68 ВИСКИ

Я так долго смотрю на цифры на экране, что мне кажется, будто они превратились в иероглифы. Ничто больше не имеет смысла. Сколько бы работы я ни взвалил на себя, мы всё ещё проваливаться в деньгах. Ну, может, и нет, но и не выходим на ту прибыль, что все эти годы позволяла нам жить так комфортно. Раньше были только папа и я, так что, хоть Сайлас ещё учится, мы делаем примерно тот же объём бизнеса. Конечно, у меня нет такой жилки, как у отца, к реставрациям, но я не припоминаю, чтобы они были настолько частыми, чтобы так уж сильно влиять на итоговую строку отчёте. Какого хуя я так и не удосужился разобраться в финансовой стороне дел, пока не стало слишком поздно и папа не может ответить на мои вопросы? Наверное, потому, что я не ожидал, что его хватит инсульт в пятьдесят два, и он оставит меня совсем одного. Я с рычанием отчаяния перебираю ещё несколько бумаг. И вот ещё одна проблема: небрежный подход отца к бухгалтерии означает, что всё раскидано по дерьмовому, недозагруженному аккаунту в QuickBooks и по мелким клочкам бумаги, затолканным в ящик его стола. И я уверен, что он подрабатывал за наличные, о чём не вёл никаких записей. Я знаю, что он был замешан в кое-каких не совсем легальных делах до того, как я переехал к нему. Мама всегда меня от него предостерегала. Он был байкером-ветераном с поехавшей ПТСР и без легальной работы на тот момент. Она говорила, что ей не следовало с ним связываться. Именно поэтому она не сообщила ему, когда забеременела. Но он исправился, когда меня «спихнули» на его порог. Он был хорошим отцом и вел хороший бизнес. Любой в Поссум Холлоу с этим согласится. Так почему же я так фантастически проваливаюсь в попытках последовать по его стопам? Эта мысль сжимает позвоночник и трясёт так сильно, что, кажется, мозг начинает дребезжать, отчего я чувствую себя неустойчивым. Идея о том, что он так и не был честен со мной насчёт того, как именно он удерживал это место на плаву, возможно, потому что это что-то не совсем легальное, неотступно преследует мой разум. Но я не могу даже представить его человеком, который годы лгал мне в лицо. Это не имеет смысла. А тот факт, что Тристан теперь постоянно торчит тут, слоняется по мастерской и трогает всё своими дурацкими сексуальными руками, не помогает. Вернее, помогает. Это, пожалуй, единственное, что заставляет чувствовать себя лучше во всей этой истории, но этот факт, блядь, пугает, что снова и снова ввергает меня в циклы размышлений о том, как я, чёрт возьми, позволил себе начать зависеть от этого повреждённого, нелепого инфантила в плане улучшения моего настроения. Я слышу, как что-то дорогое по звуку падает на пол, и беру телефон, чтобы написать ему. Единственная причина, по которой я согласился позволить ему торчать здесь, я думал, будто он вот-вот сорвётся, если останется в своём доме, и, по крайней мере, когда он здесь, я могу удостовериться, что он носит свой дурацкий слинг и не пользуется рукой. Я: Хватит трогать вещи. Если что-нибудь разобьёшь, я выбью это из твоей жопы. Пауза, потом я вижу в открытый дверной проём, как Тристан тянется к своему телефону, читает сообщение и смеётся. Это смех всем телом, тёплый и хриплый, окутывающий меня, словно мёд. Он запрокидывает голову, и свет позднего вечера падает на его волосы, они выглядят, как маленькие язычки пламени. - Не грози мне хорошим временем! – кричит он мне, направляясь к офису той неторопливой походкой, какой он делает почти всё, словно он чувствует себя как дома в любой ситуации. – К тому же, я служил в армии. Я очень хорошо знаком с фиговинами и фенечками. Всякими машинами и прочей хуетой. -Тот факт, что ты называешь их «фиговинами», заставляет меня думать, что это вряд ли может быть правдой, – жестикулирую я ему. – Ты чинишь людей, а это куда более мякотная история. Не забывай, я видел, как выглядела твоя машина. Думаю, если бы Армия увидела тот двигатель, они бы никогда не дали тебе в руки оружие. Тристан фыркает, но не поддается на провокацию. Вместо этого он откидывается назад, раскачиваясь и тянется ко мне цепкими руками, словно капризный ребёнок, то, что я замечаю за ним всё чаще, но, думаю, он сам этого даже не осознаёт. -Иди поиграй со мной. Или трахни меня в капот того Девиля. Мне скуууууучноооо. Я пригвождаю его взглядом. -Ты – ребёнок. И можешь благодарно скучать где-нибудь в другом месте. И ещё, почему на тебе нет слингa? Тристан тяжело вздыхает. -Он сводит меня с ума. Если я не могу работать, меньшее, что ты можешь сделать, это позволить мне поиграть с твоими игрушками. И нет никакого смысла уходить. Я вернусь сюда же через час, чтобы позвать на перепихон, когда ты наконец сдашься и бросишь притворятся, что занят. Так что поторопись. Мне нужна стимуляция, иначе я становлюсь разрушительным. -Ты человек, а не немецкая овчарка. Найди себе занятие, которое не подразумевает повреждения моей мастерской, или ты не придёшь сюда целую неделю, клянусь Христом. Он пускает в ход всю мощь надутости, очаровательно, но я старательно не позволяю своему лицу показать, иначе он поймёт, что вся власть здесь в его руках, и я уже никогда ничего не сделаю. Тристан с драматичным выдохом плюхается в кресло по другую сторону моего стола, закидывает ноги на подлокотник и откидывается назад. Он достаёт свой телефон и начинает листать ленту, а я возвращаю своё внимание к этим безумным бухгалтерским книгам. Я ненадолго замолкаю и стучу костяшками пальцев по столу, чтобы привлечь его внимание. Он смотрит на меня, и я медленно, нарочито произношу по буквам жестами, словно он – малый ребёнок. С-Л-И-Н-Г. Он вздыхает, закатывает глаза, но встаёт, находит его там, куда швырнул, и возвращается к столу и своему гибельному скроллингу. Проходит всего несколько минут, телефон падает на мой стол в сопровождении очередного драматичного вздоха. Я делаю вид, что не наблюдаю за ним, пока он копается в вещах на моём столе, выуживая чистый блокнот, который я использую для записок клиентам, и карандаш. На комнату опускается блаженная тишина, Тристан, увлечённо что-то выводит в блокноте, а я продолжаю разбираться с цифрами. Странно. В последнее время таких моментов становится всё больше. Когда мы не взаимодействуем, но делим пространство, занимаясь в тишине разными делами. Это приятно. Не думаю, что испытывал такое где-то ещё, кроме работы или учёбы, и, я бы предположил, что это будет раздражать. Учитывая, что Тристан может держать пасть на замке лишь ограниченное время. Но вместо этого его присутствие делает всё вокруг более устойчивым. Хотя я всё так же потею над той же математической задачей, что разглядываю весь день, она почему-то кажется менее пугающей, когда он сидит напротив меня за столом. Как будто сама возможность поговорить с ним об этом успокаивает мозг, даже если я знаю, что не стану поднимать эту тему. Странно. Мне хочется спросить его, не этим ли занимаются нормальные люди, но не думаю, что у него найдётся ответ. Он продолжает рисовать, а я продолжаю щёлкать, и тишина растягивается в комфортном, неторопливом ритме. В конце концов, любопытство берёт верх. Я машу рукой в поле зрения Тристана, пока он не смотрит на меня. -Что рисуешь? По его лицу расползается хитрая ухмылка. Он поворачивает блокнот, и мне требуется много времени, чтобы понять, на что я смотрю. Выглядит как опоссум, но сфранкенштейненный из автозапчастей, с болтами на шее и проволочными усами. Внизу каракулями выведено: «Автомастерская Поссум Холлоу». Я строю мину «какого хуя?» и жду, когда он объяснит. -Его зовут Кибер-опоссум, – объясняет Тристан с одичалой ухмылкой. – И он твой новый талисман. Честно, что это за бизнес без логотипа? У тебя снаружи только та выцветшая жопа, на которой написано «Автомастерская». Мой мозг переваривает Кибер-опоссума, я отвечаю медленно. -Это маленький городок. Все знают, что мы здесь. Нам не нужна реклама. Полагаю, папа просто не видел в этом смысла. -Что ж, без обид твоему отцу, но это похоже на упущенную возможность. К тому же, опоссумы – это круто. Кому не захочется чинить машину в месте, где в качестве логотипа – роботизированное сумчатое? -Эммм… многим? -Это единственное сумчатое животное, родное для Америки, – говорит он невозмутимо, я думаю, он считает это на самом деле важным или троллит меня. Когда я не отвечаю, потому что слишком занят попытками понять, что сейчас происходит, Тристан просто качает головой и вздыхает с незаслуженной уверенностью для того, что он пытается мне впарить. -Клянусь. Это мой подарок тебе. Он твой талисман. Ты можешь сделать большую вывеску, и все, кто проезжает мимо, будут пленены моим художественным талантом, и будут готовы закрыть глаза на то, как невыносимо дружелюбен ты, и продолжат обеспечивать тебя работой. - Он переводит дух, а затем одаряет меня очередной победоносной улыбкой, с лёгким намёком на язык, зажатый между зубов в насмешку, словно всё, что мы сейчас делаем, – совершенно нормально. – А теперь давай трахаться. -Ты невыносим, – жестикулирую я. В то же время мозг твердит мне прямо противоположное. Та часть меня, что сопротивлялась ему, давно перестала притворяться и хочет купаться в этой нелепой улыбке кинозвезды. Но это опасно. Чем-то, что плохо кончится для нас. Лучше прекратить всё сейчас, пока мы не втянулись в это ещё сильнее. Мы не способны и не заинтересованы в настоящих отношениях, всё это обречено оставаться ситуацией «друзей по перепихону, которая закончится слишком большим количеством обязательств и чьей-то болью. Конечно, думать о прекращении не значит хотеть прекратить. Вместо этого я увожу его в подсобный чулан и ставлю на колени перед собой уже второй день подряд, отодвигая все тревожные мысли на задний план сознания. Когда Тристан кончает, я чувствую, как он стонет моё имя, хотя моя рука зажата у него на рту, и что-то внутри меня успокаивается ещё больше.