68 ВИСКИ

Когда я впервые переехал к отцу, это место казалось огромным. На самом деле нет, это просто небольшой семейный дом на клочке заросшей пустоши, который он унаследовал после смерти своих родителей. Но мы с мамой всегда жили в трейлерах, так что этот двухэтажный дом с кучей комнат казался громадным. А для моего ебнутого детского мозга он казался неестественно тёмным и полным теней. Таких, которые становились больше и угрожающее, чем дольше я здесь находился. Отец старался, но ему было тяжело. Он почти не спал, а когда спал, его мучали кошмары. Он проводил много времени, бесцельно слоняясь по дому и выполняя мелкие работы, чтобы отвлечься, так что дом всегда был наполнен эхом от инструментов и лёгкими грохотами в любое время суток. Прямо как жуткий аттракцион в доме ужасов на карнавале. Помню я много времени проводил в постели. Я был ещё травмирован, и мне полагалось отдыхать. Я лежал, в ужасе, пока звуки и тени усиливались в сознании, и становились страшнее и больше, чем они есть в реальной жизни. И в конце концов я проваливался в прерывистый сон, где они превращались в одно и то же. Мама, мёртвая и истекающая кровью. Томми с руки вокруг моей гортани или толкающий меня на пол, усеянный битым стеклом. Полицейские сирены, крики и выстрелы. Это постоянно происходило месяцами, пока мы с отцом учились сосуществовать. Я становился сильнее и проводил меньше времени, лёжа в постели, но ничего не менялось в отношении теней и кошмаров. Даже когда я пошёл в школу. Я был странным ребёнком, покрытым шрамами, который не разговаривал. Меня либо травили, либо игнорировали, это не было здоровым отвлечением от того, что я чувствовал дома. Не знаю, был ли это осознанный выбор – копировать отцовский подход к ментальному здоровью «игнорируй и надейся на лучшее», но я так и делал. Предполагал, что со временем это пройдёт. Но становилось только хуже. Фигура Томми преследовала меня повсюду, выпрыгивая из каждой тени ночью и днём, я не мог отличить реальность от собственных страхов. Именно тогда я начал находить способы «заземлиться. Сосредотачиваясь на вещах вокруг, я мог заставить свой мозг признать, что его там нет, и оттянуть себя от края. Но чем серьёзнее был страх в данный момент, тем сложнее мне «встать на якорь». Я начал использовать боль, потому что она прорезает туман эмоционального дерьма так, как ничто другое. Физическая боль –как эмоциональный напалм. Конечно, в долгосрочной перспективе она выжжет землю и превратит всё в пустошь. Но в тот момент ты пытаешься убежать, испепеляется. Сначала я впивался ногтями в ладони, как это иногда делают маленькие дети, когда нервничают. Потом, когда я стал старше, я придумал способы усилить это, чтобы соответствовать растущей потребности моего тела в этой эндорфиновой вздрючке, а также сладком, оглушающем отвлечении от моих галлюцинаторных страхов. Прошло четырнадцать лет с тех пор, как я впервые намеренно порезал себя, и семь лет с тех пор, как я остановился. Уже годы как у меня даже не было позыва. Я позволил себе поверить, что всё, с чем мне осталось иметь дело, – это затянувшееся смущение от этого. Вся эта хрень в моей голове была детским дерьмом, покрытым достаточно толстой рубцовой тканью, так что кнопки в моём мозгу больше нельзя было нажать. Пока я расхаживаю по дому, который делил со отцом, которого боготворил, но даже не знал, я понимаю, что лгал сам себе. Эти позывы были просто в спячке, а не мертвы. Они припрятаны в самых глубоких, самых тёмных уголках моего разума, вымачиваемые в бензине и терпеливо ждущие, когда кто-нибудь придёт и чиркнет спичкой. Сегодня на меня обрушился шквал информации, который я даже не могу разобрать. Предательство отца, ещё не дошло до меня. Я не знаю, сколько времени потребуется, чтобы дойти. Потому что единственная всепоглощающая вещь, о которой я не могу перестать думать, Имон сказал мне, что Томми на свободе. Мой личный бугимен. Человек, который убил мать на моих глазах и пытался убить меня голыми руками, на свободе и разгуливает по этой земле, будто у него есть право делиться кислородом с остальными. Этот факт лижет мозг словно огонь, зажигая все старые мысли и чувства, побуждая мой подростковый мозг включиться снова и умоляет приложить лезвие к любой открытой коже, чтобы весь этот кричащий страх умер. Причини боль. Истеки кровью. Дыши. Я ненавижу это. Я ненавижу то, что хожу тут, подпрыгиваю от теней и даже не думаю о логическом решении моей проблемы. Мне следует позвонить кому-нибудь. Или сделать что-нибудь. Но все эти мысли кажутся такими далёкими и неосязаемыми, но я могу представить боль, кровь и немедленное облегчение, которое это принесёт, яснее, чем что-либо ещё. Возможно, ничего из этого не правда. Возможно, Имон лжет. Я цепляюсь за эту мысль, как за отчаянную стену между мной и моим последним средством. Я не знаю, что ещё я могу сделать, чтобы выяснить это, но есть одно место, где я ещё не искал. Комната отца осталась нетронутой с момента его смерти. Вся деловая документация была в гараже, а свою комнату он содержал спартански. Мне не было нужды рыться там, и у меня не поднималась рука её прибрать. Я постоянно говорил себе, что однажды я это сделаю. Если есть какие-то физические доказательства его секретов, это единственное место, где они могут быть. Попадая туда, я чувствую, будто нахожусь вне себя, наблюдая, как моё тело разносит комнату. Ярость, что раньше питала меня, когда выбор стоял между дракой с другими людьми или дракой с самим собой, теперь обрушивается на неодушевлённые предметы, разрывая последние вещи отца, как прутья клетки. Здесь нет порядка. Я срываю простыни с кровати, выдёргиваю ящики и вываливаю их содержимое, вытаскиваю одежду из шкафа, пока он не опустеет, пол завален хламом. В какой-то момент я начал плакать, потому что моё лицо мокрое, но я не чувствую эмоций. Я чувствую, будто у меня в горле колючая проволока, и всё остальное подавлено под ней. Ярость вибрирует под кожей, помогая сдерживать всё это. Может, моё тело и есть клетка. Я отчаиваюсь настолько, что опускаюсь на колени и начинаю рвать кучи вещей, которые я откопал, я наконец вижу это. Под кроватью есть коробки. Я никогда не видел их раньше, и они не могут содержать рабочие вещи, иначе я бы знал о них. Или хотя бы заметил, что чего-то не хватает. Я вытаскиваю дикой, безрассудной хваткой, что я применял ко всему остальному. Клоки разлетаются, и я вываливаю содержимое на пол. Не знаю, что я ищу. Незаконные дела с ирландской мафией не должны быть оформлены письменным контрактом. Я пойму это, когда увижу. Когда мои пальцы находят конверт, сдвиг в моём эмоциональном состоянии настолько резок, что меня чуть не рвёт. Такое ощущение, будто мир уходит из-под ног, словно падение с американских горок, и вся злость мгновенно вытекает из меня. Во рту пересыхает, когда каждую эмоцию, бурлящую во мне, мгновенно заменяет страх. Я держу конверт от Департамента по работе с жертвами Исправительного департамента Миссури. Он вскрыт, и я знаю, что в нём написано, ещё до того, как вытащу письмо, но я всё равно это делаю. Уведомление Службы поддержки жертв об освобождении заключённого. Это уведомление о том, что Томми должен быть освобождён через год, датированное четырнадцать месяцев назад. Значит, он на свободе уже два месяца. Я выбираюсь из комнаты как можно быстрее, хотя письмо остаётся зажатым в руке. Однако нога запутывается в одной из рубашек, которые я разбросал по полу, и я падаю на колени с такой силой, что шиплю и морщусь от боли. Боль пронзает ногу и даёт несколько секунд передышки от образа Томми, пробирающегося в этот дом и душащего меня во сне, но этого недостаточно. Этого не будет достаточно. Все мои поверхностные возражения ничего не стоят. Я уже знаю, что проиграю эту борьбу с самим собой, хотя и настаиваю на том, чтобы её вести. Я не должен этого делать. Я взрослый мужик. Это дерьмо унизительно, когда ты ребёнок, но одно дело – быть тревожным, подавленным подростком, выливающим свой гнев на свою же кожу, потому что нет другого выхода. Как взрослый, я должен поступить лучше. Нормальный человек смог бы контролировать себя. Мысль о том, что придётся скрывать это или придумывать хреновое оправдание, унизительна. Но часть мозга, которая не видит ничего дальше текущего момента, напоминает мне, насколько лучше от этого станет. Мне никогда не приходилось пытаться разбираться в своих эмоциях и понимать их. Или находить здоровый выход, чтобы не разрушать хрупкую экосистему своей жизни. Мне никогда не приходилось выбирать между, роскошью эмоциональной реакции, или заставить себя проглотить её, чтобы я мог продолжать оплачивать счета и есть еду. Всё, что я делал, это страдал и продолжал существовать. Это больно, но чисто. И всякий раз, когда я что-то чувствовал, я даже близко смотреть эмоцию. Просто выпускал её на ближайшую цель, будь то кто-то другой или я сам. Всё, что произошло в последнее время, внезапно теснится по краям моего мозга, всё разом требуя внимания. Томми. Отец. Все счета, которые я не могу оплатить в мастерской. Что бы, блядь, мы с Тристаном ни делали друг с другом. Всё это так громко, и каждая отдельная вещь так, блядь, сложна. Мой «прямо-сейчас-мозг» говорит, что у меня есть возможность заставить всё это замолчать и притвориться, что всё так же просто, как раньше. Даже если это ненадолго. Я могу валяться, истекать кровью и жалеть себя абстрактно, вместо того чтобы заниматься и решать проблемы, как настоящий человек. Унижение придёт позже, но оно может присоединиться ко всем остальным проблемам, которые будут ждать у двери. Это как клапан сброса давления. Мне просто нужно выпустить немного, чтобы не взорваться. Как бы унизительно не было ходить взрослым мужиком и врать, что порезался без серьёзной причины, гораздо хуже угодить в вытрезвитель за участие в потасовке. По крайней мере, с точки зрения последствий в реальной жизни. Если я каким-то образом этого не сделаю, чувствую, что могу буквально разорваться пополам и излить чёрный, гнилостный стресс, содержащийся в моём теле, на пол мастерской. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, но в этом нет нужды. Пока я вёл гулкие дебаты в передней части своего сознания, та часть моего мозга, которая контролирует ситуацию, уже приняла решение. Я знал, что пойду на это, как только эта мысль мелькнула у меня в голове. Только один раз. Никто не должен знать, и я смогу вернуться к притворству функциональным взрослым, как только это закончится. Я сделал правильный выбор, потому что мои руки не дрожат. Они твёрдые. Я даже не контролирую их, пока проделываю знакомые движения. Они знают, что делать. Мозг практически накачивает эндорфинами в предвкушение острой боли, и весь этот шум стихает до приглушённого рёва в глубине моего сознания, пока тело погружается в оцепенение. Раньше я использовал старый складной нож, который прятал под матрасом именно для этой цели. Но теперь я взрослый, есть одно преимущество жизни в одиночестве. Мне приходится скрываться от внешнего мира, но здесь, внутри, мне не нужно притворяться. То лезвие было маленьким и чертовски тупым, и мне приходилось пилить до тех пор, пока именно раздражение в конечном счёте не развеивало моё чёрное настроение. Того ножа давно нет. Я выбросил его в символическом жесте для отца. Что-то о честности и ответственности, что сейчас кажется ироничным, учитывая обстоятельства. Он всё это время строил бомбы для мафии, копил, чтобы кто-то, блядь, был убит, читая мне лекции о честности. Я смеюсь. Честное слово, смеюсь вслух. Это выходит в виде хриплого карканья, потому что голос атрофировался от неиспользования, и необратимо повреждён, но сейчас мне всё равно. Всё в порядке, потому что я потакаю самой худшей стороне себя, и на время перестать чувствовать себя виноватым. Первое лезвие, которое я нахожу, это складной нож, который отец купил перед смертью, но никогда не использовал. Он пролежал на столешнице рядом с ключами и прочим хламом больше года. Он маленький, острый и идеальный. Он раскрывается с удовлетворительным глухим щелчком металла, становясь на место. Я изучаю свою левую руку, ища промежуток между своими татуировками. Мои татуировки – это большие чёрные полотна, покрывающие большую часть кожи, их смысл в том, чтобы скрыть шрамы. Их всё ещё можно разглядеть, если приглядеться, и их определённо можно нащупать. Когда это заживёт, я просто заполню промежуток, и он скроется вместе со всеми остальными. Есть узкая полоска места на внутреннем крае. Не над артерией, так что безопасно, но и достаточно далеко от кости, так что не будет риска зайти слишком глубоко. Заживет. Когда всё это будет позади, заживет и сделаю вид, что этого никогда не было, и пойду дальше. Поскольку мой старый нож был тупым, я привык вдавливать остриё в кожу, а затем дёргать быстро, чтобы пройти сквозь жёсткие внешние слои одним резким движением. В спокойном оцепенении наблюдаю, как руки продолжают делать всё, что у них в мышечной памяти, даже после всех этих лет. Острие вдавливается, а затем быстрое, отрывистое движение руки лезвием поперёк. Проходит долгая, растянутая секунда, прежде чем боль настигает, и кажется, будто время замерло. Плоть на руке расходится под ножом, как спелый фрукт, и на секунду я вижу лишь мясо под своей кожей. Именно тогда понимаю, что зашёл слишком далеко. Сразу после того, как я вижу повреждение, боль настигает. Вместо тонкой линии крови – зияющая рана, и она покалывает и покрывается точками крови долгое время, прежде чем её зияющая пасть начинает заполняться. Затем приходит боль. Боль – это именно то, что я искал. Она накатывает на меня, запах меди наполняет комнату, заставляя тело покалывать и пульсировать, и всё, что требовало внимания в моём мозгу, заглушается белым шумом от неё. Боль глубокая и опьяняющая, и я позволяю ей утянуть меня на дно. Но обычно была медленная струйка крови, которую нужно убирать. Сейчас же это чуть ли не поток. Как будто кран включен. Кровь быстро стекает по руке на ногу, а затем брызгает на пол. Она не подаёт никаких признаков остановки, и реальный страх, что я всё испортил единственное, что возвращает рациональное «я» на поверхность. Блядь. У меня были сломанные кости и настоящие травмы, которые, блядь, болели. И это отстой. Та боль утомительна и изнурительна. Эта же словно тебя медленно сдавливают в гидравлическом прессе, а кто-то понемногу ослабляет давление, только чтобы врезать его обратно, как только ты подумаешь, что всё кончено. Эндорфины и расслабление быстро сменяются адреналином. Что заглушает всё дерьмо, но менее приятным способом. Я не знаю, что делать. Я не хочу вставать и размазывать кровь повсюду, я заношу руку за голову, стаскиваю футболку, стягиваю её, пока она не повисает на травмированной руке, и затем завязываю её над раной как можно туже, используя лишь одну руку и зубы. Это замедляет кровотечение, чтобы я мог перевести дыхание. Но чем больше страх отступает, и я понимаю, что случайно не истеку кровью на полу своей гостиной, тем хуже становится у меня в голове. Теперь есть последствия. Реальные, взрослые последствия. Вещи, от которых я бежал, всё ещё здесь, за исключением того, что вместо маленького пореза, который можно заклеить пластырем и как-то объяснить, теперь у меня есть нечто, с чем мне нужна помощь. Я зарабатываю на жизнь своими руками. Если я лишил себя этого своей самодовольной глупостью… Мне всегда было интересно, каково это – быть поглощённым стыдом целиком. Возможно, я вот-вот это узнаю. Может, подожду немного и посмотрю, остановится ли кровотечение. Возможно, оно не будет выглядеть так плохо, когда я переведу дух и немного успокоюсь. Дам себе минуту, прежде чем полностью впаду в панику и позвоню кому-нибудь. Если закрою глаза и подышу, постепенно успокоюсь, и всё это станет управляемым. Должен же быть способ справиться, не позволяя никому узнать, что я сделал.