68 ВИСКИ

-Понеси меня, дружище. Я говорю это уже не в первый раз за вечер, и частичка меня ждет, наблюдая как далеко я смогу толкать Форда, прежде чем он взорвется и оставит меня на пороге пожарной части в картонной коробке или вроде того. Я осознаю, что это саморазрушительно, но это не обуздывает импульс. У каждого есть своя точка кипения, и я превосходен в одном - помогать людям находить их. Мне говорили, что находиться рядом со мной истощает. Разными способами. У Форда и так терпимость к шуму и человеческим контактам на уровне распродажи в подвале. Я могу только представить, что я скребу по его последнему нерву. Возможно, это тот самый толчок, который ему нужен, чтобы вышвырнуть мою задницу на обочину. Но он смотрит на меня с усталым, но терпимым выражением лица, которое не покидало его весь вечер. Ну, кроме тех моментов, когда он выглядел просто паниковавшим. Это менее весело. Когда я нахожусь в больнице, я чувствую себя спокойно. Даже как пациент. Я знаю, что происходит, как будут развиваться события, и даже в наихудших сценариях у меня есть понимание и способность разделять мысли и чувства по «ментальным ящикам», чтобы иметь дело с тем, что случится. Легко забыть, что большинство людей это не чувствуют. Я провожу много времени, раздавая людям банальные утешения, пока передаю их персоналу скорой для лечения. Но совершенно другое дело наблюдать, как тот, кого ты знаешь как фундаментально сильного человека, медленно вибрирует и разваливается на части от скрытого, невысказанного страха. Просто из-за того, что мы в больнице. Я так предполагаю. Думать, что причина расстройства Форда мое ранение не имеет смысла. Особенно потому, что он едва терпит меня, и это действительно пустяковая рана. Я настолько поглощен этим потоком мыслей, и приятно кайфую под морфием и забыл, что вообще говорил Форду. И когда он наклоняется и хватает меня, я от неожиданности практически взвизгиваю. Я уже был шокирован тем, каково это, когда Форд грубо меня применяет силу, но это только в сексуальном контексте. Это брутально и великолепно и укладывается в моей голове. Он хочет чего-то от меня; я хочу дать ему это; он берет. Это… это выключает внутри меня кучу всякого дерьма, которое я не понимаю. Форд просовывает одну руку под мою задницу, как это делают с непослушным малышом, вздергивает вдоль своего тела, пока я не усаживаюсь на его бедро, мои ноги болтаются в воздухе, а здоровая рука цепляется за его плечи, и он продолжает свое уверенное шествие к машине. Святые греховные шарики, он сильный. А меня тащат домой, как продукты. Мелькает малейший позыв запротестовать, но он быстро гасится коктейлем из медикаментов, выпивки и истощения, что плавает в венах. Я никогда не искал утешения, когда болен или ранен. У меня такая работа, где нет такой роскоши, а до этого я был занят заботой о Коноре и маме. Даже до рождения Конора, у моей матери не было эмпатии, чтобы тратить ее на то, чтобы целовать разбитые коленки. Она все еще пыталась воспитать саму себя; я полагаю. Меня это никогда не беспокоило. Из всех вещей, о которых я сожалею в своей жизни, упущенные сюсюкающие детские штучки не одна из них. Но сейчас в нелепых руках Форда взваленный на плечо, как маленький ребенок, я вроде как понимаю, в чем привлекательность. Мой разум уплывает, прямо как тогда, когда он нагнул меня и трахнул так сильно, что я не смог сформировать связную мысль, даже если бы мир горел огнем. Это приятно. Но по теплому, пушистому. Не холодная пустота. Или, может на меня морфий действует. Мне все равно, потому что, когда он мягко спускает меня вниз по своему большому телу и усаживает на пассажирское сиденье, затем наклоняется ко мне, чтобы буквально пристегнуть меня ремнем, я почти падаю в обморок. Я уже давно миновал самоуважение или целостность. Мне плевать. Мое плечо болит, и голова тоже. Я устал, и это, блядь, превосходно. Носи меня с собой весь день до конца моей жизни. Я твой, чтобы опекать. Пожалуйста. Форд бросает на меня странный взгляд, когда садится на водительское место, и возможно, я мог сказать некоторые слова вслух. Я направляю на него свой самый свирепый взгляд, чтобы сбалансировать нуждаемость, но, должно быть, промахиваюсь, потому что он почти смеется. Больше ничего не говорится, он заводит двигатель, и я позволяю себе уплывать всю дорогу до Поссум Холлоу.

***

Я не думал, что заснул, но, когда я возвращаюсь в реальность, Форд вытаскивает мою тяжелую задницу из машины. Это приятно, но, наверное, трудно из-за моего размера. Как только я немного возвращаю осознанность в свое тело, я пытаюсь встать на свои собственные ноги. -Все в порядке, я сам. Форд ничего не говорит, он наблюдает за мной с напряженным выражением и держит руки на мне, пока я неустойчиво вылезаю из кабины и направляюсь к его дому. Погоди. -Почему я не дома? Форд издает этот бычий фыркающий выдох, который он всегда издает, когда я его раздражаю. Медленно отпуская меня, словно я могу рухнуть в любую минуту, он в конце концов поднимает руки, чтобы осторожно показать жестами передо мной. -Пожалуйста. Врач сказал, тебе нельзя быть одному. И ты выглядишь, словно рухнешь в обморок в любую минуту. Ты можешь поспать здесь. Это не должно на меня подействовать. Это не большое дело. Большинство людей позволили бы переночевать у себя в такой ситуации. Но это бьет по мне, как газонокосилка по сердцу. Просто куски внутренностей и сердечной мышцы забрызгивают внутри грудной полости, и все потому, что этот ворчливый мудак проявил ко мне малейший проблеск человеческого тепла. Что-то в нем сделало меня мягким. Сейчас я слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. Я даже не притворяюсь, что оказываю сопротивление, когда он заводит меня внутрь. На мне его спортивные штаны, которые он накинул на меня перед отъездом, мои собственные ботинки, и нет рубашки, потому что идея натянуть ее поверх моей новенькой перевязи была невыполнимой. Ночь теплая, мое тело истощено беспредельно, и в меня пробирается озноб. Форд помогает мне сбросить ботинки и провожает наверх, практически скидывая меня на свою кровать. Как только я оказываюсь в горизонтальном положении, словно последняя капля адреналина покидает мое тело. Какая-то клейкая лента и оптимизм, что держали меня вместе, наконец отпускают. Мир вокруг меркнет, и все, что я осознаю, это мое разбитое тело, растянувшееся поперек кровати Форда. Мне холодно. Так блядь холодно. Я начинаю дрожать так сильно, что слышу, как зубы стучат, и беспорядочно хватаюсь за одеяло здоровой рукой, пытаясь согреться. Я никогда не мерзну так. Когда я пришел у меня был странный, ноющий озноб, от которого я не мог избавиться. Блядь, может, я и правда заболевал, и это не только у меня в голове. Может, у меня сепсис. Может, у меня психотический срыв. Ничто больше не кажется реальным, и все, на чем я могу сконцентрироваться, это невыносимый, кости дробящий холод, что, кажется, окутал спальню Форда в эту теплую летнюю ночь. Он, должно быть, выходил что-то взять, и когда он возвращается с несколькими оранжевыми флаконами таблеток в руке, но резко останавливается, как только видит меня. Форд засовывает флаконы куда-то и бросается ко мне, но затем резко останавливается прямо перед тем, как коснуться меня, оглядываясь по сторонам со слегка вытянутыми руками, словно он не уверен, что делать. Я вроде как думал, что мне станет лучше, когда он вернется, потому что он утешал меня больше, чем мне требовалось весь вечер. Но в этот раз это не помогает. Я зажмуриваюсь, мое тело продолжает сотрясаться от дрожи, а плечо пульсирует. Я чувствую тошноту и головокружение, и словно каждая неприятность, которую я игнорировал весь вечер, разом налетает на меня. Форд трясет мое здоровое плечо, заставляя приоткрыть глаза. Он жестикулирует резкими, лихорадочными движениями, но мой мозг слишком затуманенный, чтобы собрать смысл. Дымка окутала каждый дюйм, все, о чем я могу думать, это холод. Он выглядит испуганным. Мне не нравится, когда он выглядит испуганным; это кажется неуместным на его бесстрастном, прелестно ворчливом лице. Но все больше и больше, я являюсь общим знаменателем для всего страха, что вошел в его жизнь. Уф, теперь я чувствую, как частичка вины и само-ненависти пробирается внутрь вместе с холодом. Когда он вытаскивает телефон из кармана, я тянусь к нему. Я не знаю, планирует ли он позвонить Кейду или 911, но в этом нет необходимости. Это просто спад адреналина. Более сильный спад адреналина, чем я испытывал в жизни, что действительно о многом говорит, но все же. Боже, я и правда стал мягким. Я хватаю его за руку и качаю головой, говоря сквозь стучащие зубы. -Все в порядке. Я думаю, мое тело немного отключается. Мне просто холодно, это пройдет. Не волнуйся, Куджо. Форд колеблется. Я практически вижу, как крутятся шестеренки. Кожа его запястья на ощупь мягкая в моей руке, и горячая как радиатор. -Иди согрей меня. Больше колебаний. Он выглядит потерянным, и я не виню его. Это не то, что мы делаем. Никто из нас. Но сейчас это единственное, чего я хочу, и я чувствую себя достаточно жалким, чтобы собраться с духом и попросить об этом. -Пожалуйста, - говорю я мягким голосом. Должно быть, это на него подействовало, потому что он наконец двигается. Более нежно, чем человек его размера, он перебирается через мое тело и подкладывается под одеяло позади меня. Он полностью одет, но даже так, я могу чувствовать, как от него исходит тепло волнами, которые проникают в холодную оболочку вокруг меня, когда он ложится к моей спине. Я сворачиваюсь калачиком, он обвивается вокруг меня. Я чувствую себя все меньше и меньше, позволяя его теплу проникать в мое нутро. Его большая рука лежит на моем боку, грудь прижата к моей спине, и он деликатно избегает травмированного плеча, когда кладет руку на мою грудь и использует ее, чтобы прижать еще ближе к себе. Позыв повернуться и зарыться еще глубже в его тепло силен. Но и этого достаточно. Дрожь начинает стихать. Во всяком случае, это менее драматично, пока мое тело слегка трепещет, а он держит меня крепко. Его теплое дыхание дует мне на заднюю часть шеи, и мир снова начинает приятно плыть, напряжение покидает тело. За всю жизнь, я не думаю, что меня когда-либо так держали. Это опьяняет. Я хочу утонуть в этом. Мы плывем вместе какое-то время, не двигаясь и не говоря, просто дыша в совпадающем, ровном ритме, пока мои конечности не вспоминают, как функционировать. Думаю, я немного поспал, не имею понятия, сколько времени прошло, когда мое сознание возвращается ко мне. На улице еще темно, вероятно прошло не больше нескольких часов, но мой рот сухой, как наждачная бумага, а желудок болезненно сводит судорогой после того, как его так долго кормили только выпивкой и обезболивающими. Ощущение, будто мне приходится разлеплять веки. В конце концов, я извиваюсь, пока не оказываюсь на спине, и осматриваю окружение. Я все еще в кровати, освещенный мягким лунным светом. Чувствую, как его тяжелое тело прогибает матрас рядом со мной. Его глаза закрыты, но по звуку его дыхания могу сказать, что он не спит. Не знаю, зачем ему притворяться, но я слишком измотан, чтобы нести чушь. -Я знаю, что ты не спишь, бро. Тебе не нужно притворяться. Его глаза мгновенно распахиваются, и его взгляд проходится по моему телу с хищной интенсивностью, что заставляет мое сердце биться чуть быстрее. Но я не могу прочитать выражение. Его лицо вернулось к своей фирменной пустоте, и на этот раз мне не хочется выпытывать из него правду. Рука Форда все еще перекинута через мой живот, словно якорь, и его тепло окутало меня, как саван. Думаю, я не раздражаю его. Но на его лице нет ни намека на теплоту. Я знаю, что вчера вечером я был обузой как, впрочем, и всегда и мысль, что я наконец износил свою приветливость с ним, тревожна. -Что? Долгая пауза, пока мы смотрим друг на друга. Его глаза такие бледные, они выглядят практически белыми в тусклом свете. Они впиваются в меня, и я подозреваю, что сейчас так слаб, что выложил бы все свои секреты, если бы он задал мне правильную комбинацию вопросов. Вместо этого он спрашивает меня о том, чего я не ожидал. Когда он убирает свою руку от меня, чтобы жестикулировать, я чувствую себя лишенным опоры, но стараюсь не показывать этого. Я концентрируюсь и слежу за его грациозными движениями, даже в темноте. -Ты и правда избил того парня? - спрашивает он с мрачным выражением. -Что? Мой мозг с визгом останавливается. Я не имею понятия, о чем он говорит, и каждая часть меня чувствует себя слишком липкой и изношенной, чтобы работать правильно. -Парня. Тобиаса. Тот мудак сказал, что это ты его изуродовал, когда ты искал информацию. Это же… это не правда, да? Снова, темнота мешает моей способности разобрать, но я чувствую в нем напряжение, которого обычно нет. Я привык, что он оскорбляет меня, или валяет дурака и обзывает меня, но это кажется серьезным. -Я знаю, мы не так хорошо знакомы, но ты думаешь, я способен на такое? -Мой голос шепот в темноте. Руки Форда замирают в воздухе, и он не может смотреть прямо на меня. Я вижу, что он что-то обдумывает в уме. Я стараюсь не обижаться, с чем я обычно не борюсь, но мысль, что он считает, будто я мог избить того бедного парня, заставляет меня ныть. -Люди способны на многое, чего ты не ожидаешь, - жестикулирует он наконец. Ах. Мой мозг все еще затуманен истощением и обезболивающими, но кусочки всего, что он не договаривает, начинают складываться в картину. -Я не хороший человек, Форд, в грандиозной схеме вещей. Я убивал людей и подводил многих людей. Но я обещаю, я никогда не причинял вреда кому-то… уязвимому. Не так. Я надеюсь, я никогда бы не стал. - Форд медленно выдыхает, я продолжаю говорить, сохраняя голос низким и ровным, заставляя себя не тянуться и не прикасаться к нему, хотя мне и хочется. - Я знаю тетю того парня. Она моя пациентка. Я видел, что он впутался в тяжелое дерьмо. Я спрашивал его о Банне, и он сказал мне, где найти их штаб-квартиру, но мы просто поговорили. Я на 99% уверен, что мерзавец Имон избил его до полусмерти в качестве наказания, а затем свалил это на меня просто для прикола. Форд наконец поворачивается и смотрит на меня. -Мне тот тип не нравится, к твоему сведению, - добавляю я для верности. Он торжественно кивает, указывая, между нами, чтобы сказать, что он согласен. Я чувствую, что он верит мне, и напряжение в комнате, кажется, теряет свою остроту. Хотя его место занимает тихая грусть. Очевидно, Форд прошел через дерьмо, но чем больше я узнаю его, тем больше я могу заполнить пробелы и понять, что это, вероятно, хуже, чем все, что я представлял сначала. Он перекатывает свое большое тело, и оказывается лицом ко мне. Я не могу повернуться к нему полностью, потому что не могу давить на руку, но поворачиваю голову, пока наши лица не оказываются в дюймах друг от друга. Не слишком задумываясь, я протягиваю правую руку и провожу кончиками пальцев по его бороде. Шрамы, о которых я никогда не спрашивал, невозможно разглядеть в темноте, но словно наше объединенное невысказанное осознание их сейчас громче всего остального. Тишина продолжается долгое время. Я не знаю, как долго. Мои веки снова тяжелеют, но я не хочу подталкивать его говорить. В конце концов, его пальцы дергаются, и он выглядит так, словно собирается сказать жестами. Вместо этого он тянется к своему телефону. С отрешенным выражением он быстро печатает сообщение и затем передает мне телефон, избегая зрительного контакта. Я щурюсь на экран, привыкая к свету, чтобы быстро прочитать, что он написал. -Парень моей мамы избил ее однажды. И меня. Она ушла от него, потому что так положено делать. Он вернулся и убил ее. Чуть не убил меня тоже. Так я оказался у отца. И потерял голос. -Это откуда все это? - спрашиваю я, мой большой палец все еще мягко скользит по его шраму на щеке. Я скорее чувствую, чем вижу, как он кивает. Напряжение возвращается к нему, и я понимаю. Это тот момент, когда большинство людей начинают говорить, как им жаль, и как это ужасно, и в итоге заставляют чувствовать себя хуже из-за того, как плохо они себя чувствуют за тебя. Словно ты чувствуешь себя виноватым за то, что подверг их чему-то столь ужасному, даже по касательной. Или они так расстроены, что твоя способность дистанцироваться и цепенеть перед своими собственных ебанными травматичными воспоминаниями каким-то образом заставляет тебя выглядеть плохим человеком. Словно это не повлияло на тебя так сильно, как повлияло бы на нормального человека, потому что ты способен ходить, говорить, дышать и двигаться дальше, а какой-то незнакомец, ничего не знающий об этом, находит непостижимым. Вместо этого, я сглатываю и вздыхаю. То, что случилось с Фордом, было колоссально ебанутым, и более ебанутым, чем все, что случалось со мной. Но в этом есть привкус, который мне очень знаком. Я не расстраиваюсь за него. Но я чувствую его истощение. Болезненная знакомость оседает в моих костях, как рак, и грудь ноет. -Это отстой, - говорю я. Форд снова кивает, и мы знаем, что больше ничего не нужно говорить. Чувство взаимного понимания - нечто густое и вязкое, и более осязаемое, и реальное, чем миллион вслух произнесенных «Мне жаль». Никому из нас не нужно объяснять. Мы понимаем это. Я перемещаю большой палец, чтобы мягко нажать на его веки, закрывая их, одно за другим. Он принимает этот жест с фырканьем, но укладывается спать еще. Я закрываю свои глаза, и как только его рука снова выползает, чтобы притянуть меня к себе, я позволяю себе уплыть.