68 ВИСКИ

Когда просыпаюсь, я понятия не имею, где нахожусь или который час. Или кто я, в некотором роде. Это не является для меня новым опытом, но то, как моё тело кричит на меня болями и ломотой, а желудок бурлит в знак протеста, заставляет меня думать, что я, вероятно, становлюсь слишком стар для этого. Достоинство никогда не было моей сильной стороной. Мама всегда учила меня, что думать, будто ты слишком хорош для чего-либо, отличный способ лишить себя возможностей. Когда Кэтлин О’Брайен говорит «возможности», конечно же, на самом деле она имеет в виду «преступления»; но в более широком смысле, думаю, её точка зрения всё ещё выдерживает критику. Свет, проникающий сквозь жалюзи, розоватого оттенка и холодный, что мой мозг работника сменного графика автоматически фиксирует как рассвет. Мои умные часы, очевидно, давно мертвы, так что я определяю время по инстинкту. В комнате сохраняется остаточное утреннее тепло. Как будто так много тепла было впитано землёй вчера, а затем медленно высвобождено за ночь, что оно ещё не успело полностью рассеяться, чтобы весь цикл начался снова. Всё тело покрыто липким потом. Не очищающим потом от хорошей тренировки или ебли, а липким видом пота, который появляется от попыток организма очиститься от алкоголя и сна в одном полукоматозном положении слишком долго. Судя по запаху, который от меня исходит, я почти на 100% уверен, что вчера никто не согласился бы подойти близко, чтобы трахнуть меня, и я определённо не тренировался. Что возвращает меня к моему главному вопросу: где, блядь, я? В моём мозгу есть искажённые воспоминания о вчерашнем дне, но их зазубренные края лишь усугубляют пульсирующую головную боль, поэтому я заталкиваю их обратно в подсознание и решаю встать и удивиться. Дом, в котором я нахожусь, скромный, но вроде как уютный. Всё тут из тёмного дерева и мягких серых тканей, вроде того, что я представлял себе для своей «реновации», прежде чем понял, что я не знаю ни хрена о реновации. Я иду по коридору к лестнице, ведущей вниз, и слышу достаточно, чтобы подтвердить: я в доме не один. Двигаюсь бесшумно по чистой мышечной памяти. В незнакомом пространстве, не чувствуя себя на высоте, идея дать кому-то знать о моём приближении ухудшает мою тошноту, даже если я знаю, что я где-то нормальном и безопасном. И это не дом Кейда, а у меня не длинный список приятелей. Если только я действительно не нашёл перепихон без блядь, стандартов, я понятия не имею, кто бы захотел подобрать мою пьяную тушку с пола моей гостиной. Если только я не пошёл бродить? Это отрезвляющая мысль. Войдя на кухню, я сразу же обнаруживаю моего… спасителя? Что-то вроде того. Высокий, невероятно широкие плечи и скованность, которая кажется, впиталась у него намертво. Или, по крайней мере, она появляется, когда я рядом. Форд. Я должен был забрать машину вчера; понимаю обрушившейся волной вины. Упс. Добавлю это в мой процветающий список провалов. Соединить остальные точки не составляет труда, хотя это лишь усугубляет подкрадывающееся чувство стыда, которое нарастало с момента пробуждения. Люди не должны видеть меня, когда я погружаюсь в само сожаление. И почему-то именно Форда я хотел видеть меньше всего. Мой единственный вариант попытаться обратить это в шутку и надеяться, что Форд не разглядел мою маску и то, какой я ходячая, говорящая человеческая катастрофа. Я выгляжу как взрослый. Я говорю как взрослый. Но я упустил все жизненные опыты, которые были предназначены, чтобы построить из тебя настоящего взрослого. Вместо этого я просто собрание отличных жизненных анекдотов, завёрнутых в полиэстеровый комбинезон. Но никто не должен этого знать. -Я думал, ты цепной пёс, Куджо, а не сенбернар, - наконец говорю я, заставляя свой голос быть лёгким. Я ожидаю, что он дёрнется, большинство людей дёргаются, когда подкрадываюсь. Но вместо этого он просто медленно и спокойно поворачивается и окидывает меня взглядом с головы до ног, от чего я чувствую себя обнажённым, будто у него рентгеновское зрение. -Что? - он жестикулирует, его брови нахмурены. -Ну, знаешь, потому что сенбернары спасают людей? - Он вздыхает, словно существование этой шутки тяжкое бремя для его души, я в ответ немного ёжусь. - Ты знаешь, тебе позволено иметь чувство юмора. Это не умаляет того, насколько ты страшен для большинства людей, я уверен. -А тебе позволено шутить так, чтобы было на самом деле смешно, однако же вот мы где, - жестикулирует он, всё так же пронзая меня этим пристальным взглядом. -Ай. Ты только и делаешь, что ранишь меня, Куджо. Смерть от тысячи укусов пса. Это действительно наложит отпечаток на нашу любовную историю, когда ты наконец убьёшь меня своим быстрым умом. Флирт как способ выйти из неудобной ситуации был испытанным и верным методом. Особенно с мужчинами, потому что это заставляет их чувствовать себя неловко, и отстать от тебя, а в редких случаях, когда это им нравится, ты почти сразу же можешь превратить этот разговор в секс. Прямо сейчас любой из этих исходов был бы победой. Вместо этого Форд продолжает смотреть на меня так, будто все мои жалкие уловки ниже его. К счастью, мой желудок издаёт мучительно пустой звук и спасает меня от необходимости осознавать, к чему шёл этот разговор. -Есть ли у тебя какая-нибудь еда? - спрашиваю, притворяясь, что я уже не доставил ему неудобств. Я нахожусь в узком окне похмелья, когда мне нужно есть через тошноту. Если затяну на долго, болезнь вонзит в меня свои когти, всё, что я съем, немедленно будет вырвано. Но пока я вдыхаю немного углеводов в следующие пятнадцать минут, я в состоянии поглотить часть кислоты, бурлящей во мне, и пресечь это на корню. Форд кивает, взмахом головы указывая на холодильник. Он наблюдает, как я перемещаюсь по его пространству, с тщательно нейтральным выражением лица, что, блядь, раздражает, потому что чтение его настроения становится трудным. Он зол из-за вчерашнего? Или ему меня жаль? Я выберу злость вместо жалости, если придётся, но ни то, ни другое не идеально. Я открываю холодильник, и холодный воздух бьёт меня по лицу, как пощёчина. Это сбивает моё похмелье как минимум на полпроцента. Там есть большой контейнер Rubbermaid, который выглядит так, будто он полон спагетти, и моё тело практически закатывает внутреннюю истерику, требуя их. Мне требуется лишь немного покопаться, чтобы найти нужный ящик для вилки, затем я снимаю крышку, ногой закрываю дверцу холодильника и принимаюсь за еду. Комбинация соль-кислота-сахар-углеводы - это именно то, что мне нужно, и в итоге откидываюсь на стойку с практически оргазменным стоном. Форд смотрит на меня. Он мастер бесстрастных выражений, когда захочет, но на этот раз оно немного сверхбесстрастное. Как будто отсутствие выражения должно что-то сказать мне. -Не волнуйся, у меня нет букашек-заразашек, - говорю я, продолжая уплетать его еду прямо из контейнера. - Я буду счастлив облизать тебя в нескольких ключевых областях, если тебе потребуются дальнейшие доказательства. Он полностью игнорирует дешёвый флирт, как и все остальные разы, когда я пытался его вывести из себя. Тот факт, что он не признаёт мой флирт, злит меня больше, чем грубый отказ. Это не выглядит грубым, но всё же. Мы минуту смотрим друг на друга, прежде чем он начинает жестикулировать. -У меня есть другая еда, если ты хочешь что-то более… завтракоподобное, - он жестикулирует, наблюдая, как я впихиваю в себя холодные спагетти, с аурой лёгкого ужаса. -Пффф. Я стараюсь не разбрызгивать соус от спагетти, когда говорю. Я бы пытался сохранить немного достоинства, но я всё ещё бегу наперегонки с часами тошноты. -Капитализм уже разрушает наши жизни. Почему я должен позволить ему диктовать, в какое время дня мне можно есть вкусную пасту? -Капитализм? - он жестикулирует это слово по буквам, потому что если для этого слова есть жест, я определённо его не знаю, и он, возможно, тоже. Затем он поднимает одну бровь на меня. Это делает его безосновательно сексуальным. Возможно, из-за того, как всё остальное его гигантское, массивное тело остаётся полностью, глубинно неподвижным. Делаю глубокий вдох. У меня любовь-ненависть к этой речи, но он спросил, так что я физически неспособен удержаться от ответа. Мой рот отказывается быть в наморднике. -Всё, что мы считаем «нормальным» в том, как мы структурируем наш день, на самом деле искусственно. Когда произошла Промышленная революция, человеческий труд переместился с полей на фабрики, и нашим корпоративным повелителям пришлось придумать, как выжать из нас как можно больше. Итак, они создали новые стандартизированные рабочие часы и приёмы пищи, основанные на том, что нужно фабрике, вместо тех, что существовали целые эпохи и фактически эволюционировали вместе с нами с течением времени. Я взрослый, ёбаный мужик. Я маршировал, спал и ел именно так, как того хотело правительство США, большую часть десятилетия. Чтоб я провалился, если вырвался оттуда только для того, чтобы заставлять себя есть хлопья на завтрак, потому что у Старика Келлога был самый большой штопор в жопе в мире, и он думал, что хлопья удержат людей от мастурбации, чтобы они стали более продуктивными. Нахуй это. Я хочу спагетти. Форд выдыхает, и тишина затягивается на чуточку дольше, чем нужно, как это часто бывает после того, как я позволяю себе увлечься второстепенной темой. Я засовываю в рот ещё лапши, чтобы скоротать время. Наконец, он снова смотрит на меня и поднимает руки, чтобы жестикулировать. -Кто ты, чёрт возьми? Я не могу не ухмыльнуться с полным ртом еды. Надеюсь, это делает меня похожим на очень сексуальную бурундучиху. Когда большинство людей фиксируют, что я не совсем нормален, это побуждает их оставить меня в покое. Чему я большой поклонник. Но Форд выглядит заинтригованным. Он наклоняется, и выглядит так, будто хочет разгадать меня так же, как и я хочу докопаться до сути всех его причуд и недостатков. Хочет он это признавать или нет. Пожимаю плечами. -Вердикт ещё не вынесен. Но я твой новый лучший друг. Особенно учитывая, что ты так хорошо позаботился о детке и всё такое Форд вздыхает и пожимает плечами в ответ. Я его изматываю, я это чувствую. Скоро мы станем настоящими друзьями. И смогу выяснить, что, чёрт возьми, с ним не так, и положить конец моему странному увлечению им. Эта мысль делает меня счастливым, сдерживая прилив моей похмельной волны, я заканчиваю со спагетти в рекордное время. Но затем Форд ловит мой взгляд, и его выражение лица серьёзное. -Ты собираешься рассказать мне, что вчера произошло? Что ж, прощай моё хорошее настроение. Вся тьма, что вчера заполонила мой разум, с воем возвращается с удвоенной силой, и чувствую, будто впрыгнул в чужое тело, настолько резка перемена. -Вчера ничего не произошло, - рычу я. Форд бросает на меня насмешливый взгляд, он ни на минуту не верит в это, и это действует мне на нервы. Гнев вскипает во мне, заполняя мозг паром. Моё тело чувствует себя измотанным и высушенным, как шелуха. Я стал чем-то хрупким, что легко сломать, а еда тяжёлый шар в моём желудке. Я делаю шаг к нему. Не угрожающий, но наполняющий воздух агрессивной энергией, человеческим эквивалентом предупреждающего рычания. Это очень хорошо помогало в подобных ситуациях раньше, чтобы заставить людей, блядь, отступить, но Форд остаётся таким же не впечатлённым, как и всегда. Это небо и земля по сравнению с тем невменяемым, диким парнем, которого я впервые встретил в мастерской. Сейчас он кирпичная стена бесстрастности, и это бесит меня гораздо больше, чем драка. Тишина в доме ощущается так, будто она вырывает большие куски размером с Пакмана из моего мозга, пока мы уставились друг на друга. Неуместный флирт и неуместная агрессия моё единственное настоящее оружие. Как ещё, блядь, взаимодействовать с другими мужчинами? Если ебля и драка исключены, что остаётся? Я чувствую, если он продолжит просто спокойно сидеть и смотреть на меня, я в волоске от того, чтобы закатить настоящую истерику. На пустом месте. Ненавижу это чувство. Я не образец стабильности, но обычно способен контролировать и вести себя как разумное человеческое существо. Форд выбивает меня из колеи, и в хорошем, и в плохом смысле. Но сейчас это всё плохо. -Что? Почему ты уставился на меня, как горгулья? Спустя мгновение, Форд делает долгий выдох и смотрит на меня мягкими глазами, от которых мне не по себе. -Мы всё ещё не друзья, но, если тебе нужно с кем-то поговорить, ты можешь поговорить со мной. Не закупоривай в себе это, пока не причинишь себе вред. Он выглядит так, блядь, искренне, что меня сейчас вырвет. Восемнадцать защитных слоёв моих различных персон были содраны без моего ведома, и Форд смотрит прямо в мою душу. Каждая клетка моего тела вибрирует от паники. Вырываюсь из ситуации, прежде чем сделаю что-то ещё более безумное, например, ударю его. Или поцелую. Или начну рыдать. Швыряю пустой контейнер Tupperware на стойку и марширую своей задницей прямиком из его дома без лишних слов. Не утруждаю себя надеть ботинки, просто хватаю их с их места у двери и бегу. Заберу свою машину позже. Сейчас же всё, что мне нужно, это уйти.

***

-Что, блядь, с тобой вчера случилось? Кейд даже не утруждается дать налить себе чашку кофе, прежде чем лезть ко мне. Я целую вечность добирался, чтобы такси подобрало меня на обочине и довезло до дома. У меня было время лишь на то, чтобы принять быстрый душ и почистить зубы, прежде чем ехать на работу на мотоцикле, и теперь мне предстоит двенадцать часов назойливых допросов Кейда с пульсирующей головной болью и раздражённым настроением. На палящей жаре, потому что нас перевели на дневные смены, что я ненавижу. Это также означает, что мою форму нужно заправлять и всё такое, потому что дневное время полно менеджмента, слоняющегося вокруг. Я ещё никогда не был так не в настроении заправлять своё дерьмо. Пожалуйста, пожалуйста, может, мир позволит мне хоть раз побыть неряхой? Или хотя бы дать мне возможность взбодриться кофеином перед тем, как иметь дело с Кейдом. Я ожидал, что он будет раздражён из-за вчерашнего. Я действительно собирался предупредить, что не выйду, но, видимо, сообщение не дошло. Понимаю, это раздражает. Но когда я поворачиваюсь и вглядываюсь в его лицо, он выглядит поражённым. Как будто он искренне расстроен. Что должно заставить меня чувствовать себя более виноватым, но вместо этого это душит меня. Как будто стены комнаты смыкаются. То, что кому-то искренне не плевать, жив я или умру, как мокрая тряпка на моём рту, и я на грани удушья. Мой мозг перетасовывает эмоции, как колоду карт, прежде чем вытащить самую простую карту для разыгрывания: раздражение. Оно простое и доступное, а сейчас я слишком, блядь, с похмелья для самоанализа. -Я предупредил, что не выйду. Извини, что сообщение не дошло, но ты мне не мама, так что тебе действительно нужно всё это, - я размахиваю рукой в его направлении, - приуменьшить. Я вижу, как Кейд борется с собой, чтобы взять под контроль свой темперамент, и в любое другое время я бы, блядь, гордился им за то, как он вырос в последнее время. Но сейчас чувствую себя ободранным и изъеденным всем молчанием Форда, и я, вроде как, хочу, чтобы он, блядь, накричал на меня. И заслуживаю, чтобы на меня накричали. Осознаю это, и что-то во мне просто жаждет покончить с этим, чтобы все это подкрадывающееся, ползучее чувство вины и сомнений подошло к концу. И поэтому, когда он этого не делает, а вместо этого проглатывает всё, моё разочарование остаётся запертым во мне. Вместо того чтобы высвободиться в конфронтации, оно обращается внутрь и разрывается на грубые куски, которые продолжают резать мои органы до физической и эмоциональной уязвимости. Я осознаю, что веду себя как ребёнок, но не могу себя контролировать. Как будто всё, что произошло за последние двадцать четыре часа, специально предназначено, чтобы заставить чувствовать себя невменяемым. И всё это с постоянными мыслями о смерти Конора и всей виной, которая разъедает меня из-за этого, выступающими в качестве бэк-вокала для безумного хора в моём мозгу. Ничто больше не имеет смысла. Я переехал сюда, чтобы остаться наедине со своим горем и чувством вины. Хотел, чтобы они медленно угасли, превратившись в онемение. Вместо этого получил ненужную влюблённость в мужчину, который не удостоит меня и взгляда, но при этом спасает меня от самого себя и смотрит на меня так, будто это того стоило, и дружбу с 23-летним, к поддержанию которой я совершенно не приспособлен, потому что иметь людей, которые заботятся обо мне, это, блядь, чуждое понятие. Может, мне стоит вернуться к погоне за пулей. Это откровенно саморазрушительно, но проще. И я мог бы оставить все болезненные, запутанные чувства в мусоре, где им и место.