68 ВИСКИ

Я не знаю, с чего начать. Эта мастерская стала центром моей жизни с тех пор, как мне было восемь лет. Мой отец построил её с нуля, и теперь мне приходится заботиться о ней, теперь, когда его нет. Разбросанные вокруг меня обломки красноречиво свидетельствуют о том, что я потерпел неудачу. Не то чтобы до сегодняшнего дня всё было идеально. Голова пульсирует в такт моему пульсу, и одна мысль о том, чтобы подняться и начать убираться, вызывает у меня желание блевануть. Парамедик, который работает с Кейдом, сказал, что это может быть признаком сотрясения, но я думаю, что это скорее признак того, насколько, блядь, катастрофическим выдался мой день. Тот факт, что Кейд и его приятель были свидетелями всего этого, заставляет меня чувствовать себя ещё более раздражённым и взбешённым. Именно поэтому я не люблю, когда рядом находятся люди. Ничего хорошего из этого не выйдет, и больше людей, которые станут свидетелями, когда всё идёт к хуям Чувствую себя таким ошеломлённым, что не совсем уверен, когда я поднялся на ноги. Начинаю подбирать дерьмо, наугад, смутно составляя опись того, что им всё-таки удалось украсть. Гребаные мудаки копы должны были занести всё это в свой отчёт, прежде чем уйти. Он нужен мне для страховой претензии, и теперь мне придётся за ними гоняться, это настоящий удар по яйцам после и так дерьмового утра. Спустя неизвестно сколько часов, я получаю сообщение от Сайласа. Сайлас: Наложили несколько швов в скорой. Всё в порядке, но мне дали хорошие лекарства, от которых я стал немного торчать, и, возможно, я блеванул на колени Кейду. Он говорит, что мне сегодня нельзя возвращаться на работу. Ты в порядке? Я: Я в порядке. Просто сегодня убираюсь и делаю инвентаризацию. Проспись, если завтра тоже захочешь отдохнуть, нет проблем. Мои пальцы замирают над экраном, мозг мерцает, пока я пытаюсь решить, отправлять ли следующее сообщение. Спасибо, что пытался защитить мастерскую. Для меня многое значит, что она тебе не безразлична. Это звучит, блядь, уж слишком откровенно, поэтому я тыкаю большим пальцем в экран как можно быстрее, чтобы стереть это с лица земли. Спасибо. После этого мне кажется, будто я выпал из времени. Мой мозг - это катушка с изображениями мастерской в её лучшие дни и всех удивительных реставраций, которые отец делал здесь. Я не хочу думать об этом, пока смотрю на бардак, в который она превратилась за последний год, так что я делаю всё возможное, чтобы отключить мозг и убираться по инстинкту. Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем кто-то постучал в роллетную дверь. Это первое напоминание о том, что я официально решил не закрыться на день, но я и не открывал двери. Грохот металла обычно действует на меня успокаивающе, но сейчас сама мысль о том, чтобы общаться, изматывает. Я унаследовал от отца нескольких постоянных клиентов, с которыми легко работать. Остальные в городе знают меня по репутации и готовы ждать меня, пока я записываю всякую хрень. Я ненавижу использовать эти приложения для преобразования текста в голос, которые сейчас есть. Я пользуюсь ими, если мне необходимо позвонить, но в остальных случаях люди могут просто смириться и прочитать то, что я напечатаю. Со мной и так обращаются как с уродом, без роботозвука диктующего мои мысли комнате. Изо дня в день быть немым не сильно ограничивающая увечность, какой её выставляют люди. По крайней мере, для меня это не так. Тем более, что это препятствует пустой болтовне, а я, блядь, ненавижу пустую болтовню. Если это не касается работы, я не хочу это слышать. Когда люди чувствуют себя неловко, разговаривая с тобой, особенно если они тебя немного боятся, они с большей вероятностью оставят тебя в покое. Именно этого я и хочу. Но мне нужны деньги, чтобы это место оставалось на плаву. Отец обеспечивал нам стабильную прибыль всю мою жизнь, и как только он умер, я начал вести нас к краху. Хрен его знает как. Я не менял ничего. Я начинаю думать, что он использовал чёрную магию. Но пока я не взломаю код, всё, что я могу делать, это брать любую возможную работу, которую кто-нибудь мне кидает. Если загробная жизнь существует, я надеюсь, отец оценит титанические усилия, которыми обернётся этот разговор, и всё это ради того, чтобы сохранить его мастерскую. Солнечный свет врывается внутрь, очерчивая фигуру человека, стоящего перед дверью, и на несколько секунд ослепляя меня. Я щурюсь, но в конце концов мои глаза привыкают, и фигура обретает чёткость. Это парамедик. Я не знаю, кого я ожидал увидеть, но это не его. И уж точно не с громадный, блядь, Мустанг, стоящий позади него, уродующий мою парковку. Это чугунка голубого цвета с белой гоночной полосой, и ржавчина разъедает её наполовину. Уже только взглянув на неё, я поражён, что он смог доехать на ней сюда. -Всё ещё жив? Он одаривает меня комбинацией полуулыбки и сияющих глаз, от которой девушки, наверное, спотыкаются, бегая за ним по пятам. Никто не должен быть настолько красивым в реальной жизни. Особенно в этих краях. В Поссум Холлоу нет кинозвёзд. Я фыркаю на него. То, что он появился здесь так скоро после того, как видел меня разваливающимся на части, заставляет чувствовать себя нервозным и уязвимым, и это бесит. Моему мозгу требуется секунда, чтобы напомнить мне, что он знает ASL. Я мог бы жестикулировать ему полными предложениями, но это кажется немного странным. В городе с населением менее 2000 человек, насколько я знаю, мой отец был единственным человеком, который понимал меня. Сайлас немного учил, потому что он милый парень, но у меня не было настоящего разговора уже больше года. Это должно волновать. Вместо этого мысль об этом кажется странным нарушением памяти об отце. Он бы первым сказал мне, что это глупо, но я не могу отвязаться от этой мысли, её тяжесть удерживает мои руки прижатыми к бокам. Однако парамедик кажется невозмутимым из-за отсутствия коммуникации. Вместо этого он проходится мимо меня, входя в мастерскую с тем очарованием и уверенностью, которые даются, потому что ты прекрасен и выиграл в жизненной лотерее привилегий. Он секунду оглядывается, принимая к сведению жалкое количество уборки, которое мне удалось сделать за сегодня. И он выглядит так, будто поспал, с тех пор как я видел его утром. Синяя полиэстеровая униформа была заменена на выстиранные до мягкости джинсы и поношенную белую футболку. И ему каким-то образом удаётся заставить её выглядеть дорогой, хотя она уже прилипла к нему от пота из-за жары под конец дня. Белый цвет рубашки почему-то делает его кожу более загорелой. Почти золотистой, как у серфера или у любого австралийского актёра. Его густые тёмные волосы немного пушатся на макушке, словно они высохли на воздухе по дороге сюда. Поднимая одну руку, чтобы провести пальцами по волосам, я вижу потускневшую, нечёткую татуировку, выглядывающую из-под его рукава и обвивающую бицепс. -Как ты себя чувствуешь? Он продолжает вести себя беспечно, но я вижу, как он изучает меня. Ах. Вот почему он здесь. Бьюсь об заклад, это Сайлас его послал. -Мне не нужна нянька, - я жестикулирую ему. Его лёгкая уверенность раздражает меня достаточно, чтобы пройти мимо всех этих сомнений по поводу жестов с кем-то, кто не является отцом. По крайней мере, ради того, чтобы выпроводить его из мастерской и к чёрту. Он поднимает руки. Полуулыбка остаётся, но его взгляд так же анализирует, как и всегда. Я чувствую, что мной играют, и раздражение проносится по м внутренностям, сжимая их. -Я здесь только потому, что мне нужен хороший механик, - говорит он. Он указывает на зверюгу, стоящую на моём участке, и продолжает трепаться, хотя я даже не делаю вид, что слушаю. Я уже повернулся назад, чтобы продолжить уборку. - У меня были грандиозные намерения научиться реставрировать машины, когда я переехал сюда. Я полагал, я собираю людей. С машинами так же, верно? Оказывается, всё совсем по-другому. Мне нужен тот, кто знает, что делает, чтобы мне не приходилось ломаться еженедельно. -Я занят. Кроме того, это тупая, блядь, машина, чтобы владеть ей в сельской местности, - жестикулирую я. Он драматично ахает, прижимая одну руку к груди, как дама в исторической драме, сжимающая свои жемчуга, я ощетиниваюсь, потому что понимаю, он смеётся надо мной. - Как ты смеешь? Она классика. Она просто немного с недостатками, потому что у меня нет возможности поработать над ней. Но после этого утра я подумал, что мой новый лучший друг идеальный  человек, чтобы помочь мне. Я подлатал твое милое личико, ты починишь мою милую машину. Это фундамент дружбы на всю жизнь. Поднимаясь, я устремляю на него взгляд, от которого люди обычно съёживаются. Он, конечно, продолжает строить мне сияющие глазки, как мудак. Я кладу лом, который держу, чтобы дать этой глупости достойный ответ. Я не знаю, его ли самодовольное выражение лица или его странный акцент заставляют казаться слишком хитрым для его же блага, но пора пресечь это в зародыше. Что бы он ни думал, что может получить от меня, этого не случится. -Твоя машина, блядь, уродливая. Как и моё лицо. Ты не спас меня ни от хуя, и мы не… - я делаю паузу, потому что не знаю, есть ли жест для «лучший друг», и чувствую себя идиотом, выговаривая это по буквам, - …друзья. -Цыц-цыц-цыц. Нельзя так разговаривать с лучшим другом, - говорит он. Его улыбка становится ещё шире и ещё более самодовольной, с порочным блеском в глазах. Всё, что я могу сделать, это не зарычать на него, и то, что это, забавляет его, заставляет чувствовать себя невменяемым. Этот человек сводит с ума. -Я понял. Ты дикая собака из свалки, которой не нужен человеческий контакт. Считай меня должным образом запуганным, Куджо [прим: Cujo — имя бешеной собаки-убийцы из одноимённого романа Стивена Кинга], - говорит он, вскидывая руки, но не выглядя ни капли запуганным. Он подходит ко мне ближе, его уверенность ни на секунду не колеблется. Он подходит ближе, чем большинство людей в этом городе подходили, и продолжает идти. Когда мы оказываемся близко, что наша грудь почти соприкасается, я пытаюсь не выходить из себя. Эмоция, скребущаяся в затылке моего мозга, умоляющая быть выпущенной, это не гнев. Я не совсем уверен, что это, но она сильна и стихийна, он высекает что-то злобное во мне. Он почти такого же роста, как и я, что тоже случается не очень часто. Я могу разглядеть каждую деталь его лица, от зелёного цвета его глаз до выемки, похожей на то, что он ломал нос. Его кожа гладкая и загорелая, но с щетиной, я знаю, что на ощупь она будет грубой. И хотя он гораздо стройнее меня, он излучает это впечатление размера, и силы. Как будто он заполняет всё пространство вокруг меня своей уверенностью. Это выводит меня из равновесия. Наклоняясь, он не отрывает от меня взгляд, намеренно тянется и вдавливает связку ключей мне в грудь. Моя рука инстинктивно поднимается, чтобы схватить их, и я ругаю себя, потому что уже слишком поздно отказываться. Клянусь, на секунду мне показалось, что он принюхивается к воздуху вокруг меня. Как дикое животное и его загнанная в угол добыча. Его глаза скользят вверх и вниз по моему телу один раз, но он не ищет. Только смотрит. Это похоже на тот взгляд, который появляется у парней, когда они принимают мой размер как личное оскорбление для себя и тут же решают, что должны подраться со мной, иначе их мужественность под вопросом. Но не настолько агрессивно. Я не могу его определить. И у меня слишком сильно пульсирует голова, чтобы пытаться. -Я верю в тебя. Дай мне знать, когда будет готово. Его губы изгибаются на последнем слове, словно он смакует его. Он выходит, прохаживаясь, как в старом вестерне, поворачиваясь в последнюю минуту, чтобы крикнуть мне: -Меня, кстати, зовут Тристан. Тебе, наверное, стоит это знать, если мы будем друзьями. Я даже не уверен, как он ушёл. У него была попутка? К тому времени, как я вернул свой мозг обратно в голову от того, что это, блядь, вообще произошло, его уже не было. Первый раз в моей жизни я не знаю, флиртовал он со мной, издевался надо мной или пытался мной манипулировать. Или некая комбинация всех трёх вариантов. И не в первый раз за сегодня я желал, чтобы отец был здесь, чтобы я мог спросить его, что делать. Что бы Тристан ни хотел от меня, одна вещь должна быть ясна. Хищник здесь я, и никогда добыча.