68 ВИСКИ

-Забери брата с собой. Купите конфет, а потом выйди через чёрный ход, когда никто не видит. И что бы ты ни делал, следи, чтобы никто не заглянул в твой рюкзак. Понял? Мама всовывает мне в руку смятый комок однодолларовых купюр, а я стараюсь не закатывать глаза. Конечно, я понял. Я это делал уже сто раз. -Ага, понял. Как только мы с Коннором поворачиваемся к магазину, она уходит в противоположном направлении. В одной руке у неё сигарета, а по всей её дерганой, нервной энергии я вижу, что у неё скоро начнётся один из её перепадов. Может, если мы заработаем на этом деле, я смогу уговорить её взять перерыв на пару дней и оставить нас двоих в покое. Иногда ей просто нужно дать волю, и она всегда возвращается в лучшем состоянии. Я это вроде как понимаю. Мне семнадцать, и я, блядь, схожу с ума от однообразия, если слишком долго торчу взаперти. Я не могу представить, каково это для неё, в моём возрасте уже быть обременённой малышом. В этом есть логика, но для Коннора это отстой. -Сколько это займёт? - обращается он ко мне жестовом, когда мы остаёмся одни. - Я хочу в парк. -Конечно, приятель, - отвечаю я жестами, одновременно проговаривая слова. Я пытался заставить его практиковаться в чтении по губам, чтобы он стал более независимым. Чем хуже становятся дела дома, тем очевиднее, что мне, возможно, придётся оставить его с ней. По крайней мере, на короткое время, пока я не смогу вернуться за ним. Ему нужно уметь позаботиться о себе. -Мы пойдём в парк после этого. И сможем узнать, не хочет ли кто-то из твоих друзей остаться на ночёвку. Думаю, у Кейтлин опять перепад. О фыркает, выглядя точной моей уменьшенной копией, когда делает это. Я не знаю, как мы получились такими похожими от разных отцов, но, видимо, гены Кейтлин очень сильны. Единственная разница - его глаза карие. -У неё всегда перепад. Пошла она нахуй. Я про себя смеюсь, пока мы ходим вдоль ряда с конфетами, и позволяю ему выбрать всё, что он захочет. Я одним глазом слежу за чёрным выходом, а остальным мозгом ищу камеры наблюдения. Нам просто нужно выбраться с заднего хода и сделать «закладку», не попав на плёнку. -Ага, приятель. Пошла она нахуй. По крайней мере, мы потратим её деньги. Так что ты хочешь?

***

Постоянная вибрация телефона действует мне на нервы. Я подумываю выключить эту чёртову штуку. Или, может, швырнуть её об стену. Но есть небольшой шанс, что позвонит работа, или у Кейда чрезвычайная ситуация, и я боюсь полностью отключаться буквально через двадцать четыре часа после того, как решил перестать быть таким эгоистичным, самоизолирующимся мудаком. Может, мне наконец заблокировать её. Разве блокировка собственной матери - это автоматический пропуск в Ад, или что-то вроде того? Вероятно, мне и так уготован Ад. Не то чтобы я религиозен, но, когда ты растешь в ирландско-католическом районе, это чувство вины проникает в тебя и никогда по-настоящему не уходит, независимо от того, веришь ты сознательно в это или нет. Я просто не могу больше тратить ни минуты своей жизни, слушая, как она рыдает о Конноре. Она ни хрена не сделала, чтобы заботиться о нём, пока он был жив. Иногда она активно подвергала его опасности, если на кону был куш. Я вырастил нас, пока она бегала с мошенническими схемами и перебегала от одного мафиозного «спонсора» к следующему. Когда она не заставляла меня активно участвовать в её маленьких аферах. Единственная причина, по которой я оставил его одного, в том, что я знал: когда мне исполнится восемнадцать, у меня будет выбор: уйти или быть втянутым в эту жизнь навсегда. Организация, на которую она работала, предоставляла мне много свободы, но они не позволили бы мне и дальше болтаться на обочине во взрослом возрасте. Мне пришлось бы к ним присоединиться или уйти. И мать не позволила бы мне жить легальной, низкооплачиваемой жизней под её крышей. Я думал, Коннор уже достаточно взрослый, чтобы пережить её либеральный стиль воспитания. Я планировал вступить в Армию, получить дистанцию, скопить денег, и тогда, когда ему исполнится восемнадцать, вытащить и его оттуда. Я изо всех сил стремился стать медиком, чтобы потом иметь приличную гражданскую карьеру. Единственная причина, по которой я стремился получить нашивку рейнджера, была в том, что я знал: это впечатляет людей, и я думал, это поможет мне получить лучшую работу. У меня был план. Весь мой план вращался вокруг того, как спасти нас. Мне никогда не приходило в голову, что он может не дожить до своего восемнадцатого дня рождения. Я никогда не думал, что она будет настолько безрассудной, хотя у меня была целая жизнь доказательств обратного. И, возможно, это дерьмовый взгляд на вещи, но я думал, что глухота даст ему больше шансов выйти из игры. Ребята, с которыми она крутилась старой закалки. Я думал, они воспримут глухоту как фатальный недостаток. Он будет бесполезен для них. Вместо этого они подумали, что это и несовершеннолетний возраст сделают его неприкосновенным. Никто не мог винить бедного глухого подростка за то, что он оказался не в том месте и не в то время. Каждый раз, когда я возвращался в Штаты, я навещал его, и создавалось впечатление, что у них всё прекрасно. Маму к тому времени уже диагностировали, и она принимала лекарства. Он ходил в школу. Они рисовали идеальную картину. По нашим стандартам, по крайней мере. А всё это время она использовала его для переноски наркотиков и, чёрт знает чего ещё, попутно, чтобы держаться на плаву, и убеждала его лгать мне об этом. Ей повезло, что я не дал ей утонуть в её собственной вине после его смерти. Я отбыл свой чёртов срок. Я привёл её в порядок, оставался, пока она не стабилизировалась и у неё появилась система поддержки вне её дерьмового преступного круга, а затем свалил. Это больше, чем она заслуживает, и теперь я свободен. Я не хотел разговаривать с ней в годовщину смерти Коннора, когда был занят тем, что выставлял себя дураком перед Фордом, и не хочу разговаривать с ней сейчас. Особенно когда я чувствую, что всё ещё в основном выставляю себя дураком перед Фордом. Прошлая ночь была… интенсивной. Я никогда ни перед кем не опускался на колени таким образом. У меня никогда всё тело не трепетало и не умоляло стать мягким и покорным. Что-то в его спокойной, уверенной манере и в том, как он отказывается мириться с моим дерьмом, заставляет меня мгновенно рассыпаться для него, когда бы он ни попросил, по-видимому. Это унизительно. Я точно понимаю, почему он создал дистанцию, между нами, как только мы кончили. Мне было стыдно и за себя тоже. Я уверен, он не знал, что сказать после того, как увидел взрослого мужика, кто должен уметь о себе позаботиться хныкающего и стонущего, как отчаявшийся ребёнок. Я слегка вздрагиваю; не в первый раз за сегодня. В доме адская жара, кондиционер проигрывает борьбу с летней жарой, но внутри меня озноб, от которого я не могу избавиться. Может, я заболеваю гриппом. Это может объяснить, почему я чувствовал себя таким слабым всю дорогу домой после того, как от Форда. Шагать по гостиной и волноваться из-за безжалостных звонков мамы не самое продуктивное использование моего времени, но моя голова слишком затуманена. Словно я плыву в море собственного унижения, и вспышки прошлой ночи продолжают атаковать меня. И каждый раз меня накрывает возбуждение ещё сильнее, чем стыд. От чего всё становится только хуже. Пьянящий, солёный вкус Форда на моём языке. Неоспоримо мощное, мужественное тело, за которое я цеплялся, пока он трахал мой рот. То каким я чувствовал себя хрупким, пока он бережно держал моё лицо, даже когда он вырывал из меня нечеловеческие звуки. Слишком тихо. Я прибавляю громкость музыки, но это не помогает. Мой мозг медленно разматывается, каждая серая извилина пытается распрямиться и вывернуться у меня из уха. Может, мозг так же смущён и пристыжен мной, как и я сам. Мне нужно… Блядь, мне нужно причинить боль кому-то. Или чему-то. Идея буквально взять подушку и разорвать её пополам внезапно кажется привлекательной, что является не хорошим знаком. Я уже тренировался до мышечного отказа, и у меня не будет дежурств ещё два дня. Я ничего не могу поделать, кроме как продолжать накручивать себя и стараться не думать о Форде. Форд. Боже, какой же он вкусный. Интересно, какой вкус у остального его тела. Интересно, каково это быть под ним, и будет ли это так же удовлетворять, как когда он возвышается надо мной. Будет ли он испытывать отвращение к тому, как легко я сдаюсь ему? Или ему это тайно нравится, даже если это унизительно для меня? Мне всё равно. Стоит начать представлять его руки на мне, как я уже не могу думать ни о чём другом. Обычно я не из тех, кто жаждет физического контакта, но сейчас мысль о том, что он обернёт меня своими руками и будет сжимать, пока мои глаза не вылезут из черепа, звучит чертовски привлекательно. Дрожь продолжается, потому что мне всё ещё так, блядь, холодно. Чёрт побери. Я надеваю толстовку, хотя на улице почти 37 градусов. Как будто жара не может пробиться сквозь мою изолирующую оболочку из унижения и стыда. Дрожь. Шаги. Дрожь. Шаги. Продолжаю игнорировать телефон. Это отчаянное желание увидеть Форда менее чем через двенадцать часов после того, как я его покинул, это унизительно. Я даже не знаю, чего ожидаю. Чтобы он посмотрел на меня без стыда в глазах? Чтобы он пригласил меня и трахнул во все щели? Неважно. Поскольку дрожь становится только сильнее, а не лучше, я решаюсь поддаться своим жалким желаниям. Я спишу это позже на грипп и скажу, что у меня были галлюцинации или что-то вроде того. Мне нужно вернуться. В этом нет никакой логики; есть только бесконечные, огромные, ноющие желания, которые я никогда раньше не испытывал и не хотел испытывать снова.