватит смелости что-то с этим сделать, что он слишком труслив, чтобы избавиться от этого чувства. Поэтому ему не о чем было беспокоиться. Что бы ни случилось — даже если дела начинали идти не так, — у него все было под полным контролем.       Слова родителей до сих пор звучат у него в голове, одна и та же фраза повторяется снова и снова. Он должен был стать настоящим альфой, способным позаботиться об омеге. Возможно, они ругали его только из-за того, что у них должен был родиться внук.       Сонджун лишь кивнул, не встречаясь с ними взглядом, как и обещал, что будет вести себя правильно и станет хорошим альфой для Гюджина. Он знал, что Пак скоро забудет об этом, ведь в долгосрочной перспективе это лишь небольшое препятствие в их отношениях.       Ему оставалось только выполнять все глупые просьбы Гюджина. Сонджун почти не обращал внимания на обидные слова, которые омега бросал ему в лицо, на ненависть, которую омега испытывал к нему, и на желание никогда больше его не видеть.       Гюджин не мог иметь в виду ничего подобного, ведь Кан просто знал, что Пак по-прежнему хочет его всего целиком. Его альфа тоже жаждала омегу, но Сонджун просто решил, что это из-за желания контролировать, чтобы поставить Гюджина на место.       Это какая-то непреодолимая одержимость, терзающая его уже много лет, с тех пор как он стал альфой. Она больше похожа на потребность привязать к себе Гюджина навсегда. Кан также понимал, что сделать это будет непросто, учитывая их общую историю — издевательства Сонджуна только усугубляли ситуацию.       Возможно, не торопиться было бы окончательным планом, позволить омеге плавать в море неопределенности, в беспомощности его нынешней ситуации. Возможно, Пак не смог бы так долго продержаться без него, так что все, что альфе нужно было делать, это ждать.       Всё это было частью его плана.       Наступает следующий учебный день, и Сонджун делает именно то, чего хотел от него Гюджин: полностью игнорирует омегу. Он даже не издевается над ним — едва удостаивает взглядом в школе, стараясь не привлекать к себе внимания.       Сонджун мог бы легко с этим справиться, но его внутренняя альфа мучилась. Кану приходилось игнорировать все её потребности — она буквально кричала, требуя, чтобы он подошел ближе к Гюджину, попытался уловить его пьянящий аромат и, может быть, извинился за своё поведение.       Несмотря ни на что, ему удавалось почти полностью подавлять все эти порывы, даже если для этого приходилось вонзать клыки в собственную нижнюю губу, чтобы контролировать себя в нужный момент. Пришлось сделать это по крайней мере пару раз за день, осторожно прикрывая рот рукой.       Было отвратительно чувствовать себя так, словно он не властен над собственным телом, а ещё хуже — бороться с желанием уступить омеге. Это Гюджин нуждался в нём, а не наоборот. Его альфа просто вела себя странно, утратив всякое чувство собственного достоинства, но Сонджун заставлял себя не обращать на неё внимания, игнорировать любые протесты.       Шли дни, а он никак не мог избавиться от ощущения, что за ним кто-то наблюдает, что чьи-то тяжелые взгляды преследуют его повсюду. Он не сомневался, что это был Гюджин, омега, который столько раз бросал на него взор, полный тоски, сам того не осознавая.       Этого было почти достаточно, чтобы Сонджун в конце концов сдался. Внутренняя альфа настойчиво пыталась его уговорить, всегда радуясь, когда Гюджин обращал на неё внимание своими большими оленьими глазами.       Но как бы он ни старался подавить эти желания, его мысли по-прежнему были заполнены омегой, которого он так сильно хотел. Он представлял, как загоняет Гюджина в угол в пустом классе, как делал это всегда, и наконец-то доводит его до исступления, а не просто оставляет задыхающимся и растерянным. Сонджуну просто нужно было напомнить ему, как это приятно, нужно было, чтобы Гюджин был пропитан его запахом и хорошенько оттрахан.       Кан ни за что не позволил бы этой роковой метке исчезнуть, поэтому ему нужно было, чтобы она оставалась свежей и постоянно жгла кожу Гюджина. Он бы сошел с ума, если бы его омега разгуливал без метки — все должны знать, что он недоступен для любого другого отвратительного альфы, который захочет наложить на него свои лапы.       Сонджун даже не знал, что лучше: то, что он не смог уловить даже намёка на запах Пака в школе, или то, что альфа внутри бушевала так, что это почти граничило с сумасшествием. С другой стороны, он боялся, что, если он все-таки почувствует запах омеги, ему тут же захочется наброситься на него, и это навсегда испортит его репутацию в школе.       Кану оставалось лишь снова и снова убеждать себя, что ему это не нужно, подсознательно пытаясь заглушить внутреннюю тягу к этому. Бороться со своими инстинктами становилось невероятно тяжело, особенно каждый раз, когда он всё-таки бросал взгляд на Гюджина — эти большие оленьи глаза всегда были на виду, словно постоянно искали альфу.       Сопротивляться Паку было тяжело, но он не мог просто сдаться. Сонджун не так отчаян, как Гюджин, он хоть немного держит себя в руках и не ведет себя как омега, готовый наброситься на любого доступного альфу. У него есть гордость. Может быть.       Вот так всё и шло своим чередом: несколько недель прошли без проблем, они почти не общались. Он время от времени поглядвал на Гюджина, когда тот не видел, и замечал всё то же настороженное выражение, хотя никто омегу не трогал.       Сонджун знал, что его друзьям стало скучно и они не в восторге от того, что больше не могут издеваться над Паком. В основном они переключились на других, а Сонджун решил наблюдать за происходящим со стороны. Он вмешивался только тогда, когда дело касалось его милого омеги. Больше ни у кого не было такой привилегии.       Он не стал объяснять друзьям, почему они резко перестали докучать Гюджину, и проигнорировал все вопросы на эту тему. Сонджун понимал, что это выглядит странно, ведь он всегда таскал этого омегу с собой и чаще всего держал его рядом. А теперь… Его просто не было. На сердце было ужасно пусто.       Пока они были в туалете, Сонджун сделал столь необходимую ему затяжку из вейпа, не сводя глаз с запотевшего окна, как будто это было самое важное в мире. С чего бы им вообще так переживать?       — Да мне плевать на него, чувак, — чуть не рявкнул он, но постарался говорить спокойно, чтобы друзья не заметили, что с ним что-то не так. Он не мог допустить, чтобы эти придурки растрепали всё всей школе.       В тот момент ему хотелось только одного: чтобы Гюджин приполз к нему на коленях и умолял простить его за всё, что он с ним сделал. Извинился за вспышку гнева, особенно перед родителями, которые и так постоянно пилили Сонджуна.       Даже спустя столько дней он всё ещё не может понять, что пошло не так тогда. Всё было почти идеально: он доставил Гюджин невероятное удовольствие, а потом они обнимались — разве не этого хотят омеги?       Но нет, Гюджину взбрендило снова поднять тему беременности, хотя альфа думал, что они уже все обсудили. Ему следовало просто соглашаться со всем, что говорит Сонджун, родить и принадлежать Кану навеки.       Неужели так сложно об этом попросить? В конце концов, долг омеги — быть хорошим, делать все, что просит альфа, быть мягким и податливым в его руках.       Сонджун видел в желании обладать Гюджином демонстрацию контроля, стремление держать его при себе, а кто бы этого не хотел? Пак был бы глупцом, если бы отверг такую идею.       Обладая всеми деньгами мира, можно было бы одним щелчком пальцев помочь Гюджину и его матери выбраться из той ужасной ситуации, в которой они оказались. Его родители тоже не постеснялись бы побаловать Гюджина, особенно когда он принес им внука.       Сонджун не может понять, как омега не впал в отчаяние, когда его семья находится в таком положении. Почему вместо этого он повел себя так? Умолять его остаться даже после заслуженной пощечины было унизительно, но даже тогда он не мог сдержать бурю эмоций внутри себя.       Внезапная уверенность застала альфу врасплох, и он удивился, как омеге это удалось. Гюджин всегда соглашался со всем, что делал Сонджун, но в ту ночь — возможно, из-за гормонального всплеска, вызванного беременностью, — ему захотелось бросить ему вызов.       Это раздражало Кана, но он не мог избавиться от какого-то другого чувства, почти волнения, которое бурлило внутри. Тем не менее Сонджуну пока приходилось играть по правилам Гюджина, по крайней мере, какое-то время. Ему нужно было вести себя как идеальный альфа, в точности так, как хотели его родители.       Ладно, он справится. Немного поступиться гордостью не повредит.       Он и его друзья обычно ходили в караоке по несколько раз в неделю, чтобы как-то развлечься, а не просто издеваться над жалкими беднягами, которые были вдвое меньше их. Но в тот день некоторые из его друзей остались в школе и не пошли сразу в караоке.       Сонджун не придал этому особого значения, тем более что они болтали о том, что у них появился новый объект для травли. Он не стал их останавливать, позволив делать всё, что им вздумается.       — И у него тоже стащи немного денег, — добавил Сонджун, вновь затягиваясь. — Мне скоро понадобится новый вейп.       Деньги для него не были проблемой, их у него было достаточно, чтобы покупать себе вещи, но разве это весело? Гораздо веселее получать деньги и вещи бесплатно.       Они просто кивнули и широко заулыбались, явно предвкушая, как будут избивать того, на кого положили глаз:       — Конечно, Сонджун-а.       Без Гюджина в караоке было ужасно пусто. Сонджун не мог сдержать тихого рычания, явно недовольный тем, что рядом нет омеги. Теперь ему оставалось только откинуться на спинку кресла и слушать, как его друзья поют какую-то ужасную песню, от громкости которой у него чуть не закладывало уши. Это было невероятно скучно, а альфа и вовсе пялился в телефон, который был ему интереснее всего в комнате.       Милый и очаровательный омега, прильнувший к нему в поисках защиты, был бы для него всем, о чем он мог бы только мечтать в тот момент. Его пальцы опасно зависли над номером Гюджина, и он едва сдержался, чтобы не написать ему и не позвать присоединиться к ним.       Он подавил в себе это желание, прикусил губу до крови и убрал телефон в карман.       Гюджину нужно было время, и, что еще важнее, он не хотел, чтобы его друзья учуяли его восхитительный аромат. Они не должны были догадаться, что тот залетел, или найти какие-либо следы, которые Сонджун оставил на этом омеге.       Примерно через час он увидел, как его друзья, пошатываясь, входят в кабинку в приподнятом настроении, явно довольные тем, что кого-то поколотили. Не говоря ни слова, они сунули Кану деньги, большинство купюр были смяты и слегка испачканы кровью.       Почему-то, по какой-то неведомой причине, он мог поклясться, что от денег слегка пахло корицей, и его нос тут же улавливал этот аромат. Однако, как только его альфа попыталась сосредоточиться на нём, чтобы уловить хоть что-то, что напоминало бы ему о Гюджине, запахи его друзей быстро заглушили все попытки.       Сонджун просто бредит. Коричные феромоны не уникальны.       — Да ладно тебе, не надо их избивать до крови, — фыркнул Сонджун, засовывая деньги в карман и лениво оглядывая друзей. — Мы же не хотим, чтобы они наябедничали своим родителям.       Это немного омрачило радость, которую испытывали его друзья. Все они уже извинились, но, казалось, были вполне довольны тем, кого выбрали в тот день. В конце концов, какая разница, пусть парни повеселятся, главное, чтобы они были осторожны. Пока Гюджин в относительной безопасности, ему плевать.       Время в кабинке тянулось медленно, и Сонджун пытался отвлечься, общаясь с друзьями. Он даже подпевал некоторым песням вместе с одним из них. К счастью, алкоголь, который они тайком пронесли в караоке, помог ему расслабиться и немного повеселиться.       Единственным недостатком спиртного было то, что его альфа становилась всё более сентиментальной, почти надувала губы, когда её мысли, к сожалению, переключались на Гюджина, и вела себя как грустный брошенный щенок, ожидающий хозяина.       Его милый, милый Пак Гюджин, омега, которого ему так хочется прижать к груди и наслаждаться его пьянящим ароматом. Он скучает по запаху корицы и ирисок, который всегда успокаивал альфу внутри, и хочет раствориться в нём полностью, чтобы чувствовать только его.       Когда пришло время уходить, Сонджун почувствовал себя на удивление одиноким, пока шёл домой в полном одиночестве. Пьяное состояние не помогало. Он уткнулся лицом в простыни, когда упал на кровать, смутно помня, как рядом с ним лежал Гюджин, такой милый, и смотрел на него почти всегда растерянным взглядом.       Те сладострастные стоны, которые издавал омега, до сих пор преследуют Сонджуна. Он хочет снова погрузить в него пальцы, чтобы услышать их снова. Он может доставить ему удовольствие, он знает это, здесь нет никаких сомнений. Сонджун может дать Гюджину все, чего тот только пожелает.       Дети, деньги, удовольствие — всё что угодно. Всё, что нужно было сделать Гюджину — это просто стать для альфы единственным и перестать быть таким невероятно сложным и упрямым. Но даже это только сильнее раззадоривало Сонджуна, и от его непокорности он едва не мурлыкал. Казалось, это был серьёзный вызов, который он был готов принять до конца.       Сонджун винил свою альфу в том, что та захотела взяться за что-то настолько сложное, злился из-за того, что та не могла хотеть кого-то другого, из-за непреодолимого желания присвоить себе Гюджина. В её глазах любой другой был неправильным, почти омерзительным, запахи других омег казались альфе гнилостными.       Мысли о Гюджине, который так мило лежала рядом, заставили его тело отреагировать, но он попытался подавить вновь вспыхнувшие желания. Он не мог так легко поддаться его влиянию, ему нужно было научиться лучше контролировать себя, если он хотел сохранить рассудок.       Он просто...… Скоро он сможет просто повязать его снова, тем более что был уверен, что Гюджин тоже скучает по нему. Может быть. Он надеется.       Следующий день наступил довольно быстро. Сонджун окончательно протрезвел и отправился в школу, не переставая думать о том, что ему делать и как долго он сможет сдерживаться. За день почти ничего не произошло, но его удивило, что Гюджина нигде не было видно, он отсутствовал на всех уроках.       Это странно, но Сонджун просто списал это на то, что Гюджин остался дома из-за утренней тошноты или чего-то подобного, что могло быть вызвано беременностью. Он старался не думать об этом, но это было непросто, ведь альфа не мог не скучать по присутствию Пака, по его широко раскрытым глазам, которые смотрели на Кана, когда Гюджин думал, что тот не замечает.       Он попытался подавить тревогу, которая начала нарастать, и продолжил заниматься своими делами, заставив себя сосредоточиться на учёбе и может быть забрать деньги у какого-нибудь бедолаги, заменившего Гюджин.       Сонджун был бы не против сейчас испачкать руки — что угодно, лишь бы отвлечься, — и ему стало интересно, кого его друзья избили прошлой ночью. Может, с этим парнем и было весело, но он сомневается, что тот появится на следующий день, зная, как жестоко с ним обошлись.       На самом деле эти идиотам стоило быть осторожнее и не избивать одноклассников до крови, а бить так, чтобы было больно, но без синяков. Вот вам и вся их деликатность. Отлично.       Обеденный перерыв закончился, и чуть позже он присоединился к своим друзьям за столиком, прихватив по пути напиток из автомата. Подойдя ближе, он услышал их разговор и замедлил шаг.       — Слышал, что этого придурка положили в больницу.       — Да ни за что — мы его даже не так сильно покалечили!       — Ага, конечно. Он, наверное, так остро реагирует, чтобы не ходить в школу. Вот же слабак.       Одних этих слов было достаточно, чтобы кровь Сонджона вскипела. Он почувствовал, как его альфа начала тихо рычать, едва сдерживая ярость. Больница? Гюджин в больнице, и это по вине его друзей?       Больше всего на свете ему хотелось швырнуть их лицами в пол или бить их головами об стол до тех пор, пока они не взмолятся о пощаде.       Тем не менее он заставил себя успокоиться и велел своей альфе заткнуться, чтобы не потерять самообладание. Это самое меньшее, что Сонджун может сделать сейчас, ведь он не может просто сорваться и показать, как легко Гюджин обвел его вокруг пальца. И неважно, что это касается только их альфы и омеги.       — Эй, вы Чмоджина побили? — безучастно поинтересовался Сонджун, с легкостью произнеся унизительное прозвище. Он даже заставил себя улыбнуться, обнажив клыки.       Когда он подошел и сел, друзья повернулись к нему, один из них кивнул, но все продолжали есть пресную еду:       — Да, вчера. Перед караоке, помнишь?       Охуенно. Просто чертовски охуенно. Это худший исход в данной ситуации, учитывая, что Гюджин — единственный, на кого ему не все равно. Они просто выбрали Гюджина, избили его беременного омегу, от которого Сонджун пытался отвлечься.       И теперь из-за этого Пак в больнице. Он должен был быть рядом, чтобы присмотреть за ним, даже если бы Гюджин хотел побыть один. В тот момент Сонджун старался не показывать, что ему страшно, и, чтобы успокоиться, запихнул в рот ложку еды из столовой. Он прожевал ее, прежде чем ответить друзьям.       — Вы, придурки, такие тупые, — он ткнул в них ложкой, параллельно сверля взглядом. — Нам в школе мало не покажется, если он попал в больницу. Думаете, они не заметят следы побоев?       Сонджун пытался скрыть свое огорчение за логическими доводами, делая вид, что злится из-за того, что друзья были неосторожны в своих действиях, а не из-за того, что они причинили боль и посмели прикоснуться к его собственности без его ведома.       Запахи других альф тут же усилились, они пытались с ним спорить, потому что большинство из них были такими же упёртыми, как и он:       — Этот слабак не станет на нас жаловаться, он никогда этого не делал. Не удивлюсь, если он все-таки окажется покорным омегой…       Одного этого заявления было достаточно, чтобы Сонджуну захотелось заткнуть им рты навсегда, и он крепче сжал ложку:       — Да какая, блять, разница. Это будет в его медицинской карте, и мы можем вляпаться по уши из-за того, что вы вели себя как полные идиоты, — альфа заставил себя сделать глубокий вдох, осознав, насколько он взвинчен, хотя никогда раньше не позволял себе такого. — И вообще, кто позволил вам снова с ним связываться, а? — спросил он уже гораздо спокойнее, без прежней ярости, стараясь вести себя так, будто всё не так плохо, как кажется. Будто они совершили небольшую ошибку, а не сделали что-то, что навредило Гюджину и плоду.       Парни на мгновение замолчали, явно опешив. Но даже после этого они не собирались сдаваться:       — Ну, э-э, ты ничего такого не говорил конкретно. Просто какое-то время было скучно, а с Чмоджином всегда весело, согласись.       Гюджин был забавным, даже очень забавным, идеальным омегой, с которым можно было поиграть. Тем не менее теперь он был доступен только для Сонджуна, потому что любая травма, полученная из-за него, могла навредить их ребёнку, а он не хотел рисковать даже ради минутного удовольствия.       Сонджун по-прежнему не мог до конца объяснить, почему он расстроен больше обычного, особенно из-за Гюджина. Ему нужно было держать дистанцию в отношениях с омегой, чтобы не испортить свою репутацию и не потерять уважение всей школы.       — Да ладно, неважно. С этого момента связывайтесь с Гюджином только тогда, когда я рядом. Он всё ещё мой, и я могу с ним делать что хочу. В конце концов, он больше всех меня боится, — приказал он, пренебрежительно взмахнув ложкой, и вернулся к обеду. Лучше сменить тему и переключиться на кого-нибудь другого, а не на Гюджина, иначе он окончательно сорвётся.       За любыми подозрениями в его адрес последовали бы ужасные слухи, а он не мог допустить, чтобы что-то подобное произошло. К счастью, друзья снова стали самими собой, кивали и соглашались со всем, что говорил Сонджун, а потом набили рты едой и переключились на какую-то ерунду.       Шли часы, и Сонджуну все сильнее хотелось уйти из школы пораньше, прогулять все уроки, чтобы немедленно навестить Гюджин в больнице. Он понимал, что не может этого сделать, ведь если он просто встанет и уйдет, не сказав ни слова, это вызовет вопросы.       Он успокоился, сделав несколько затяжек вейпа в мужском туалете, и стал размышлять, что делать. Может быть, стоит отправить сообщение Гюджину? В любом случае он скоро навестит омегу, чтобы положить конец их взаимному молчанию.       Но небольшое сообщение всё равно не повредит, он просто напишет что-нибудь простое. Всего одно, а не бесчисленное количество раз, когда Сонджун спамил Паку до этого, просто чтобы привлечь внимание. Он может это сделать, стать немного нормальным.       Ты в порядке?       Сонджун не мог сдержать смущения и прикусил губу, глядя на текст. Обычно он начинал с чего-то унизительного, обращаясь к омеге по прозвищу «Чмоджин», которое было для Пака как вторая натура. Но не так. Тем не менее альфа решил, что нужно быть осторожнее в выражениях.       Сонджуну нужно было знать, что с Гюджином всё в порядке, убедиться, что с ребёнком всё хорошо и он не пострадал. Увидеть омегу и прикоснуться к его животику — единственное, что нужно альфе, чтобы успокоиться. Он должен был увидеть Гюджина своими глазами, иначе не мог быть уверен.       Ждать окончания учебного дня было невыносимо, и Сонджун, не теряя времени, широкими шагами покинул школу, как только прозвенел последний звонок. За день ему удалось собрать кое-какую информацию и выяснить, в какой именно больнице находится Гюджин.       Пока он ехал туда на такси, его нервы были на пределе. Он то и дело потирал лицо, пытаясь унять тревогу, которая нарастала внутри. Беспокоился ли он за ребёнка? Да, очень. Но беспокоился ли он и за Гюджина? Трудно сказать, но его альфа точно беспокоилась, судя по тому, что его собственный запах был приглушённым и тусклым от волнения.       К удивлению Кана, узнать номер палаты Гюджин оказалось невероятно просто. Сонджун с легкостью записал себя в анкете, лежавшей на стойке регистрации. Слово «друг» выглядело так, будто оно и должно было быть на этом листке. В конце концов, Гюджин принадлежал Сонджуну, так что он имел полное право записать себя так.       Каждый шаг наполнял его предвкушением, мысли путались, пока он пытался понять, как они отреагируют друг на друга. Может быть, Гюджин хотел его всё это время и теперь будет умолять его остаться, принять обратно. А еще лучше, если он извинится за свою детскую выходку, случившуюся пару недель назад. Гюджин должно быть так же отчаянно нуждается в нем, как и его внутренняя альфа, верно? В этом нет никаких сомнений.       Сонджун медленно вошел в палату, стараясь бесшумно закрыть за собой дверь. Он окинул взглядом помещение и увидел только Гюджина, лежащего на больничной койке с закрытыми глазами и тихо дышащего.       При виде многочисленных синяков на лице и теле омеги Кана затошнило, и он возненавидел себя за то, что Гюджин лежит такой бледный и измученный. На этот раз дело было не только в том, что его альфа реагировала на боль омеги.       К счастью, Гюджин был в комнате один, но на одном из столов Сонджун заметил контейнеры с едой. Он мысленно отметил, что госпожа Пак, вероятно, приносила сыну еду в течение дня. Неудивительно, она такая заботливая. Одна из немногих, на кого Гюджин действительно может положиться.       — Гюджин, — позвал Сонджун более тихим голосом, стараясь не напугать парня громким окликом. — Ты мне не ответил.       Его сообщение было доставлено, но осталось непрочитанным. Скорее всего, омега не игнорировал Кана, учитывая его состояние. В данный момент для Пака было важнее всего отдохнуть, поэтому Сонджун не мог заставить себя по-настоящему расстраиваться из-за того, что тот не ответил в мессенджере. В конце концов, главное — это восстановление.       Сонджун увидел, как глаза Гюджина медленно открылись и он непонимающе уставился в ту сторону, где стоял альфа. Затем, не прошло и секунды, его глаза расширились, и взгляд Гюджина стал совершенно другим.       Был ли это страх? Он не знает, но видит потрясение на лице омеги, который явно не ожидал увидеть здесь Сонджуна.       Тем не менее, не сводя с него глаз, Сонджун все же подошёл ближе и неловко встал рядом с омегой, не в силах подобрать слова. Гюджин же смотрел на него, как олень, попавший в свет фар, и следил за каждым его движением широко раскрытыми испуганными глазами.       — Сонджун… — начал Гюджин через некоторое время, тяжело сглотнув. Альфа тут же насторожился, заметив его нервозность. Пак явно пытался подобрать нужные слова. От этого он выглядел еще милее. Чёрт возьми, даже в синяках он выглядел невероятно очаровательно, и эта его черта с самого начала очаровывала Сонджуна.       — Я здесь, Гюджин, — пробормотал Сонджун, оглядывая его с ног до головы, переводя взгляд с лица на самое главное — живот.       Сонджун почти не чувствовал запаха Гюджина, заметив, что на его железах есть пластырь, а белая ткань плотно прилегает к шее. Его бесило, что он не может уловить ни капли коричного аромата, поэтому он сделал единственное, что казалось ему естественным.       Недолго думая, альфа потянулся, чтобы убрать медицинский патч, но едва он коснулся пальцами, как Гюджин отпрянул от прикосновения. Одна из рук омеги взметнулась вверх и застыла в защитном жесте у шеи.       — Не надо, — выдохнул Пак, наконец обхватив рукой шею, чтобы защитить ее.       Это что-то новенькое. Обычно Гюджин позволял ему прикасаться к себе, когда бы тот ни захотел. Сонджун не смог сдержать раздраженного вздоха, и его взгляд, до этого мягкий, тут же стал холодным:       — Эй, Чмоджин, не кажется ли тебе, что ты виноват передо мной? Ты устроил такую сцену перед моими родителями.       Сонджун с легкостью ответил омеге в привычной манере, когда Гюджин не позволил ему прикоснуться к себе, чтобы альфа мог отклеить этот дурацкий ароматический пластырь. Он увидел, как Гюджин уставился на него с болью в глазах, явно задетый его словами. Но даже после этого омега ни в какую не хотел сдаваться — он лишь сильнее вжался в подушки больничной койки. Почему-то это раздражало Сонджуна. Ебануто сильно раздражало.       — Это ты виноват, — выдавил из себя Гюджин, не отрывая рук от шеи. Сонджун видел, как он заставлял себя делать глубокие вдохи, не сводя с него своих больших глаз. — Это все твоя вина.       Слова задели альфу за живое, и он едва сдерживал рычание, которое вот-вот вырвалось наружу. Сонджуну почти хотелось протянуть руку и ударить Гюджина, чтобы поставить его на место и вернуть к тому покорному омеге, которого он знал раньше. В конце концов, Гюджин — его милый омега с меткой, так что ему лучше вести себя соответственно.       — Моя вина? А что я, блять, сделал не так? — Сонджуну едва удалось сдержать смех. Он наклонился ближе, чтобы оказаться лицом к лицу с Гюджином, и попытался разглядеть чувства в глазах омеги. — Не помню, чтобы совершал ошибок.       Это ведь правда, да? Он не сделал ничего, из-за чего с Паком могло бы такое случиться, даже пальцем его не тронул. Это сделали его друзья. Но Гюджин, похоже, в порядке, он достаточно здоров, чтобы избегать его прикосновений, так что всё должно быть как раньше.       Выражение лица Гюджина было неоднозначным. Омега смотрел на него широко раскрытыми глазами. Плечи слегка дрожали, пытаясь сдержать эмоции, которые он испытывал в тот момент. Сонджун задается вопросом, не собирается ли Гюджин снова ударить его, влепить пощечину по какой-то причине.       — Ты… ты… — Гюджин запнулся, прежде чем сделал глубокий вдох. Другой рукой он вытер глаза, пытаясь избавиться от подступающих слез. — Ты вызвал мою течку, ты заставил меня...       Все, что Сонджун услышал от омеги, не укладывалось у него в голове. От неожиданности Кан застыл на месте, тупо уставившись на собеседника. Но уже через несколько секунд он взял себя в руки, шок сменился настороженностью, и он крепко вцепился в поручень больничной койки.       Гюджин же не мог знать, верно?       — Я не виноват в том, что твоя омега так отреагировал на это, хотя я просто хотел пойти с тобой в караоке, Чмоджин, — быстро прошипел Сонджун, слегка качнув перила, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Ты говоришь мне это только потому, что жалеешь о случившемся?       Он знал, что его слова жестоки, и прекрасно понимал, что сам все испортил. Похоже, именно это и добило Гюджина: глаза омеги быстро наполнились слезами, он едва сдерживал рыдания.       — Нет, ты обманул меня. Я видел… я видел их. Таблетки, — Гюджин с трудом выдавливал из себя слова, каждое сопровождалось тихим всхлипом.       Несмотря на сопротивление Гюджина, каждое его слово было кристально ясно для Сонджуна. Он на мгновение замер, глядя, как омега рыдает и вытирает слезы, словно сегодня конец света и завтра не наступит никогда.       — Ты с ума сошел, — выдохнул Сонджун, не сводя с него пристального взгляда. Он даже не собирался произносить эти слова, понимая, что не имеет права называть его сумасшедшим. Гюджин был полностью прав.       Тем не менее альфа выпалил эти слова в приступе нарастающей паники, не желая признаваться в том, что он сделал с Гюджином. Он не мог заставить себя сказать вслух, что намеренно накачал омегу наркотиками.       Сначала это было просто любопытство: Сонджун хотел проверить, прав ли он в своих предположениях, что Пак был омегой. Поэтому он заставил его принять эти таблетки, чтобы наполнить всю кабинку караоке тем пьянящим ароматом, который с первого же вдоха покорил его альфу.       Сексуальной части он не ожидал, но и жаловаться не мог, наслаждаясь каждой секундой того, как Гюджин так жадно его втягивал. Беременность только укрепила их связь, пробудив в Сонджуне что-то навязчивое и собственническое. Это ежедневно сводило его альфу с ума от желания обладать омегой целиком.       Сонджун шумно вдохнул, пытаясь взять себя в руки, ведь всё было в порядке. В конце концов, они всё еще были связаны друг с другом. Даже если Гюджин будет протестовать, кто захочет поверить хоть одному его слову?       В тот момент он принял узел альфы добровольно, даже с энтузиазмом. Он бы сопротивлялся, если бы действительно этого не хотел.       — Какое значение имеет то, что произошло тогда? Ты носишь моего ребёнка, и это единственное, что сейчас важно, — более спокойным тоном сказал Сонджун, пытаясь заставить Гюджина посмотреть на него, мягко обхватив его лицо руками.       Гюджин всё ещё плакал, и от его последней фразы плач стал ещё сильнее. Кан видел, как тот качает головой, едва сдерживая новые рыдания:       — Нет, нет... — всхлипнул омега и дрожащей рукой потянулся к руке Сонджуна. Альфа думал, что в этот момент тот попытается его оттолкнуть, но омега просто оставил его руку на своем лице, впившись пальцами в кожу.       Сонджуну всё ещё нужен был ответ от этого омеги, он не хотел, чтобы тот уклонялся от вопроса:       — Что значит «нет»? Не думаю, что ты сможешь от этого избавиться... — он попытался быстро подобрать слова, но Гюджин оказался быстрее и перебил его на полуслове.       — Оно исчезло. К счастью, оно, черт возьми, исчезло!       Слова Гюджина громко разносились по больничной палате, и Сонджуну казалось, что время остановилось. Он застыл на месте, его рука неподвижно лежала на лице Гюджин, и он не мог заставить себя пошевелиться. Сначала альфа даже не слышал слов, просто смотрел, как гнев Гюджин разгорается прямо у него на глазах.       Это неправда, ни за что на свете.       — Даже после всего, даже после того, как я узнал, что ты натворил, ты все равно пытаешься лгать. Тебе не стыдно, ты просто… играешь со мной. Как всегда, — выдавил из себя Гюджин, наконец набравшись смелости и скинув руку Сонджуна.       Каждое слово будто замыкало альфу. Сонджун не мог заставить себя что-то сказать, потому что знал, что все, что говорит Гюджин — правда. Ему оставалось только смотреть на него, сжав губы в тонкую линию, пока его омега сидел на больничной койке, плакал и шмыгал носом, и не было никаких признаков того, что он успокоится.       Сонджун чувствовал, что его альфу словно ударили под дых, ранили во всех возможных смыслах. Она так сильно хотела вмешаться, попытаться сгладить ситуацию без привычной жестокости, которую Сонджун всегда проявлял по отношению к Гюджину.       Осознание того, что ребёнок пропал — на самом деле пропал — глубоко ранило его, оставив горький привкус во рту. Он чувствовал, как горит его запах, как его альфа скорбит по ребёнку. Этого просто не может быть, Сонджун отказывается в это верить. Это должно быть шутка, да? Эти придурки не могли причинить ему такой вред... Или могли? Блять, он не знает.       Сонджун придвинулся ближе и очень осторожно положил руку на живот Гюджина, едва касаясь его, почти не надавливая. Он чувствовал, что если надавит сильнее или продолжит так грубо обращаться с ним, то парень может сломаться.       — Гюджин… — выдохнул Сонджун, произнося имя омеги тише. Произнося его настоящее имя, а не какое-то дурацкое прозвище, которое преследовало Пака годами.       Даже несмотря на то, что альфа тихо произнес его имя, он понял, что Гюджин уже сыт по горло и едва сдерживается, чтобы не отпрянуть от его легкого прикосновения. Казалось, он вот-вот убежит.       — Мне больше нет до тебя дела, — всхлипнул Гюджин, едва сдерживая слезы. Он замотал головой и оттолкнул руку Сонджуна от своего живота. — Это в прошлом, и ты тоже должен оставить меня в покое.       Сонджун покачал головой в ответ на эти слова, отказываясь их принимать, несмотря на то, что чувствовал, как его альфа хочет взять верх, явно напуганная тем, что говорил Гюджин. Дальнейшие подтверждения только усилили его боль.       В голове у него полная неразбериха, и он не может понять, расстроился ли он из-за того, что ребёнок пропал, или из-за того, что Сонджун потерял контроль над Гюджином и больше не может держать его при себе, пока тот не родит.       Гюджин вообще не позволял ему к себе прикасаться, а Сонджун не стремился получить желаемое сию же минуту, не желая ещё больше накалять обстановку. От всех этих глупых мыслей у него только голова шла кругом. Он не мог снова сделать его беременным, навязав это ему, тем более что мать омеги наверняка знала о происходящем.       Пиздец.       Несмотря на явный протест Гюджина, Сонджун потянулся к нему и взял за руку, не желая отпускать ни за что на свете. Казалось, это единственное, что ещё связывало их, последние нити их отношений, которые вот-вот порвутся.       Сонджун никогда бы не подумал, что опустится до такого ради кого-то, но его альфа заставила его это сделать. Не особо сопротивляясь, он упал на колени и прижался головой к руке омеги, словно к спасательному кругу.       — Пожалуйста, — пробормотал Сонджун, уткнувшись в мягкую ладонь и крепко сжимая её. Он даже не знает, к чему относилось это «пожалуйста». Ко всему на свете. В глубине души он понимает, что всё испортил.       — Что? — медленно переспросил Гюджин, его голос был хриплым и напряженным от всех этих слез. Глаза также выглядили усталыми и покрасневшими, время от времени икота и всхлипы все еще срывались с его губ. — Пожалуйста, что, Сонджун?       Это был хороший вопрос, на который сам альфа не мог ответить, не понимая, что он на самом деле чувствует. И всё же ему нужно было быть уязвимым, чтобы не отпускать руку ни на секунду. Он лишь с отчаянием прижался лицом к ладони Гюджина.       — Я… я не знаю, — он не мог сказать ничего определённого, в голове у него всё перемешалось от паники, и Сонджун не мог придумать ответ.       На мгновение воцарилась тишина, и альфа почувствовал, как рука Гюджина слегка дернулась. Но он не вырвал её, позволив Кану нежно сжимать.       — Если ты не знаешь, то... — Гюджин тяжело сглотнул, его голос стал тише, чем раньше. У него явно не осталось сил, чтобы продолжать отчитывать Сонджуна. — Просто уходи, пожалуйста, — Кан почти забыл, что омега, должно быть, всё ещё плохо себя чувствует после выкидыша, который случился меньше суток назад.       Сонджун понимал, что должен уйти, подчинившись желанию Гюджина после всего того дерьма, которое он натворил сегодня, придя сюда. Он не может заставить себя встать и уйти, упрямо стоя на коленях прямо у больничной койки.       — Я не могу просто взять и уйти, — пробормотал Сонджун, уткнувшись в его руку, и наконец решился посмотреть на омегу, чтобы увидеть выражение его лица. Он хотел понять, что тот чувствует. Может быть, ярость на его лице заставила бы его уйти. А может, и нет, он не знает. Он не имеет права злиться из-за того, что делает Гюджин, и вынужден подавлять свою гордость. Его эго и так уже было уязвлено до предела.       Сонджун по-прежнему стоял на коленях и вёл себя так, будто он был покорным, и это, конечно, выглядело ужасно жалко. Если бы его друзья увидел его в таком виде, они бы ему этого не простили.       Сонджун заметил, что Гюджин хочет что-то сказать, но перебил его, не желая, чтобы тот снова просил его отступить. Он легонько поцеловал его руку, едва касаясь, чтобы не причинить боли. Он понимал, что выглядит до неприличия отчаявшимся.       — Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, — закончил Сонджун, крепче сжимая руку Гюджина, словно показывая, что он не шутит. Он совсем не хотел уходить.       Может быть, в тот момент он действительно переживал, и все эти эмоции, которые он испытывал, сбивали его с толку. Его одержимость зашла слишком далеко, его альфа хотела заполучить всего Гюджина, но Сонджун так и не научился нормально общаться с людьми. Он не знает, как добиваться кого-то, не используя при этом других.       Сонджун чувствует себя полным ничтожеством, внутренняя альфа подталкивает его делать то, что кажется правильным, особенно после того, как он облажался без её помощи.       Гюджин уставился на него, по-прежнему сохраняя невозмутимый вид, но Сонджун заметил, что в его глазах промелькнуло что-то другое. Он явно с трудом подбирал слова, и вид альфы, стоящего перед ним на коленях, казался ему чем-то совершенно непривычным. Он никогда в жизни такого не делал.       — Я в порядке, — пробормотал Гюджин, всё ещё застывший от прикосновения Сонджуна, не смея убрать его руку. — Тебе этого достаточно?       Кан нахмурился, услышав этот ответ, в глубине души понимая, что этого недостаточно. Он покачал головой и продолжил смотреть на Гюджина с невероятно жалобным выражением лица. Если это то, что ему нужно сделать, чтобы омега снова оказался в его власти, то так тому и быть. Его альфа все это время жаждала ощутить его запах, и собственный аромат Кана окутывал их мягкими волнами, словно успокаивающий костер.       — Мне нужно понюхать тебя, — более спокойным тоном ответил Сонджун, заставляя себя подняться на ноги и встать рядом с кроватью, глядя на лежащего Гюджина. — Разве твоя омега не хочет того же?       Пытаться выманить Гюджина из его панциря, используя его омежью натуру, было рискованно, но он всё равно должен был попытаться. Это отчаянная попытка заставить Пака согласиться, расположить его к себе, проявив больше мягкости. Если бы это сработало, было бы чудесно.       Наблюдая за Гюджином, он видел, что тот колеблется и смотрит на альфу с опаской. Его глаза всё ещё были усталыми, он явно измотан бесконечными выходками Сонджуна. Он не удивился бы, если бы омега снова попросил его уйти и никогда не возвращаться.       Не успел Сонджун снова начать умолять, как молчание затянулось, и Гюджин тяжело вздохнул. Альфа едва мог поверить своим глазам, когда увидел, как омега слегка повернул голову, приоткрыв шею. Гюджин ничего не сказал, но и так было ясно, что он позволяет Сонджуну делать.       Ему придется самому снять пластырь, но на этот раз — в отличие от других моментов — он сделает это аккуратно. Он не хотел причинять боль.       Сонджун нерешительно придвинулся ближе и медленно поднял руку, чтобы коснуться шеи Гюджина, на которой всё ещё был пластырь. Он не мог сдержать довольного мурлыканья и аккуратно снял пластырь, стараясь не причинить Гюджину боли.       Сладкий аромат корицы и ирисок ударил его, как грузовик, и от первого же вдоха у него чуть не подогнулись колени. От запаха у него потекли слюнки, особенно когда он увидел открытую шею Гюджин, на которой, к счастью, все еще была его метка. Она стала чуть бледнее, но всё же сохранилась.       Глядя на бледную и увядающую кожу Пака, Сонджун снова захотел пометить его, эгоистично вонзить в него клуки и напомнить омеге, кому он принадлежит.       Или…       Она могла бы стать постоянной, если бы он позволил Гюджину в ответ пометить его, подставить ему свою шею и позволить маленьким клычкам вонзиться в его собственные пахучие железы. Это было бы гораздо более благородным поступком, чем-то взаимовыгодным, что связало бы их обоих, а не только Сонджуна, с Гюджином.       Может быть, только может быть.       Как бы его это ни возбуждало, Сонджуну всё равно придется демонстрировать метку на шее, чтобы все видели, что он занят и недоступен. Будет ещё хуже, если люди узнают, с кем он связан, и он с ужасом представляет, как отреагируют его друзья, когда узнают, что самый популярный альфа в школе связан с объектом травли номер один.       Сейчас он не мог этого сделать, просто не мог заставить себя. Он не может сказать им правду, потому что это окончательно подорвет его репутацию. Сейчас это невозможно.       После окончания школы всё будет совсем по-другому. Сонджун думает, что к тому времени наберется смелости. Если, конечно, Гюджин всё ещё будет в нем нуждаться. Скорее всего, нет.       — Гюджин, — выдохнул Сонджун, наконец придвигаясь ближе и сосредотачиваясь на этом восхитительном аромате, по которому он скучал уже несколько недель. Его теплое дыхание коснулось шеи омеги. — От тебя все так же невероятно сладко пахнет.       То, какое влияние он по-прежнему оказывал на Гюджина, было очевидно: омега с трудом сглотнул, но продолжал сидеть на месте, не сдвинувшись ни на сантиметр. Он даже не придвинулся ближе к Сонджуну, но тот чувствовал, как с каждой секундой его запах становился все слаще, усиливаясь от каждого произнесённого шёпотом слова.       Это восхитительно — то, с какой лёгкостью Кан по-прежнему мог влиять на омегу. Он просто знал, что Гюджин хочет его, даже после всего.       Аромат Сонджуна мягкими волнами разливался по комнате, и запах костра идеально сочетался с запахом Гюджина. Он окутывал пару нежным облаком, и казалось, что они действительно созданы друг для друга. В конце концов, так и было предначертано.       Гюджин всегда была его омегой, а Сонджун — его альфой. Как бы они ни пытались поначалу это отрицать.       — Тебе нравится мой запах? — тихо спросил Сонджун, наконец позволив себе прикоснуться к чужой шее. Он нежно прижался к ней лицом, вдыхая сладкий аромат, который от них исходил.       Несмотря на то, что Гюджин ничего не ответил, альфа чувствовал, что внутренняя омега Пака реагирует на близость и запах Сонджуна, как будто подсознательно жаждет, чтобы её утешили. В этом не было бы ничего удивительного, ведь он потерял плод, и это ранило не только его омегу, но и альфу Сонджуна — обоих охватило новое чувство утраты.       Вот почему Кану нужно было быть предельно осторожным, чтобы не усугубить ситуацию еще больше, ведь он знал, что Гюджин его ненавидит или, точнее, всегда ненавидел. У него были на то веские причины, и Сонджун это заслужил.       В конце концов, Сонджун все-таки подсыпал ему наркотик, из-за чего тот забеременел. Всё зашло слишком далеко, но как только альфа получил хоть немного больше власти, он уже не мог себя контролировать.       От этого ему хотелось все больше и больше, он жаждал полностью подчинить себе Гюджина из-за своей растущей одержимости. Он не хотел, чтобы этот омега принадлежал кому-то еще.       — Неужели ты правда так сильно меня ненавидишь, малыш? — прошептал Сонджун самым нежным голосом, на который был способен, осторожно касаясь губами ароматических желез Гюджина и покрывая их самыми нежными поцелуями, какие только известны человеку.       Он понимал, что теперь между ними почти ничего не осталось, ведь Гюджин ясно дал понять, что презирает Сонджуна. И все же он не мог просто сдаться и использовал любую возможность, даже если она казалась призрачной. Его одержимость и одержимость его внутренней альфы по отношению к Гюджину была слишком сильна, даже когда ребёнка не было. Теперь удержать омегу будет ещё сложнее.       Всё это явно произвело впечатление на Гюджина: его глаза широко раскрылись, а от него исходил такой сладкий аромат, что Сонджун мог бы в нём утонуть. Но под запахами корицы и ирисок он улавливал что-то более горькое и кислое, от чего слегка щипало в носу.       — Пожалуйста, просто уходи, — почти умолял Гюджин, его голос дрожал, а руки судорожно пытались оттолкнуть голову Сонджуна от своей сверхчувствительной шеи. — Я не могу… я не могу смотреть на тебя.       Альфа позволил оттеснить себя, не сопротивляясь, и пошел по течению, как хотел Гюджин. Он не сводил с него глаз, наблюдая за малейшими изменениями на его усталом лице.       Омега не ответил на его вопрос прямо, так что, видимо, всё ещё не кончено. Он просто разрывался между двумя вариантами, и Сонджуну нужно было его переубедить, чтобы он наконец ему доверился.       Он продолжал смотреть на него, завороженный противоречивым выражением лица Гюджина, и даже не слышал, как тихо открылась и закрылась дверь в палату. Его омега выглядел таким милым, что Сонджун просто знал, что тот вот-вот сдастся и впустит его обратно, может быть, чтобы все исправить.       — Малыш, давай…       Не успел он договорить, как что-то ударило его по голове сильно. Он тут же отшатнулся от Гюджина, машинально потянулся рукой к больному месту и огляделся в поисках источника удара.       — Какого хрена... — Сонджун уже был готов выругаться, но его ругательство быстро стихло, когда он увидел кое-кого прямо перед собой.       Блять. Блять. Мама Гюджина.       Мама Гюджина только что ударила его большим контейнером с домашним кимчи, от которого у него уже раскалывалась голова.       — Кто позволил тебе здесь находиться?       Сказать, что она была в бешенстве — ничего не сказать. Женщина буквально кипела от ярости, от её обычно добродушного вида не осталось и следа. Это было пугающее зрелище: её материнский инстинкт взыграл с такой силой, что альфа застыл на месте.       Он мог только смотреть на неё в полном изумлении, не в силах вымолвить ни слова. Да и что тут было говорить в такой ситуации? Всё это застало его врасплох, даже его альфа не издала ни звука, считая, что сейчас лучше не высовываться.       Сонджун понимал, что должен что-то сказать, но слова никак не шли:       — Я… я, э-э, ну… — он чувствовал себя глупо из-за того, что не мог нормально ответить, и запинался, как ребёнок, которого поймали за чем-то неподобающим.       Он даже не смог попытаться произнести ни слова, а госпожа Пак уже перебила его:       — После всего, что мне наговорил Гюджин, тебе повезло, что я не избила тебя ещё сильнее! — она снова замахнулась контейнером с кимчи, и этого было достаточно, чтобы он вздрогнул, чего он никогда не делал, кто бы ни был его противником.       Это было унизительно: все его лицо покраснело от стыда, когда он повернулся, чтобы взглянуть на омегу. Гюджин, в свою очередь, не смотрел ни на одного из них, его взгляд был прикован к коленям, а лицо хмуро. Он выглядел уставшим, измученным, совершенно обессиленным.       Чёрт. Ему нужно знать, что он ей рассказал.       — Что он… — попытался возразить Сонджун, слегка подняв руки в примирительном жесте, чтобы показать, что он не хотел причинить вреда, но его тут же оборвали, и голос женщины прогремел, наверное, на всю больницу.       — Хватит того, что я вызову охрану, если ты не уйдешь прямо сейчас, — прошипела она, указывая свободной рукой на дверь палаты, не оставляя Сонджуну места для возражений. Её позиция была предельно ясна.       Альфу выводило из себя то, что госпожа Пак вмешивается в их с Гюджином разговор, но он понимал, что в этой ситуации он действительно бессилен. Если бы не благословение матери Гюджина, он бы точно ничего не смог с ним сделать ничего.       И все же Сонджун задавался вопросом, что именно рассказал ей омега. Рассказал ли он ей о том, что Кан накачал его наркотиками и воспользовался ситуацией? Из-за этого он мог запросто оказаться за решеткой, и если это произойдет, он разочарует родителей и лишится всех шансов поступить в хороший университет.       Он не может этого допустить, поэтому ему придется перестраховаться, даже если из-за этого он почти всё потеряет.       — Я пойду, — быстро пробормотал Сонджун, опустив голову, чтобы не смотреть ни на одного из присутствующих. Ему нужно смириться и подчиниться, подождать, пока страсти немного улягутся. — Простите меня.       Женщина не выказала ни малейшего удивления и, почти не обращая на него внимания, подошла к сыну, чтобы защитить его. Альфа отчетливо чувствовал, как она сверлит его взглядом, буквально прожигая спину, и сразу же ощутил её резкий запах, от которого его чуть не стошнило.       Сонджун просто шёл вперёд, даже не оглядываясь. Он знал, что в конце концов заслужил всё это, даже если разум пытался сохранить остатки его самолюбия. Хуже всего было то, что Гюджин не проронил ни слова, молчал все это время и даже не взглянул на него. Это взбесило Кана.       Как только он наконец выбрался из этой удушающей больницы, он ударил кулаком по первому попавшемуся предмету. Он почти не почувствовал боли, когда его рука врезалась в белую бетонную колонну у входа в больницу. Всё его тело словно онемело. Разочарование и гнев продолжали нарастать, но теперь они были направлены на него самого и его друзей-идиотов, из-за которых он и Гюджин больше не были вместе.       Неужели им правда нужно было выбрать Гюджина из всех возможных? Было полно других учеников, которых можно было побить, и с ними было бы так же, но они хотя бы не беременны и не связанны с Сонджуном. Например, тот неудачник, который дружил с Гюджином.       Нет, это просто не должен был быть его Гюджин. Его Гюджин, который был беременее их ребёнком, но теперь уже нет.       Сонджун понимал, что, возможно, это был лучший исход для омеги, ведь он с самого начала несправедливо переложил ответственность на Пака. С его стороны было подло так беспечно относиться к нему, довести до беременности, а потом снова и снова перекладывать вину на Гюджина.       Нет смысла отрицать, что он ужасный человек. Таким он был всегда, если быть до конца честным с самим собой.       Хотя сейчас ему нужно было сосредоточиться на гораздо более важных вещах, а именно — кое-что выяснить. Ему нужно было узнать, что именно Гюджин рассказал своей матери, и, возможно, понять, есть ли шанс спасти их отношения, чтобы омега простил его, пусть это и маловероятно.       Может быть, теперь ему стоит вести себя как настоящий альфа, каким его всегда хотели видеть родители, и по-настоящему ухаживать за Гюджином, а не просто насильно надевать на него ошейник и выставлять напоказ как своего омегу, не спрашивая его мнения.       Главный вопрос заключался в том, действительно ли Сонджуну нравился Гюджин.       Конечно, альфе часто нравилось просто дурачиться с омегами, но обычно это не перерастало в нечто серьезное. Он ни разу не доходил до того, чтобы повязать кого-то из них. Все заканчивалось либо до этого момента, либо Сонджун просто не проявлял к ним такого интереса, как ему казалось.       В этом смысле Гюджин был его первым, и Сонджун, без сомнения, у него тоже.       Разве это не делало его особенным? По крайней мере, его альфа так думала, что ещё больше омрачало мысли Кана, пока он размышлял обо всей этой ситуации, которая тяжким грузом свалилась на его плечи.       Когда он вернулся домой, родителей, как обычно, не было на месте. Ужин, на который Гюджин тогда пришёл, был редкостью для семьи Кан. Может быть, раз в несколько недель, когда напряженные графики супругов совпадали.       Нельзя сказать, что они плохие родители, просто они больше сосредоточены на работе и стараются поддерживать хорошую репутацию. Он всё понимает и не против, что почти всё время дом в его полном распоряжении.       Уже в постели он наконец достал телефон, втайне надеясь, что Гюджин решил ответить, может быть, сказать, что они смогут встретиться, когда он поправится.       Разумеется, ничего этого не произошло. Сонджун продолжал читать их переписку. Его сообщения были единственными за последнее время. Последнее сообщение было прочитано, но ответа так и не последовало. Полная тишина.       Отлично.       Чтобы отвлечься от противоречивых чувств, бушующих внутри, он открыл свою галерею и просмотрел все фотографии и видео, которые сделал с Гюджином за последние несколько месяцев.       Многие из них были сделаны в тот момент, когда омега заснул сразу после того, как Сонджун трахнул его в его же комнате. И всё это происходило в одной квартире с его матерью. Захватывающее зрелище, которое невозможно забыть, учитывая, каким милым был Гюджин. Фотография тому подтверждение.       Однако это были далеко не его любимые снимки. Самой любимой была та, которую он сделал после того, как они сходили в караоке. В тот день, когда запах Гюджина проявился.       То, что он омега, должно было быть совершенно очевидно, об этом кричало всё его тело. Особенно его внешность и поведение. Не хватало только запаха.       Сонджун до сих пор помнит тот момент, когда впервые почувствовал сладкие феромоны корицы и ирисок, и это лишь усилило его одержимость. Несмотря на то, что он знал, что Гюджин его терпеть не может из-за всех этих лет издевательств, желание впиться зубами в его шею было слишком велико, и альфа в нём подталкивала его к этому.       Сонджун не мог не желать его, не тосковать по нему, глядя на фотографию Гюджина, который смотрит прямо в камеру с сонным и измотанным выражением лица.       После сегодняшнего дня, смотря на него, он испытывал лишь горечь и печаль, ему хотелось биться головой о стену за то, что он так всё испортил.       Сонджун задавался вопросом, поддался бы Гюджин на его уговоры, будь он с самого начала порядочным парнем и не творил бы всего того дерьма, которое так сильно ранило омегу. Он действительно играл с ним, и Гюджин был прав, когда указал ему на это.       Он просто ничего не мог с собой поделать, это стало для него чем-то вроде второй натуры. К тому же страх и дискомфорт Пака были настолько притягательны, что Сонджун активно их провоцировал с тех пор, как начал издеваться над ним.       Но потом Кан вспоминает, как тихо мурлыкал Гюджин, когда изредка успокаивался и позволял Сонджуну обнимать и ласкать себя без особого сопротивления. Это тоже было прекрасно, и его альфа жаждала этих сладких моментов больше, чем всего остального.       В конце концов, он хотел заботиться о Гюджине, как и подобает настоящему альфе.       По мере того как он всё больше размышлял о случившемся, его разочарование только нарастало. Из-за этого ему было невероятно трудно заснуть, поэтому он заставил себя встать и пойти в домашний спортзал, чтобы выпустить пар.       Сонджун думал о том, как завоевать расположение Гюджина. Перебирал все возможные варианты, которые не выглядели бы безумными и манипулятивными. Он очень надеялся, что так и останется, потому что боялся, что не сможет сдержаться.       Сегодня он тоже пытался манипулировать омегой, переложить всю вину на Гюджина и уйти от ответственности, даже не задумавшись об этом. На этот раз Сонджун действительно всё испортил, и исправить ситуацию практически невозможно.       Ради Гюджина он хотя бы попытается стать нормальным альфой, который достоин его.

_____________

      Как только Сонджун наконец вышел из комнаты, Гюджин снова смог дышать полной грудью, пока сердце не перестало выпрыгивать из груди, а напряжение не начало постепенно спадать.       Всё его тело еще не оправилось от многочасового стресса и едва ли могло что-то делать, особенно после внезапного визита Сонджуна. Его ароматические железы источали тот же пепельный, манящий запах костра, который глубоко внутри всё ещё был дорог его омеге, и от этого у него сводило желудок.       От этого становилось ещё больнее, ведь внутренняя омега, несмотря ни на что, всё ещё цеплялась за альфу. Он ненавидел себя за то, что Сонджун всё ещё пытался манипулировать им и его омегой, намеренно используя свой запах, чтобы застать его врасплох и окончательно вывести из себя.       Так жестоко. Так невероятно жестоко.       Слёзы потекли быстрее, чем прежде, и его щеки вновь намокли, когда он попытался закрыть рот рукой. Это была слабая попытка заглушить унизительные рыдания, которые вот-вот должны были вырваться наружу. Временное спокойствие, которое он ощущал, рушилось прямо на глазах.       Его мать, не колеблясь ни секунды, оказалась рядом с ним, поспешно поставила контейнер с кимчи на ближайший стол и крепко обняла его.       — Все в порядке, Гюджин-а. Просто сосредоточься на мне, хорошо? — её голос звучал мягко, убаюкивая, и омега попытался думать только о маме и её запахе.       Дело в том, что у него не получалось. Он никак не мог заставить себя сосредоточиться на успокаивающих феромонах женщины, потому что всё, что он чувствовал — это запах пепла и дыма, который щипал его нос и словно покрывал все его лёгкие изнутри.       Пока Гюджин пытался отдышаться, его омега почувствовала облегчение. Всё его тело дрожало от противоречивых эмоций. В конце концов, истинная сущность жаждала Сонджуна, но сам Гюджин не хотел иметь с ним ничего общего. Он и сам не понимает, почему так легко сдался.       Тем не менее материнские объятия помогли ему почувствовать себя немного ближе к земле. Он попытался переключиться на мысли о маме, но всё было тщетно. Все остальные запахи, которые он ощущал, казались ему какими-то чужими, едва различимыми, хотя теоретически они должны были его успокаивать. Тем более что это был запах его мамы.       Может быть, Сонджун испортил его для всех остальных, даже для собственной семьи.       Гюджин сказал альфе, что ненавидит его, но в глубине души они оба знали, что это неправда. В тот момент, когда он снова увидел его, по-настоящему посмотрел на него, заговорил с ним, его омега дала понять, как сильно он по нему скучал. Гюджин мог лишь сдаться перед альфой, не будучи уверенным в своем выборе.       Все эти слова были сказаны в панике, на бегу, чтобы защититься. Это помогло ему справиться с внутренней омегой, которой хотел только одного — чтобы Сонджун был ближе, чтобы он чувствовал её запах, как будто они созданы друг для друга.       Гюджин не мог этого сделать, ему всё ещё слишком больно.       Если бы Сонджун был хоть немного добрее к нему, перестал бы вечно перекладывать вину на Гюджина и наконец взял бы на себя хоть какую-то ответственность, он мог бы позволить ему остаться подольше. Тогда он мог бы сосредоточиться на запахе альфы, который уже начал ассоциироваться у омеги с домом.       Нельзя сказать, что он совсем не скучал по Кану, их связь по-прежнему очень сильна, тем более что их омега и альфа, казалось, были неразрывно связаны даже без реьёнка. В глубине души они просто игнорировали тот факт, насколько они неподходящая пара друг для друга, ведь между ними почти не было ничего хорошего.       Гюджин даже не знает, что это вообще было, потому что между ними не было возможности нормально сблизиться. Всё, что между ними было, держалось только на страхе и контроле со стороны Сонджуна, который не давал Гюджину возможности сопротивляться.       — Омма, я не знаю, что чувствую, — всхлипнул омега, ещё сильнее прижимаясь к женщине и отчаянно обнимая. — Все так...       С какой стати Сонджуну понадобилось выяснять, что произошло и как у него вообще хватило наглости прийти? Зачем? Было бы не так больно, если бы они поговорили на территории школы, когда Гюджин окончательно поправится, но не сейчас, когда он еще в больнице и уязвим. В школе он тоже ничего не смог бы сделать, ему пришлось бы следить за каждым словом и движением, чтобы никто не увидел.       Сонджун просто... Он просто должен был прийти, должен был навестить его и притвориться, что беспокоится о нем, хотя на самом деле не проявлял никакого искреннего интереса. Потом он притворился, что ему стало плохо, и Гюджин уступил, лишь бы он поскорее ушел, не обращая внимания на то, что на самом деле альфа сам этого хотел.       Есть ли вероятность, что Сонджун сможет повлиять на него ещё сильнее, разрушить его жизнь ещё больше, чем уже?       — Все в порядке, Гюджин-а, — мама нежно покачивала его взад-вперед, и эти движения успокаивали, тем более что боль в животе почти прошла, а обезболивающие притупили все ощущения. — Если не хочешь, можешь больше никогда его не видеть.       Ага, конечно.       Как только Кюджин поправится, ему всё равно придется вернуться в эту адскую школу. Тогда издевательства, скорее всего, возобновятся, ведь у Сонджуна больше нет причин быть с ним осторожным. Альфа, скорее всего, был слишком поглощен гневом из-за того, что Гюджин отверг его, а также из-за того, что действия Сонджуна больеш не секрет сежду ними.       Рассказывая маме о том, что произошло между ним и Каном, Гюджин утаил некоторые подробности, не в силах сказать всю правду. Он решил ограничиться чем-то простым, но всё же таким, что выставляло Сонджуна в дурном свете. Его друзья избили Гюджина, а альфа даже не попытался их остановить, хотя находился совсем рядом.       Тем не менее, как альфа, он был обязан обеспечить его безопасность. Тем более что он был так одержим тем, что объявил их парой на глазах у родителей друг друга.       Если бы Гюджир рассказал ей больше о том, что произошло на самом деле, это было бы слишком шокирующе, и он знал, что она бы винила себя за то, что не заметила этого раньше. Поэтому он просто молчал, не желая и себе напоминать о случившемся. Гюджин не хочет вспоминать ту роковую ночь в караоке или любое другое время, проведенное вместе, ведь Сонджун постоянно его мучил.       Несмотря на то, что он упустил много деталей, госпожа Пак отреагировала очень по-матерински и даже не колеблясь ударила Сонджуна большым контейнером с кимчи. От этого ему стало теплее на душе, ведь он знал, что альфа это заслужил.       —:Я увижу его в школе, — сказал Гюджин более спокойным голосом, взяв себя в руки, ведь нет смысла паниковать из-за неизбежного. — Я не могу просто не пойти туда.       Денег у них хватало только на то, чтобы покупать ограниченный набор продуктов, так что они бы ни за что в жизни не смогли переехать в другое место. Это было бы слишком тяжело для них, и Гюджин уверен, что его мать была бы счастлива, если бы Сонджун оказался хорошим альфой. Тогда часть их финансового бремени спала бы с их плеч, если бы Сонджун и его родители помогли им выбраться из ужасного финансового положения.       Гюджин задавался вопросом, почему он не может быть лучшим сыном для своей матери. Просто смириться со всем этим и терпеть, чтобы хоть немного облегчить её существование. Из-за того, что он не мог этого сделать, он чувствовал себя обузой.       Услышав его слова, мать вздохнула и ободряюще обняла его. Её запах все еще едва ощущался, а запах Сонджуна перебивал все остальные.       — После сегодняшнего он больше не посмеет так себя вести, — тихо сказала женщина, пытаясь его успокоить. Она слегка отстранилась, чтобы как следует рассмотреть его, и даже вытерла рукой выступившие слёзы. — Может, нам стоит поговорить с его родителями и вместе найти решение, а?       Это было бы неплохо, учитывая их реакйию во время ужина. Оба не позволили сыну проявить неуважение к его предполагаемой паре.       Однако Гюджин задавался вопросом, будут ли они вести себя так же после того, как он потерял плод. Так что же он для них теперь? Он точно пропал, и он не позволит Сонджуну снова заделать ему ребёнка. Только через его труп.       Гюджин молится о том, чтобы они были более чуткими, чем их сын.       — Думаю, можно попробовать, — тихо вздохнул омеоа и позволил себе снова откинуться на больничную подушку. Его мысли были заняты всеми возможными плохими вариантами развития событий.       Мать улыбнулась в ответ на его слова и поцеловала его в лоб:       — Мы подумаем об этом позже, когда ты поправишься, хорошо? Нужно что-нибудь съесть, тебе нужны силы.       Гюджин не стал возражать и кивнул в знак согласия. Он взял себе немного кимчи и легкого супа, который мама явно не стала бы швырять в Сонджуна. Это было бы ужасно.       К счастью, еда на какое-то время заняла его голову и отодвинула тревожные мысли подальше. Сочетание вкусов на мгновение отвлекло и от Сонджуна.       Теперь ему нужно было не торопиться, дать организму восстановиться и не перенапрягаться ни физически, ни морально.       Когда врачи пришли его осмотреть, анализы крови оказались в норме, но в качестве меры предосторожности после операции ему всё же прописали антибиотики. Он был не против их принимать, ведь лучше перестраховаться, чем потом жалеть.       Это также означало, что он наконец-то сможет вернуться домой. Мама позвонила в школу и сообщила, что Гюджин какое-то время не сможет приходить на занятия, а также договорилась о том, чтобы учебные материалы прислали на дом. Сейчас он не мог позволить себе расслабляться и не хотел отставать от программы, поэтому был рад, что сможет получить большую часть учебных материалов, пока восстанавливается дома.       Как же хорошо было снова оказаться дома, в своей постели, на свежевыстиранном белье, как будто ничего и не случилось. Если не думать об этом, ничто не сможет его потревожить. Вокруг него лишь привычный запах стирального порошка.       Толстовку Сонджуна тоже стирали несколько раз, и запах выветрился. Гюджин хотел вернуть её, не желая, чтобы в квартире осталось что-то, напоминающее об альфе, но не смог заставить себя это сделать. В конце концов, кофта очень удобная, так почему бы её не оставить?       Что касается альфы, то Сонджун не удосужился написать ему ни строчки с тех пор, как его выписали из больницы. Полное молчание. Другие хулиганы тоже не писали ему, и КэГюджин подозревал, что это из-за Сонджуна. Тот велел им держаться подальше. Настойчиво. Без сомнений.       Гюджин не мог не задаться вопросом: знал ли Сонджун что его друзья собираются сделать, или, что еще хуже, сам их подговорил?       В этом не было особого смысла, но омега хватался за соломинку, надеясь, что это заставит его ещё сильнее ненавидеть Сонджуна. Впрочем, глупо было бы так думать. Альфа знал, что Гюджин беременен и находится в стрессовом состоянии, так что, скорее всего, если бы ему причинили хоть какую-то боль, плода бы не стало.       Несмотря на то, что Сонджун явно не был причастен ко всему этому, Гюджин всё равно не мог заставить себя простить его даже в малой степени. Не помогало и то, что он вёл себя как полный мудак в больнице, чем ещё больше вызывал презрение у Гюджина. Каждый раз, когда его омега умоляла его о встрече с этим альфой, он ещё больше замыкался в себе.       Если он сейчас уступит, то лишится самоуважения и независимости, которые взращивал в себе последние несколько дней. Это отбросит его назад, ведь он поддастся на временный выброс дофамина из-за присутствия и запаха Сонджуна.       Он не может этого допустить.       — Кюджин-а? — тихо спросила мама, входя в комнату, освещённую лишь светом небольшой лампы.       Гюджин сидел за столом с открытой книгой и бесчисленными заметками, разбросанными вокруг. Он занимался и наверстывал упущенное в школе, и, как ни странно, ему было гораздо легче усваивать материал, когда он был один. Отсутствие травли и других учеников, мешающих уроку, положительно сказывалось на его работоспособности.       — Да? — он оторвал взгляд от книги и закрыл не, чтобы полностью сосредоточиться на матери. — Что-то случилось?       Она с улыбкой покачала головой, прошла в комнату и подошла к его столу:       — Нет, ничего.       Было очевидно, что женщина в хорошем настроении, и в её голосе слышалась некоторая веселость. Может, случилось что-то хорошее? Она упомянула, что дела в ресторане идут неплохо, так что, может, дело в этом?       — Так что же тогда? — спросил Гюджин, слегка улыбнувшись и с любопытством глядя на неё.       — Ну, мне удалось связаться с родителями Сонджуна, — сказала она ровным голосом, наблюдая за реакцией сына.       Было очевидно, что он не мог скрыть своего удивления, когда его глаза расширились от слов матери. Он не знал, радоваться ему или тревожиться, но, конечно, если у матери хорошее настроение, значит, все не так плохо, верно?       — И… что они сказали?       Мама, скорее всего, узнала их номер в школе, поэтому неудивительно, что ей удалось с ними созвониться. Он искренне благодарен ей за это.       — Мы поговорили по телефону, и, в общем, они, похоже, очень переживают и потрясены из-за случившегося, — объяснила она, прислонившись к его столу. — Я знаю, что ты ещё не оправился от всего этого, поэтому не хотела заставлять тебя встречаться со всеми. Особенно с Сонджуном.       От её объяснений и от того, какой внимательной она была, на душе у омеги потеплело, и тяжесть, давившая на плечи, постепенно уменьшилась. Тот факт, что супруги Кан беспокоились за него, тоже придал ему сил.       Может быть, они все-таки хорошие люди, и дело не только в том, что Гюджин носил их наследника.       — О, хорошо, — кивнул омега, прикусив нижнюю губу маленьким клычком. Он все ещё был в замешательстве.       — Они поговорят с Сонджуном и все уладят, — промурлыкала жеещина и протянула руку, чтобы аккуратно убрать волосы со лба Гюджина. — И еще кое-что... Они сказали мне, что ты подрался с Сонджуном у них дома, но не сообщили подробностей. Почему ты мне не сказал?       Облегчение, которое он испытал всего несколько секунд назад, мгновенно сменилось тревогой. Он ненавидел вспоминать ту ночь.       Его мать знает, что Кан Сонджун — подонок, но в большей степени в том смысле, что он плохой парень, а не преступник, который намеренно накачал его наркотиками. Гюджин не мог раскрыть ей всю правду.       — Я… ну… — омега откинулся на спинку стула, переводя взгляд с одного предмета в комнате на другой, куда угодно кроме того места, где стояла его мама. — Просто… кое-какие разногласия были, наверное.       Это очень сильное преуменьшение, ведь дело было не в каком-то мелком разногласии, которое можно было бы уладить на следующее утро. Всё дело было в беременности и в том, что он не был уверен, действительно ли хочет её продолжать, и боялся того, что это повлечет за собой.       Гюджину было всё равно, насколько счастлива его омега, которая так радостно щебетала, вынашивая ребёнка в своей матке. Он не хотел этого и ни разу в жизни не просил об этом.       Тем не менее, несмотря на то, что Сонджун был почти трезв, когда это случилось, он винил в случившемся только Гюджина. Он переложил всю вину и ответственность на него, хотя сам воспользовалс омегой без сознания без. Вероятно, он до сих пор не испытывал стыда за содеянное.       Просто эгоистично. Эгоистично и ужасно.       — Это было из-за ребёнка. Я... я даже не хотел его, никогда не хотел, а он просто... он просто взбесился. Он во всем винил меня, — Гюджин слегка запнулся, чувствуя, как снова начинает плакать. Он всё ещё ненавидел Сонджуна за это, за то, что залетел от него.       Его мать на мгновение замолчала, а потом подошла ближе и обняла сына, позволив прижаться к себе.       — С его стороны несправедливо обвинять во всем тебя, ведь это он виноват, — объяснила она, успокаивающе поглаживая его по спине, и ему стало легче. — Альфы просто... Они такие иногда, ну или почти всегда. Нужно отсеивать неудачников и искать кого-то достойного.       Гюджин знал, что мама говорит исходя из собственного опыта, ведь его отец был не самым добропорядочным человеком. Он бросил их, когда Гюджин был еще совсем маленьким, и матери пришлось в одиночку тянуть на себе всё хозяйство, едва имея возможность купить еды или оплатить электричество.       Но даже после этого его омега по-прежнему хотела Сонджуна, и его попытки манипулировать ею и Гюджином увенчались успехом, несмотря на то, что он пытался вырваться. Это было ужасно, но Пак ничего не мог с этим поделать. Он по-прежнему хотел Сонджуна, хотя и понимал, насколько плох альфа для него. Это был сущий ад.       А если бы дело было в том, что Сонджун был первым, кто увидел его таким, какой он есть на самом деле, омегой? А ещё в том, что именно он лишил Гюджина девственности?       Возможно.       — Наверное, — вздохнул Гюджин и слегка отодвинулся, чтобы подышать свежим воздухом и вытереть лицо. — Наверное, я просто рад, что они не расстроены и всё такое. Ну, по крайней мере, не злятся на меня.       Мать улыбнулась ему:       — Наверняка они хорошие люди, Гюджин-а.       Да, наверное, так и было, но это не значит, что они были к нему по-настоящему внимательны. Они хотели, чтобы у него родился этот грёбанный ребёнок, даже не посоветовавшись с ним, не дав ему возможности сказать: «Нет, на самом деле я этого не хочу». Вот почему они могли бы поступить гораздо лучше, если бы относились к Гюджину как к личности, а не только как к омеге, которого обрюхатил их сын.       — Да, наверное.       Она ушла, в последний раз чмокнув Гюджина в макушку, и оставила его доделывать домашнее задание, которое ему ещё предстояло выполнить. Работы было немного, но он хотел быть готовым к первому дню после возвращения.       В конце концов, в понедельник он должен был вернуться в школу, и он уже нервничал из-за того, что увидит там Сонджуна. Кто знает, что теперь будет, особенно после того, как родители поговорили с ним и назначили наказание по своему усмотрению.       Гюджин молился о чём-то более суровом, а не о том, чтобы его просто отругали, потому что ему казалось, что именно это они и сделали в прошлый раз. Сонджун почти не изменился с тех пор, как познакомил его с родителями, до того момента, как он пришёл в больницу.       Может быть, на этот раз они смогут оказать большее влияние на сына и наконец направить его на путь истинный.       Чем больше Пак думал о возвращении в школу, тем сильнее его охватывал страх. У Гюджина больше не было щита, который защищал бы его от побоев, ведь плода больше нет, а значит, Сонджун не мог уберечь его.       Несмотря на весь страх, его омега всё ещё держалась стойко, думая о том, чтобы простить Сонджуна. Возможно, он действительно имел в виду то, что сказал. Но рациональная часть мозга Гюджина кричала, что в конечном счёте это будет плохая идея, о которой он ещё пожалеет.       Гюджин больше не хочет быть в ловушке, не хочет постоянно быть на побегушках у Сонджуна. Повиноваться каждому слову альфы было невыносимо, и он больше не мог этого делать. Он делал это годами, чтобы защитить себя от ещё большего вреда.       Он был всего-то жалким неудачником Чмоджином в глазах Сонджуна.       Чмоджином, которого Сонджун накачал наркотиками, воспользовался им, изнасиловал, по сути, но эти слова давались Гюджину с трудом, а его омега и её готовность к близости заставляли его сомневаться в себе.       Всё, что ему остается — это попытаться забыть об этом, как о кошмаре, и двигаться дальше, возможно, это поможет его израненному сердцу.       Он больше не будет Чмоджином, нет, он просто будет… Гюджином. Гюджином, которому не повезло родиться омегой. Вот единственная причина, по которой всё это произошло.       Чего бы он только не отдал, чтобы стать бетой, чтобы быть невидимым для всех и не чувствовать на себе последствий всего, что было направлено против него. Чтобы его не чувствовали, не метили, не оплодотворяли.       Может быть, теперь его жизнь станет спокойнее. Кто знает.