68 ВИСКИ

-Мне так жаль, малыш, - говорит мама, притягивая меня к себе и прижимая к груди. Обычно я сказал бы ей, что я слишком взрослый для таких объятий. Мне восемь лет. Я уже не маленький ребёнок. Но сопли и слёзы смешиваются с кровью, стекающей по моему лицу, и больно дышать, потому что я так сильно плачу. Прямо сейчас я чувствую себя маленьким ребёнком. И мама тоже плачет, так что если она хочет держать меня, то может. Я сжимаю кулаки в её рубашке, пытаясь не запачкать её кровью, хотя она уже испорчена. Мы сидим на кухонном полу долгое время, как пара ревущих младенцев. Она мягкая и пахнет как дом, даже под металлическим запахом крови. Она снова и снова проводит рукой по моим волосам, укачивает и успокаивает меня. Один из её глаз почти заплыл, но её разбитая губа уже перестала кровоточить, и на подбородке засохшая кровь. Наконец, она отодвигается, чтобы посмотреть на моё лицо. Её глаза снова становятся блестящими от слёз, но она сдерживает их. -Мне так жаль, Форд. Я никогда не думала, что он сделает что-то подобное. Он был так хорош с нами, а потом у него была тяжёлая неделя, когда всё на работе у него шло наперекосяк. Я решила, что ему можно иногда быть в плохом настроении, прямо как любому другому. Ни за миллион лет я бы не подумала, что он тот тип человека, который ударит меня. - Её взгляд заволакивается, она смотрит мимо меня, или сквозь меня. - Никогда не думала, что я человек, который позволит себя ударить. Она качает головой, будто может стряхнуть эту мысль из своей головы. Я хочу протянуть руку и прикоснуться к её лицу, но оно такое опухшее, что я не хочу причинять ей боль. -Никогда снова, Форд, - говорит она, глядя мне в глаза. - Никто, кто причиняет тебе боль, не имеет права оставаться в твоей жизни, независимо от того, какие оправдания или обещания они дают. Понял? Тот мужчина ушёл, и он никогда не вернётся. Я никогда не позволю ему снова причинить тебе боль. Я киваю. Я хочу сказать ей, как мне жаль, что я вообще рассердил Томми. Я знаю, она говорит, что это его вина, но чувствуется, что я тот, кто сводил его с ума. Он всегда говорит, что я слишком громкий, или стою на пути, или то, как она относится ко мне, делает меня мягким, как девочка. Он мне никогда не нравился. Но я тоже никогда не думал, что он ударит меня. Затем сегодня я вышел из себя и сказал ему, что я не обязан делать ничего, потому что это мой дом, а не его, и его глаза потемнели. Его кулак, ударивший меня по лицу, ощущался как хлопок петарды. Как только я оказался на полу, он снял свой ремень и ударил меня ещё несколько раз им, выкрикивая что-то о том, чтобы научить меня хорошим манерам. Я бы хотел, чтобы я быть храбрым, как мама. Но это так больно, и я не знал, что делать. Когда мама пришла домой и увидела волдыри на моих руках, она тоже начала кричать. Это только разозлило его ещё больше. Теперь он ушёл, но мы всё ещё плачем на полу, как младенцы, и мне больше не нравится, каким ощущается мир. Всё вокруг нас кажется неправильным, как-то. -Прости, Мама, – говорю я, всё ещё всхлипывая сквозь слёзы. Время, кажется, растягивается и искажается, наслаиваясь снова и снова, я проживаю ту же сцену снова и снова. Мой детский мозг сталкивается с моим взрослым мозгом. Мы оба наблюдаем, как момент повторяется, как это часто бывает, пока моё сознание дрейфует близко к поверхности, и я осознаю, что мне снится сон. Сновидение. Воспоминание. Всё смешано вместе. В любом случае, это не реально. Я просыпаюсь с вздохом. Моё горло чувствуется сухим. Слишком тугим, будто воздух не проходит, грудь горит от усилий всасывать кислород в тело. Я ненавижу это начальное чувство паники, прежде чем я смогу напомнить мозгу и телу, где и когда я нахожусь. Кожу покалывает, как будто под ней ползают муравьи. Тело чувствуется одновременно слишком лёгким и слишком тяжёлым, и всё, что я могу сделать, это сидеть, наполовину проснувшийся, втягивая один задыхающийся вздох за другим, я оглядываюсь и фиксируюсь на всех деталях, которые говорят мне, что это моя комната. Вдох на четыре. Задержать на четыре. Выдох на четыре. Я сжимаю кулаки ритмично, почти болезненно туго, в такт дыханию. Разрозненные куски сна становятся на соответствующие места хранения, я фокусируюсь на здесь и сейчас. Вот стул, который я сломал единственный раз, когда пытался заняться сексом в этом доме, перед тем как папа вернулся домой, и нам пришлось выскакивать из окна, чтобы не быть пойманными. За тот единственный час моей жизни, когда я чувствовал себя «нормальным» подростком, что бы это ни значило. Вокруг меня обёрнуты простыни, грубые от чрезмерной стирки. Я не хочу избавляться от них, потому что папа купил их для меня почти десятилетие назад, и потерять их как ещё одно напоминание, что его нет. Он провёл слишком много ночей, сидя на краю моей кровати на этих дерьмовых простынях, пытаясь понять, как разговаривать с избитым ребёнком, который забрёл в его жизнь. Комната пахнет старым деревом, и искусственным цитрусовым ароматом промышленного мыла, которое я использую каждый день, чтобы счищать моторное масло с рук. Снаружи я слышу цикад, и отдалённый звук койотов, дерущихся на свалке. Это заставляет меня ненадолго задуматься, чтобы спуститься вниз и прогнать их. Может быть, прогнать кошмар, позанимавшись некоторое время. Но мысль об этом истощает меня прямо сейчас. Важно что, этого не было, когда мне было восемь. В конечном счёте, тело осознаёт и развязывается, страх вытекает из меня, как яд из раны. Его заменяет грусть, это не ново, но её игнорировать намного легче, чем слепую панику. Я хватаю свой телефон, чтобы проверить время. 3:12 ночи, не идеально. Мне нужно вставать через два часа, и возвращение ко сну бессмысленно. Но я также замечаю, что у меня есть вереница текстовых сообщений с неизвестного номера. Т: Эй, это Тристан. Знаешь, твой новый лучший друг. Я взял твой номер у Кейда. Я хочу проверить мою гордость и радость и посмотреть, как у неё дела в автомобильной тюрьме. Автомобильной больнице? Так больше подходит. Автомобильная больница. Когда, ты думаешь, её можно будет выписать к её блестящей новой жизни функциональности? Я не знаю, смеяться мне или закатывать глаза от этого потока мыслей, которым он за бомбил меня ночью. Может, он был пьян. Я очень кратко рассматриваю возможность быть вежливым и подождать до утра, чтобы ответить ему, но, чёрт возьми. Мне сейчас нечего делать. Если его пьяная задница слишком глупа, чтобы забыть поставить телефон на беззвучный режим, он заслуживает того, чтобы его разбудили. Я: Твоя машина – это горячее месиво, катастроф]. Прямо как это сообщение. Мне понадобится как минимум неделя и две, если ты хочешь, чтобы она была надёжной. Но если ты хочешь моего совета, тебе следует избавиться от неё и взять что-то, что хотя бы близко подходит для езды по сельской местности. Я уже собираюсь положить телефон, когда вижу, как на экране появляются три точки. Хм, может, я действительно разбудил его. Т: Лучший друг! Ты не забыл меня. Я уже начал волноваться. Я:Я спал, как нормальный человек. Как и тебе следовало бы. Т:Не, у меня ночные смены. Медицина никогда не спит, и всё такое. У меня только одна ночь выходной между сменами, так что нет смысла пытаться переключить график. Т:Я могу лежать в постели, есть чиз-итсы и смотреть документалки об убийствах в 3 часа ночи так же легко, как и в любое другое время. Я понятия не имею, как я должен на это реагировать. Прежде чем я успеваю что-либо придумать, он отправляет картинку. Там темно, единственный свет исходит от телевизора, но достаточно ясно, чтобы я мог разглядеть его мускулистый торс без рубашки, развалившийся в неопрятной куче простыней, с коробкой чиз-итсов, покоящейся ниже его подбородка. Это должно отталкивать. Но что-то в его беззастенчивой манере заставляет меня смеяться, вопреки себе. Последние затянувшиеся щупальца моего кошмара развеиваются ещё до того, как я осознаю, что происходит, и я обнаруживаю, что улыбаюсь фотографии какого-то странного, навязчивого парня посреди ночи без всякой причины. Возвращая свою недовольную гримасу на место, даже если никто не видит меня, я печатаю свой ответ. Я: Видишь? Каков хозяин, такова и машина. Месиво. Т: Ты довольно дерзкий для собаки со свалки. Мне это в тебе нравится, Куджо. Держишь меня в тонусе. Я: И всё же ты здесь, всё ещё раздражаешь меня. Тебе, очевидно, это нравится. Т: Чистое дело. *эмодзи с подмигивающим лицом* Теперь это действительно заставляет меня фыркнуть от смеха. «Чистое дело» [ прим: True business – сленг ASL, «правда», «точно», «согласен»] – это сленг на американском языке жестов, и видеть его напечатанным словами странно, но имеет смысл. Это напоминает мне, что, каким бы раздражающим Тристан ни был, во многих отношениях, по крайней мере, здесь есть человек, с которым я могу поговорить. Если я захочу. Не то чтобы я захотел, потому что люди – худшие. Но приятно иметь такую опцию. Я: Если ты на 100% уверен, что не хочешь сдать ржавое ведро на металлолом, я починю её для тебя. Ты можешь забрать её в среду. Принеси чек или кредитную карту. Я не принимаю мешки мелочи, к твоему сведению, а ты вроде как производишь такое впечатление. Т: Оу, видишь? Ты уже становишься ко мне теплее. Заботишься обо мне. Кто знал, что ты будешь намного добрее по телефону? Я: Может быть, это то, что происходит, когда людям не приходится смотреть на твое самодовольное лицо. Т: Мне говорили, что на моё лицо приятно смотреть. Я: Я уверен, что тебе говорили. Т: Это КОМПЛИМЕНТ? *гифка с женщиной, обмахивающей себя веером* Я: Зависит от того, насколько хорошо ты понимаешь сарказм. Т: Вот оно. Это наша милая встреча. Я чувствую себя Сандрой Баллок прямо сейчас. Или одной из собак, которые едят спагетти. За исключением того, что я меньше похож на леди и больше на уличную кошку. Влюблённые, которым не суждено быть вместе, очевидно. Я: Я не думал, что медикам разрешено быть под кайфом в свои выходные. Т: Не разрешено. Это моя неудачная, не приукрашенная личность. Но не притворяйся, что не находишь это очаровательным. Я почти чувствую, как ты млеешь от обожания сквозь телефон. Я: Ты хочешь, чтобы я работал над машиной или нет? Т:Тебе никогда не надоедает показывать миру холодное плечо и игнорировать? Т: Не волнуйся, я тебя сломлю. Я неотразим, когда решаю. Т: 2 штуки. Да или нет. Т:Есть ли шанс, что я могу заплатить тебе сексуальными услугами? Я: Уморительно. Т: Не волнуйся, Куджо. Я принесу деньги. Я бы никогда не кинул своего лучшего друга. Я не могу придумать, что ответить. Раздражение колет меня, и это усугубляется тем фактом, что он заставил меня смеяться больше одного раза во время этого разговора. Очевидно, Тристан – это заноза. Та, что извивается под твоей кожей и сидит там, пока не занесёт инфекцию, и ты в конечном счёте не останешься без всей руки. Швырнув телефон на прикроватный столик, я ложусь обратно. К чёрту. Но я могу позволить себе отказаться от работы. На обеденном столе лежит стопка счетов, которая говорит мне, что я должен мириться с выходками Тристана, хочу я того или нет. Мне просто нужно продолжать идти, пока я не пойму, как папа сохранял это место прибыльным так долго, без усилий. Я доберусь туда, и тогда я могу быть разборчивым с работами, как захочу. Всё вернётся в норму, и мне никогда больше не придётся разговаривать с Тристаном.