68 ВИСКИ

Проверить Форда вчера немного сняло напряжение во мне, даже если он был излишне раздражён по этому поводу. Я чувствую, что это часть его общей ауры. Между его вечной хмуростью, внушительным телосложением и сплошными татуировками, которые покрывают большую часть кожи, которую я мог видеть, очевидно, что он культивирует намеренно колючую внешность. Это нормально. Я не боюсь нескольких шипов, если это означает сохранение его в живых. Как только о Сайласе позаботились в скорой, я наконец смог отогнать машину на станцию и выйти с работы. У меня свободны следующие три ночи, и всё, чего я хотел, это поспать шесть часов, проснуться, поесть, а затем снова спать до тех пор, пока я не увижу дневной свет. Завтрашний дневной свет. Вместо этого я ворочался, беспокоясь о том, что у Форда, блядь, кровоизлияние в мозг, и он медленно истекает насмерть на полу мастерской в одиночестве. Что-то о нём поселилось в моём мозгу и отказывалось оставлять меня в покое. Те сумасшедшие глаза хаски впились в меня крючьями. Я отказываюсь позволять, этому прекрасному виду безумия лишить жизни из-за одного метамфетаминщика. Вот почему я вытащил себя из постели после одного жалкого цикла быстрого сна и пошёл туда. Я почувствовал, что он возненавидит это, поэтому я использовал свою машину как предлог. И это не ложь. Моя машина - кусок дерьма, и я не работал над ней. Мой дом тоже кусок дерьма, и я тоже не работал над ним. Я начинаю подозревать, что я тут общий знаменатель-кусок-дерьма. Переезжая сюда, у меня были большие планы насчёт побега от проблем и жизнь простой жизнью. Я собирался убраться от всего. Я собирался соприкоснуться с землёй, в месте, которое находилось на другом конце света в зоне боевых действий. Возможно, эта идея родилась из-за волшебных грибов и интенсивного марафона шоу о ремонте домов. Моя демобилизация из армии была незапланированной и… внезапной. Я планировал переподписать контракт, как всегда. Последнее, чего я ожидал, это оказаться снова в Бостоне, ухаживая за матерью, которую я не видел годами и никогда больше не хотел видеть. Я был в плохом месте, идя по лезвию ножа между сыновней преданностью и собственным психическим здоровьем. Всё, чего я хотел, это вырваться из-под её власти во второй раз и оказаться как можно дальше от её влияния. Возможно, я зашёл слишком далеко в своём эскапизме. Как только я увидел, что ты можешь получить целый дом за какие-то 30 000 долларов, мои городские глаза загорелись. Я практически чувствовал запах хвои и ощущал мягкую землю под руками. Ничего, кроме покоя и природы, на мили в любом направлении, никого, кого я знал, и, что важно, блядь, никого, за кого я в ответе. Возможно, реальность не совсем оправдалась. Конечно, я в глуши. Конечно, я получил машину, требующую ремонта, и дом, требующий ремонта, за гроши. Но я всё ещё, блядь, парамедик, так что у меня нет времени и энергии, чтобы вкладывать их в починку этих чёртовых штук. Есть причина, по которой дом стоил 30 000 долларов, и не потому, что это ремонт для начинающих. Оказывается, есть разница между тем, чтобы быть «рукастым» и иметь реальные знания в строительстве. Плюс, даже если я говорю себе каждую неделю, что перестану брать сверхурочные, я не могу с собой ничего поделать. Если я обхожусь без дозы адреналина слишком долго, у меня начинается зуд. Я хотел тишины, но иногда здесь слишком тихо. Моё детство было громким. Армия была громкой. После этого было… Бостон с моей матерью был разрушительным для души, и громким. Поссум-Холлоу иногда кажется сплошным ничем. Я не осознавал, насколько полагался на наличие этого фонового шума вокруг меня, пока он внезапно не исчез. Он оставляет слишком много тишины для моего мозга, если я не заполню её какой-нибудь доброй старой кровью и кишками. Хотя, возможно, это моя вина. Не то чтобы я пустил корни. Я, в сущности, подружился с Кейдом, вопреки здравому смыслу. Комбинация того, насколько он похож на моего младшего брата в прошлом, и отчаянной нужды, которая есть у него в ком-то, в ком угодно, кто бы присматривал за ним, была как нападение на мою совесть. Я собирался сделать, помочь ему получить достойную работу. Я не планировал, что дружба закрепится, но он неутолим, когда дело доходит до привязывания к людям. Так вот. У меня есть один друг. Мои отношения с Сайласом можно считать в лучшем случае прохладным перемирием, потому что он думает, что я пытался саботировать его и Кейда, когда они только сошлись. Как будто указание на то, что они едва ли взрослые, эмоционально неграмотные из-за своего дерьмового детства и отягощённые калечащими здоровье психическими проблемами, каким-то образом делает меня мудаком. Блядь, возможно, я мудак. Не то чтобы моя чаша психического здоровья через край, и я работаю над этим на десять лет дольше, чем они. По крайней мере, у них есть кто-то, к кому можно прийти ночью домой. Я засовываю эти и все остальные мои мрачные мысли в свой ментальный сейф и сосредотачиваюсь на текущей задаче. Возможно, я не разобрался со многими вещами в своей жизни, но есть одна вещь, которую никто и никогда не сможет у меня отнять: я, блядь, отличный медик. И я люблю это. Взять дополнительную смену сегодня вечером было отличной идеей. Я уже чувствую, как эти грызущие, болезненные мысли отступают на задний план, прежде чем мы даже добираемся до нашего первого вызова за ночь. Как только я выпрыгиваю из машины скорой помощи, запах крови и пороха ударяет меня как кирпичная стена. Он едкий, сочетаясь с сиропной, клаустрофобной жарой ночи, в субстанцию, которая хочет пробиться вниз по моему горлу, пока я не задохнусь от неё. Это не комбинация запахов, которую я испытывал как переехал сюда. Самое близкое, что у меня было, это случайная катастрофа с фейерверками на Четвёртое июля. Это немедленно снимает остроту с неуравновешенной энергии, которая всегда бурлит прямо под поверхностью моей кожи. Ужасно признаться самому себе, что запах взрывов и смерти заставляет тебя чувствовать себя в мире. Но контроль над ситуацией всегда успокаивает меня, и каждый раз, когда я подхожу к месту происшествия, я получаю тёплый прилив эндорфинов от моего тела, говорящего мне, что это ситуация, в которой я был тысячу раз и буду тысячу раз снова. Какую бы ситуацию я ни собирался встретить, мой мозг - это картотека вариантов решения проблем. Всё, что мне нужно сделать, это проработать их один за другим, пока что-нибудь не сработает. Если люди умирают, у меня есть сила дать им лучший возможный шанс на выживание. Я не могу контролировать исход, но я на 100% контролирую качество ухода, которое получает каждый пациент. Всё остальное вне моего контроля. Такого рода последовательность всегда обнадёживает. Что имеет смысл для меня, но похоже на историю суперзлодея. На земле распростёрто одно тело, без сознания. Никакой крови, но это мало что значит. Только одна патрульная машина опередила нас, и два полицейских слишком заняты сдерживанием растущей толпы зевак из бара, чтобы обращать какое-либо внимание на человека, потенциально умирающего на этой парковке. Я двигаюсь к нему, это как переключатель и соединение в моём мозгу поставлены на правильную настройку. Моё тело движется как расплавленный металл, мышечная память и инстинкт, и я начинаю набор действий, которые делал так много раз, что они выгравированы в моей душе. Глубокое чувство спокойствия, которое я получаю только тогда, когда работаю с такой травмой, как эта, усаживается внутри меня, и громкость мира убавляется до низкого гула. Мой фельдшер и я делаем быструю оценку, а затем пристёгиваем пациента к доске. Поскольку это дополнительная смена, со мной нет Кейда, сука. Нам нужно двигаться быстро, и я не знаю этого парня, кроме то, что его зовут Мэзерс. Он новичок, и его глаза вылезают из орбит, как будто он никогда раньше не видел жертву огнестрельного ранения. Вероятно, и не видел. Случайные охотничьи несчастные случаи, ограбления, пошедшие не так, и домашнее насилие - это те виды насильственных смертей, которые мы видим. И они не так уж часты. Это выглядит как старомодная гангстерская казнь. -Это будет быстрая эвакуация, Мэзерс, - говорю я ему, пока мы пристёгиваем пациента, стараясь как можно меньше его толкать. - Скажи мне, почему. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, перегруженным выражением, что и раньше. Его рот открыт, как будто он не ожидал, что его будут опрашивать во время работы, даже если это основа медицинского образования, но, по крайней мере, он успевает. К тому времени, как мы пристегнули пациента и поместили его в заднюю часть машины скорой помощи, он так ничего и не придумал, так что я положил конец его мучениям. -Потому что это насильственное нападение, и у них никого под стражей. Нам нужно очистить место как можно быстрее для безопасности всех. Теперь мы можем оценивать. Он с трудом сглатывает и кивает. -Хорошо. У него достаточно духа, чтобы делать свою работу, и он вставляет пациенту ротовой воздуховод, чтобы начать вручную подавать кислород. Тем временем я двигаюсь вокруг него, как осьминог, срезая с человека одежду, чтобы оценить его раны, хватая припасы, чтобы ввести в него жидкости. -Его становится трудно вентилировать, Тристан, - говорит парень, выглядя смущённым. -Блядь, - говорю я, как только хорошо разглядываю его грудь. Положив руку на сторону его груди, я почувствовал, что она похожа на тугой воздушный шар. В сочетании с зияющей раной на груди и тем фактом, что я едва мог нащупать пульс на его шее, это означит только одно. Рана позволяет его груди наполняться воздухом, который сжимает его лёгкие и делает невозможным дыхание. Глаза Мэзерса снова широко раскрываются, когда я достаю иглу 3 дюйма, 14-го калибра и готовлюсь воткнуть её в грудь мужчины, чтобы выпустить захваченный воздух. Это только начало. Я отключаю мозг. Как всегда, в течение следующих тридцати минут всё в мире кажется имеющим совершенный смысл.

***

Пока мы выгружаем пациента из машины скорой помощи, я вижу, что его ждёт травматологическая команда под бдительным взором моей самой любимой старшей медсестры приёмного покоя. -О, чёрт, нет! - говорит Ребекка, как только видит меня. Один презрительный взгляд сверху вниз позволяет ей принять к сведению кровь, покрывающую моё лицо и рубашку, а также улыбку, подпитанную адреналином. Она вскидывает руки в воздух, пока Мэзерс и я вполоборота бежим с каталкой к куче врачей и медсестёр, ждущих, чтобы взять его. -Что ты сделал? -О, чёрт, да! - я запыхался, но на таком подъёме. Пока травматологическая команда забирает каталку и направляется внутрь приёмного покоя, я двигаюсь с ними, чтобы отдать отчёт. Я выпаливаю его жизненные показатели на месте происшествия, описываю местоположения и характер его травм и какую работу я проделал над ним по дороге сюда. - и после двух литров быстро влитого физраствора и взятия под контроль кровотечения, его давление 108/76, сатурация поднялась до 96%, пульс 112, он стал реагировать на свет и звук и смог двигать всеми четырьмя конечностями. Как только я заканчиваю, травматолог кивает, что услышала, и уносится прочь, чтобы приступить к работе. Моя часть сделана, кроме бумажной работы, так что я остаюсь стоять в коридоре, грудь тяжело вздымается, я ловлю дыхание, но не в состоянии стереть дикую улыбку с лица. Ребекка что-то вбивает в свой iPad, пока её команда делает своё дело. Ей каким-то образом удаётся писать и смотреть на меня так, как будто я отребье на подошве её обуви, в одно и то же время. Она особенная в этом. Поэтому она мне нравится. -Ты слышала это? Четыре, блядь, дыры в его груди, одна в бедре, две игольные декомпрессии по дороге сюда, и теперь его SPO2 96%. 96%! У него сейчас больше кислорода в крови, чем у меня, - я задыхаюсь. -И более нормальный, блядь, сердечный ритм, тоже. Я бью кулаком прямо там, в коридоре, потому что ничто не чувствуется лучше, чем вытащить кого-то из пасти смерти и вырвать его обратно. Это, по-видимому, последняя капля для Ребекки, потому что она тащит меня глубже в пост медсестёр, где пациентам не увидеть меня. -Да, но ты выглядишь как Кэрри на выпускном балу. Ты потёрся лицом о его открытую рану на груди, прежде чем наложить на неё повязку? Я пожимаю плечами. -У него был кровоточащий сосуд. Я его в конце концов достал. Напугал, блядь, до смерти парня. Я фыркаю, оглядываясь в поисках моего напарника и находя его прислонившимся к стене, делающим глубокие вдохи и выглядящим позеленевшим. Ребекка щурится. -Это не твой обычный мини-я, не так ли? -Неа, я на подработке сегодня. Я бы продолжал говорить, но она материализовала пару перчаток из одного из её двенадцати разных карманов, а также пачку влажных салфеток, и скребёт с моего лица то шоу ужасов, которое на нём запечаталось. К чёрту бойскаутов. Медсёстры - это те, кто всегда, блядь, готов. Несколько минут, пока она работает, стоит тишина, и я позволяю своему сердечному ритму опуститься до более подходящей зоны. В её глазах стальной взгляд, она продолжает рассматривать меня, и дискомфорт начинает откалывать куски от моего ликования. -Что? Ребекка фыркает. -Ничего. Я подумывала прочесть тебе лекцию о заботе о себе, но я знаю, что вы все кучка, блядь, адреналиновых наркоманов, это как ругать комнатное растение. Я сберегу своё дыхание. -Оу, приятель, не поступай со мной так, - мурлыкаю я. - Я думал, мы сблизились из-за нашего взаимного тёмного прошлого. Взгляд презрения, который она бросает на меня, следует разлить по бутылкам и продавать как химическое оружие. Он настолько мощный. -Я переехала сюда, потому что устала от бандитского насилия и латания жертв огнестрельных ранений, я решила, что иметь дело с тихим, коварным мелкогородским расизмом меньшее из двух зол. Сент-Луис, если ты спросишь меня, в одной расовой вспышке от открытой войны. Я понятия не имею, почему ты переехал сюда. Кроме как приносить мне, блядь, жертв огнестрельных ранений, по-видимому. Она вздыхает, наконец отпуская моё лицо, как будто она сделала всё, что могла. Её руки упираются в бёдра, напряжённость оседает над разговором. Мой адреналиновый подъём официально закончился, и опустошение заменяет его. -Да, это было… - я не уверен, что сказать. -Я никогда не видел ничего подобного здесь. Может, стрельба с машины? Тот, кто подстрелил парня, хотел его мёртвым. Это очевидно. Надеюсь, это единичный случай, а не начало волны преступности, или тебе и мне придётся переехать в ещё меньший городок для спокойствия и тишины, если мы сможем найти такой. Ребекка ничего не говорит. Ей и не нужно. Сквозь неё проходит напряжение, и я понимаю это. Я не знаю деталей её прошлого, но с того дня, как мы встретились, между нами родство. Она переехала сюда из города с самым высоким уровнем убийств, и у неё уникальный вид истощения, который приходит, когда видишь больше смерти и разрушений, чем твоя медсестра приёмного покоя за ночь. Что действительно о многом говорит. Потускневшие татуировки ползут по её рукам, шее и краям линии волос. Между косметикой, естественным тёмным тоном её кожи и стратегическим способом, которым она укладывает свои тяжёлые брейды, ты не можешь разобрать, что они из себя представляют. Но это ещё одна маленькая вещь, которая указывает на сложное прошлое. Технически, они являются нарушением больничной политики, но медсестёр с её набором навыков и опытом трудно найти здесь, так что больничное руководство, очевидно, решило закрыть на это глаза. В конце концов, она несколько раз моргает, как будто возвращает своё внимание обратно от того воспоминания, которое ненадолго захватило её. Тёплые, рыжевато-карие глаза оглядывают меня ещё раз, она вздыхает. -Тебе следует поспать, Тристан. И принять душ. Не позволяй себе быть втянутым во всё это. Может, неделю без подработки? Поесть горячую еду. Сходить на свидание. Ты должен жить жизнью, так что иди живи её. Её слова мягки, но в них побеждённый тон, который заставляет меня думать, что она говорит так же много с собой, как и со мной. -Оу, Ребекка, я не знал, что ты заботишься. Моя улыбка слабая, истощение проникает в кости. И тот факт, что она искренне заботится, заставляет я чувствовать себя горячим и зудящим по всему телу, я не хочу смотреть на это слишком пристально. -Очевидно, тебя вообще никогда не опекали. Тебя вырастили волки, иначе у тебя был бы смысл не шататься, покрытым кровью, и не бить кулаком перед больными людьми. А теперь пошёл. Иди домой. Убирайся из моего приёмного покоя, прежде чем ты вытащишь ещё жертв огнестрельных ранений из своей задницы. Я фыркаю. -Извращённо. Однажды я пойму, флиртуешь ты со мной или нет. Ребекка поворачивает меня, пока я говорю, и толкает моё свинцовое тело к выходу. -Нет. Обещаю. А теперь иди домой. Её тон не оставляет места для споров. Я только шучу, и она знает это. Между нами никогда не было флирта. Чёрт, может, ей нравятся только женщины. Или парни, которые не мудаки. Но мне нравится дразнить её, и она, кажется, не возражает. Мой разум переворачивает мысль, и я понимаю, что она права. Мне действительно нужно поспать. Парень тих, пока мы ковыляем обратно к машине скорой помощи и начинаем долгую поездку обратно на станцию, чтобы завершить ночь. Я знаю, что сегодняшняя ночь давит на него. Это много, особенно для, не привыкшего видеть этот вид сырого, животного насилия, который обычно концентрируется в больших городах. Это неофициальная часть моей работы - сказать ему сейчас несколько слов мудрости, но, откровенно говоря, я истощён. Я не могу придумать ничего, чтобы сказать. Я мог бы сказать, что становится легче, это частично правда. Так и есть. Но только потому, что ты становишься лучше в разложении по полочкам и онемении к эмоциональным эффектам этого. Или ты развиваешь более нездоровые отношения с травмой всего этого, пока что-то в твоей жизни в конце концов не взрывается. Или ты так выгораешь, что тебе уже искренне плевать, кто жив, а кто мёртв. Для некоторых людей это комбинация всех трёх. Я никогда не был так оптимистичен насчёт того, что ждёт меня оставшуюся жизнь, но я могу надеяться, что этого никогда не случится. Я хорош в разложении по полочкам. Виню моё странное детство. Но, надеюсь, этого достаточно, чтобы держать выгорание под контролем. Потому что эта работа и ликование, как сегодняшняя победа, это почти всё, что у меня осталось. По какой-то непостижимой извилине мозговой логики, размышления о бездонности моей пустой жизни обращают мысли к Форду. Мы взаимодействовали всего дважды, но я чувствую некую связь с ним. Я узнаю изоляцию, когда вижу её, и не часто я нахожу человека, кто посвятил ей энергии больше, чем я. И я хочу узнать больше, почему он удалил себя из мира. Много раз, когда я выбирал изоляцию, потому что так легче, и он кое-что знает об этом. Я не знаю этого человека. Не то чтобы это моё, чёрт возьми, дело. Очевидно, какая-то глубокая, первобытная часть моего мозга решила сделать это моим делом. Вероятно, та же часть мозга, которая решила, что лучший способ отвлечь его от злости на меня за проверку его состояния - это флиртовать так сильно, как это вообще возможно. Что удивило меня больше, чем удивило его. Я не стыжусь того, что мне нравятся парни. В этом нет ничего плохого, и я не собираюсь лгать об этом, если только не будет вовлечена настоящая опасность. Но я перешёл из компании крутых парней из Саут-Бостона в Армию, а затем в глухую, блядь сельскую местность Америки. Конечно, быть квиром в любой из этих ситуаций не потенциальный смертный приговор, как это было раньше, но это не делает твою жизнь ни капли легче. Я поступил на службу через шесть месяцев после отмены политики «Не спрашивай, не говори». Только потому, что нас официально терпели, не означало, что нас встречали с распростёртыми объятиями. Я с юных лет усвоил, что твоя жизнь становится намного проще, если ты держишь определённые вещи при себе. Особенно выглядеть и вести себя как стереотипный мачо-джок удобно. Полагаю, мне повезло в этом смысле. Я всегда воспринимался окружающими как гетеро. Всегда. Ничто никогда не вынуждало меня выйти из чулана, и я никогда не был в ситуации, когда попытка сделать это улучшила бы качество моей жизни. Спустя некоторое время молчание об этом становится второй натурой. Вот почему флиртовать с мужиком-зверем, сумасшедшим механиком средь бела дня было чертовски несвойственно мне. Я думаю, что Сайлас не стал бы работать для мудака, но всё ещё много парней, которые проводят свою черту «толерантности» на песке. Флирт с ним не должен был стать моей первой линией обороны. Но вот я там, похлопывал своими грёбаными ресницами перед ним и разваливался на мебели, как кошка в течке, в то время как он продолжал пялиться на меня так, что я предполагаю, является его настройкой по умолчанию. Я не уверен, что именно в нём меня зацепило. Он явно своего рода мудак. Он также не делал секрета, что я ему не нравлюсь и не хочет быть моим другом. Но по какой-то причине, в которой я также виню своё ёбнутое детство, мой мозг взял всю эту колючесть и открытую враждебность и решил, что именно это, это то, чего мы хотим. Мое половое влечение резко пошло на спад за последние несколько лет. Я надеялся, что уехать из дома, от мамы и всего багажа стане свежим началом. Так и вышло. Но та часть меня так и не восстановилась, как я надеялся. Я чуть не рассмеялся с презрением, когда Ребекка пару минут назад сказала мне пойти на свидание. Я держал себя слишком занятым, чтобы размышлять на эту тему. Особенно потому, что у меня аллергия на самоанализ, за исключением этой долгой, депрессивной поездки обратно на станцию. Я говорил себе, что это стресс, и что всё наладится, когда я встречу подходящую девушку. Я предполагал, что это будет девушка. Меня всегда больше тянуло к женщинам, даже если я не разборчив в том, что у тебя в штанах. И когда я всё же сближаюсь с парнями, они, как правило, более женственные, типа «твинков». Я не целомудрен. У меня просто нет такого же влечения, как раньше. Но моё тело решило послать нахуй подходящую девушку и быть втянутым человеком, кто является самым далёким от женственности. Как будто моё подсознание говорит большое «пошёл нахуй» всему, что я когда-либо думал, что хочу в жизни, в то время как Форд говорит мне большое «пошёл нахуй» в лицо. В любом случае, я в жопе.