68 ВИСКИ

Я, блядь, ненавижу больницы. Всё в них. Едва мы переступили порог, знакомое удушающее чувство заставило меня рваться к городу. Воспоминания о неделях, проведенных в детской реанимации, где я заново учился дышать самостоятельно, накатили на разум, пытаясь задушить. Каждый раз, когда воспоминания срабатывают триггером, мое тело начинает думать, что оно снова в той больничной койке или снова на полу того дома, где меня душили до смерти, я заземляюсь с помощью органов чувств. Я напоминаю телу, что это всего лишь память. Я вдыхаю воздух; я касаюсь земли; я вижу и слышу то, что меня окружает, и позволяю этим ощущениям вернуть тело в настоящий момент. Только сейчас это не работает, потому что все мои чувства подают мне сигналы, которые пересекаются с теми воспоминаниями. Флуоресцентные лампы, которые, кажется, высасывают жизнь из твоего тела. Запах дезинфицирующего средства со слабым тоном пролежней и фекалий, которому всегда удается витать в воздухе. Постоянный гул разговоров, который почему-то отличается от гула в любом другом многолюдном здании, потому что каждый разговор напряженный или печальный, и это придает гулу особый привкус. Странная жара, которая накапливается во время смены дежурств, когда полчаса в здании находится вдвое больше медсестер, и кондиционер не справляется. Я почти ожидаю увидеть шокированное, исстрадавшееся лицо отца, когда он появится и узнает, что его мир перевернулся с ног на голову. Это первый раз, когда я нахожусь в больнице с того дня, как отец забрал меня домой, и это дерьмо настолько же отвратительно. Единственное, что отличается на этот раз, я больше ни ребенок, а пациент - это Тристан. Он не просто здесь; он в своей стихии. Все те вещи, что цепляются за мой разум и тянут меня вниз, напоминают ему, что он дома. Это то место, где он чувствует себя наиболее могущественным. Так что, если мое обоняние, осязание и все остальное не могут мне помочь, я могу по крайней мере сконцентрироваться на этом. Тристан. Пьяный в стельку. В окружении медсестер из приемного покоя, все его знают, уже превращая его «несчастный случай при чистке оружия» в эпичное, уморительное злоключение, которое захватывает их внимание. Он ослепляет их всех своей идеальной улыбкой и не иссякающим обаянием, оживленный и хаотичный, несмотря на серьезное ранение и значительное количество виски, которое он влил в себя до того, как мы сели в машину. Я вспоминаю, как он выглядел, когда пришел ко мне домой вечером. Он начал с той же фальшивой бравады, которую всегда носит с собой, но под ней я мельком увидел совершенно другое лицо. Я все больше понимаю, это та сторона его, которую мало кому доводилось видеть. Это немного согревает меня, как бы я не хотел этого. Это уже доходит до абсурда, если я продолжу пытаться отрицать, как сильно меня к нему тянет. Медсестры смотрят на меня настороженно, я понимаю. В Поссум Холлоу нет больницы, так что мы в Мисшен Флэтс, это далеко от дома, здесь меня никто не знает. Мое молчание, вероятно, кажется тактикой запугивания, а не неспособностью говорить. Должно быть, я выгляжу странно: какой-то громила стоит в углу, смотрит на Тристана так, словно от этого зависит моя жизнь, но не говорит ни слова. Но не только бледное, но улыбающееся лицо Тристана в данный момент является моим единственным якорем в этой реальности, я еще, кажется, не могу оторвать глаз от того, как все его постоянно трогают. Большинство лишь проходят мимо, проверяя его легким прикосновением к его колену или плечу. Что, наверное, нормально. Но это встраивается под мою кожу словно зуд, до которого я не могу дотянуться. Чуть больше часа назад я касался его своими руками. Мне чувствовал, как он дрожит, пока я погружался в идеальный жар его тела и говорил себе, что это первый и последний раз. Вот почему меня не должно волновать, хотят люди прикасаться к нему или нет. Вероятно, все хотят прикасаться к нему. Он, блядь, сражающе красив. Это логично. И он нормален, более-менее, поэтому он не отшатывается от их случайных прикосновений так, как это сделал бы я. Это хорошо, говорю я себе. Это еще одно напоминание о том, почему эти отношения между мной и Тристаном должны прекратиться, как только его залатают и он будет в безопасности. Медбрат, который измеряет его жизненные показатели, кажется его особенно хорошим другом и без проблем позволяет своим рукам задерживаться на каждой части тела Тристана. Он переодевает его в больничную рубашку, которая абсолютно неприлична, и из которой во всех направлениях вываливаются лишь длинные, загорелые, мускулистые, голые конечности. А поскольку это приемный покой, для уединения между нами и всеми остальными койками - лишь шепот занавески. Это не заставляет мою кровь кипеть. Правда, нет. У меня нет на него прав. Он может трогать этого маленького твинка сколько душе угодно. Правда. -Эй, Форд, - слегка заплетающийся голос Тристана вырывает меня из транса. - Это Майка. Он часто работает в те же смены, что и я, так что мы иногда напарники по сдаче докладов. Его пофигистское поведение, даже мощнее твоего, и это корень нашей дружбы. Я смотрю на Майку, который оценивающе меня оглядывает с ног до головы. Мое лицо остается таким, как всегда, угрюмое и устрашающее, что ж, пусть. Это никак не связано с тем, что его рука все еще на руке Тристана, хотя он явно уже закончил измерять ему давление. Тристан продолжает говорить без всякого побуждения, как обычно. -Это Форд. Он мой новый лучший друг. Я правда хочу, чтобы он перестал говорить «лучший друг. Неповрежденная рука Тристана неловко тянется ко мне, делая хватательное движение, словно малыш, который хочет свою кружку-непроливайку. Я поднимаю брови, потому что не понимаю, чего он хочет. Затем до меня доходит. Он хочет меня. Это унимает зуд под моей кожей больше, чем я хочу признать. В любой другой момент я бы подумал о последствиях, что меня увидят прикасающимся к другому мужчине сомнительно интимным образом. Не то чтобы я глубоко сидел в чулане, но так действительно проще. Не то чтобы были люди, чтобы волноваться, знают ли они обо мне. Но сейчас убрать руку Майки с бицепса Тристана кажется единственной самой важной вещью, на которой я могу сосредоточиться. Без колебаний я делаю шаг вперед. Сильная рука Тристана скользит по моему предплечью словно теплое масло. Он использует это как рычаг, чтобы притянуть меня ближе, моя грудь прижимается к его спине, и я решаю, что буду стоять здесь как часовой, если ему лучше. Он отпускает мое запястье, откидывает свой вес на меня, не желая того, мои пальцы находят его бедро и покоятся там. Едва-едва. Так легко, что большинство людей подумали бы, что я просто опираюсь на тонкий матрас, но, между нами, достаточно точек соприкосновения, которые посылают электричество по моему телу, которое вымывает дискомфорт и заземляет меня в настоящем моменте. Майка наклоняет голову, и хитрая улыбка расползается по его лицу. -Ну что ж, очень приятно познакомиться, Форд, - мурлычет он тоном, который говорит, что это лучшие сплетни, которые у него были за всю неделю. Когда он снова смотрит на Тристана, его улыбка становится теплой, и он, наконец, убирает свою гребаную руку. Любые дальнейшие мучительные само рефлексии прерываются скрежетом металла о металл, когда шторы в отделении резко раздвигаются. Еще одна медсестра стоит там, на лице у нее уже написано выражение «ну и что мне теперь с тобой делать», которое Тристан, кажется, выуживает у всех, кого встречает. Она красива, примерно одного возраста с Тристаном, с темной кожей и замысловатыми косами. Она несет в себе ауру человека, который безоговорочно главный. Я на мгновение задумываюсь, не переспал ли Тристан с ней, затем делаю все возможное, чтобы изгнать эту бесполезную мысль вместе со всеми остальными навязчивыми. Я слегка сжимаю пальцы на бедре Тристана, и он /прижимается ко мне еще сильнее. -Тристан, когда я говорила тебе завести хобби или сходить на свидание или типа того, я не это имела в виду, - хмурится она. Он просто ухмыляется ей своим вечно неукротимым солнечным выражением лица, которое говорит, что ему плевать. Я чувствую, как его неповрежденное плечо пожимается. -Я не виноват, что забыл, как правильно делать социальные вещи. Откуда мне знать, что Вильгельм Телль - неподходящая игра для первого свидания? Майка фыркает, медсестра выглядит так, словно хочет шлепнуть Тристана. -Парень, тебе лучше шутить. У меня нет сил о психическом здоровье самого опытного медика в округе прямо сейчас. Но Тристан продолжает улыбаться. -Конечно, я шучу, Ребекка. Не закручивай свой стетоскоп в узел. Я чистил свое оружие и забыл разрядить патронник. Ясно, что выход на пенсию сделал меня мягким, и публичное унижение - мое наказание. Что, для твоего сведения, не мой кинк. -Он на морфине? -Ребекка поворачивается к Майке. Тот поднимает пригоршню медицинских принадлежностей. -Я как раз собирался поставить капельницу. Доктор еще даже не заходил, клянусь. Он появился тут пьяный в дым с домашней перевязкой. Даже не притворяйся, что удивлена этому. Вздох, который вырывается у Ребекки, идет из самых глубин. Я чувствую его в своих собственных суставах. -Ну, блядь, конечно. Я пришлю кого-нибудь. Тристан, будь хорошим мальчиком и делай все, что тебе скажет доктор, без споров, окей? Сегодня вечером слишком много работы, чтобы возвращаться сюда и спорить с тобой. Он кивает так восторженно, что слегка подпрыгивает на месте. -Да, мэм. Только когда она поворачивается уходить, Ребекка замечает меня, стоящего за ним. Она бросает на меня тот же оценивающий взгляд, что и Майка, но в нем чуть больше тепла. -Вы выглядите так, как будто у вас есть хоть капля здравого смысла, - говорит она мне. - Вы отвечаете за то, чтобы он не устроил беспорядки в моем отделении. Я бы сказала Майке сделать это, но они оба хулиганы. Когда она уходит, два упомянутых идиота смеются, как школьники, которых только что отругала учительница, похоже, она права. Следующие двадцать минут заняты долгим ожиданием и прогрессирующими раундами оформления бумаг. Для меня они все сливаются в одно, но Тристан, кажется, понимает, что происходит, даже в своем состоянии. По крайней мере, мне не нужно помогать ему с этой частью. Все, что я делаю, это стою позади него и продолжаю его поддерживать. И притворяюсь, что мне не нравится, как он надувается, когда я пытаюсь отодвинуться на несколько дюймов. Ему вводят физраствор, обезболивающие и антибиотики. В какой-то момент нас переводят в процедурную, где уставшего вида доктор зашивает его руку и несколько раз называет его идиотом. Она спрашивает его, не хочет ли он лечь на ночь в больницу, чтобы просто проспаться, но он поворачивается ко мне с сонными, тяжелыми глазами и говорит, что у него все под контролем, и, блядь, это пробуждает каждый защитный инстинкт. Свежезабинтованный и на грани коллапса, Тристан после этих слов медленным, плавным движением откидывается на мою руку. Доктор долго смотрит на меня, но к этому моменту я уже привык, что меня все оценивают. Она удовлетворена тем, что видит, потому что проходит по инструкциям по уходу, отправляет несколько рецептов в аптеку, а затем говорит, что мы можем сваливать, как только Майка вернется, чтобы убрать капельницу. -Нахуй это, - бормочет Тристан мне в плечо, едва она уходит. Прежде чем я понимаю, что происходит, он тянется вниз и выдергивает маленький кусок пластика из своей руки, швыряя грязную трубку и пакет с физраствором в мусорку очень небрежным броском. -Бу-я. Поехали домой, Куджо. Этот тупой ублюдок имеет наглость ухмыляться мне, пока я роюсь в ящиках, нахожу немного марли, чтобы приложить к крови, сочащейся из того места, где только что была капельница. Прижимая его руку, чтобы удержать марлю на месте, я бросаю на него самый презрительный взгляд, на который способен. -Ты и правда идиот. Давай, нам нужно забрать твои рецепты, - я жестикулирую со вздохом. Ухмылка, которую он дарит мне, блаженна, хотя он слегка пошатывается, когда откидывается назад, заставляя меня протянуть руку и поддержать его. -Не могу быть идиотом. Я же тебя обманом заставил заботиться обо мне, верно? Я думаю, это делает меня, блядь, умным, Куджо. Очко Тристану. Давай сваливать.