68 ВИСКИ

Когда Сайлас нашёл меня, наполовину сонного и полностью погрязшего в отрицании, я думал, моё тело рухнет под тяжестью стыда. Но он не устроил из этого сцены, слава богу, блядь. Чего не скажешь об отце, когда он узнал, хотя я и знаю, что это лишь потому, что он беспокоился. Сайлас был спокоен, и я позволил своему мозгу снова уплыть в страну отрицания и притвориться, что ничего не происходит, пока он обзванивал кого-то. Я пытался эмоционально подготовить себя к тому дерьмовому цирку, что устроит приезд скорой помощи. Вместо этого приехал просто Тристан. Как только он вошёл, я смог дышать чуть свободнее. Что, блядь, ужасающе. Я почти его не знаю. Мы тусим уже какое-то время, и видеть, как он врывается в ситуацию, словно у него всё под контролем, не должно заглушить ярость и страх, что сталкивались друг с другом там, где я их запер внутри своей груди. Но это сработало. Он был спокоен и шутил свои тупые шутки, пытаясь меня рассмешить. И это почти сработало. Спустя некоторое время казалось, что во всём мире только мы двое. Именно так это всегда ощущалось, когда мы трахались, но всё чаще и чаще так же я чувствую себя, когда мы вместе, независимо от того, что мы делаем. Умная часть моего мозга та, что отключилась во время всех сегодняшних решений говорит мне, что нужно держаться за то, что заставляет меня чувствовать себя так. А параноидальный страх и тревога, что обычно мной движут, настолько истощены, что не могут оказать сопротивления. Всё внутри блаженно затихло, пока я позволял Тристану вести меня в ванную и раздевать, швыряя окровавленную одежду в кучу на полу. Он с минуту оглядывает меня с ног до головы, пока я сижу на краю столешницы, как маленький ребёнок, а на его лице странная смесь профессиональной отстранённости и личной привязанности. Я должен чувствовать себя уязвимым, стоя перед ним голым под ярким светом ванной. Со мной такого раньше никогда не случалось. Не по-настоящему, по крайней мере. Не так, как сейчас, с тем, кто меня знает. Но это ещё один старый страх, который пытается во мне завестись, но, кажется, у него не хватает топлива, чтобы запуститься. Просто нет. Мне больше не стыдно, мне не страшно. По крайней мере, не перед Тристаном. Угроза со стороны Томми всё ещё таится в каждой тени и щели моего мозга, но она стихла до приглушённого гула. Последние крупицы сопротивления тому, что зарождается между мной и Тристаном выжжены мягкой, уверенной заботой, которую он мне сегодня показал. Никто никогда обо мне так не заботился. Отец заботился по-своему, но такая нежность - это что-то новое. К чёрту. Позволю себе немного побаловаться. Тристан строит серию сложных выражений лица, прежде чем принять решение. Он поднимает палец, выходит на секунду и возвращается с кучей вещей в руке. Он берёт прозрачный мусорный пакет, который откуда-то выкопал, и начинает отрезать запаянный конец. Я не задаю вопросов. Я доверяю ему. Не успеваю опомниться, как маленький мусорный пакет натянут на мою руку, а пластик обёрнут и примотан, блядь, очень туго к моей коже. Я хмурюсь на него, потому что жмёт, но он только мягко смеётся. -Думаю, ты выживешь, крутой парень. Давай, время прибраться. Он включает душ, а затем заводит меня внутрь, прежде чем раздеться и присоединиться ко мне. Как-то странно, что я дожил до двадцати шести лет, ни разу не принимал душ с кем-то ещё. И не будучи голым с кем-то ещё во взрослом возрасте. Душ кажется слишком тесным для нас, и наши тела постоянно сталкиваются, но это приятно. Кожа Тристана тёплая, и от него исходит то самое дзен-спокойствие медика в чрезвычайной ситуации, которое было у него с момента появления. Он начинает мыть меня. Его движения энергичны; не сексуальны. Некая золотая середина. Я слишком, блядь, устал, чтобы мыться самому, так что меня это устраивает. Стою и позволяю себя двигать, как куклу, пока он занимается своим делом. Его пальцы то тут, то там ласкают мою кожу, время от времени задерживаясь на старых шрамах, и мне кажется, что он пытается влить в меня привязанность одним лишь прикосновением. Я уже почти сплю, когда он выключает воду. Он смотрит на меня мягким выражением лица. Я думаю, он сейчас отвернётся, но вместо этого он на мгновение замирает, затем наклоняется и нежно целует меня. Целует по-детски, как в дневных телепередачах. Это не похоже ни на что, испытанное мной. Следующие несколько минут проходят в тумане. Я вот-вот засну на ходу, пока Тристан вытирает меня, разматывает эту дурацкую ленту с моей руки и укладывает меня в кровать. Он, ей-богу, укутывает меня, и я в основном дремлю какое-то время, пока он исчезает, чтобы заняться чем-то. По доносящимся звукам, я думаю, он убирается. Мой страх всё ещё витает поблизости, но каждый раз, когда я слышу, как Тристан грохочет в моей гостиной, я напоминаю себе, что всё не так плохо. Если есть кто-то, кто мог бы меня обезопасить, так это он. Я верю в это с ещё большей убеждённостью, чем верил в отца в детстве, хотя не уверен, почему. Вообще-то, у них много общего. Но в Тристане есть устойчивость, которой у отца никогда не было. Он хаотичный и импульсивный, конечно. Но всегда в рациональной, игривой манере. Не как отец, который мог быть непредсказуемым, и держал меня в напряжении. Я знал, что он никогда не причинит мне вреда, но его истощение и ночные кошмары изматывали, и его перепады настроения, он пытался скрывать их, могли выматывать одним лишь присутствием рядом. Когда Тристан наконец возвращается, в одной руке у него бутылка воды, а в другой грустного вида сэндвич. Я смотрю на него через тяжелые веки, а он пожимает плечами. -Кстати, в твоём доме нет еды. Ужасно. Я хотел ещё той пасты. Он устраивается на краю кровати, поднимая ногу так высоко, что она натыкается на моё тело, распластанное под одеялом. Я всё ещё голый после душа, но теперь мне тепло, под грудой из всех одеял, которые Тристан смог найти, наваленных на меня башней. -Давай, - говорит он, протягивая мне тарелку и бутылку. - Ешь, пей, восстанавливай силы. Потом сможешь спать. Отключить мозг и делать то, что он говорит, легко. Блаженно, почти. Обычно я обожаю помыкать Тристаном и наблюдать, как он постепенно перестаёт сопротивляться, пока не растает для меня. Когда буду чувствовать себя самим собой, с нетерпением жду возможности сделать это снова. Но сейчас всё кажется перевёрнутым с ног на голову, и лучшее эта уверенная, владеющая ситуацией версия Тристана, берущая на себя всю ответственность и принятие решений с моих плеч. Сегодня я принимал дерьмовые решения. Если он сможет принимать остальные решения за меня сегодня, я уверен смогу перезапустить свой взрослый мозг и завтра снова начать принимать хорошие решения для себя. Сейчас мне просто нужен перерыв. Итак, я ем сэндвич и пью воду, всё под его пристальным взглядом. Он спокоен, но видеть его тихим, не заряженным нерастраченной энергией, не старающимся изо всех сил вывести меня из себя, чтобы подчинить, неестественно. Закончив поставленную задачу и отложив тарелку, я стучу кулаком по его колену, чтобы привлечь его внимание. -Ты в порядке? - я жестикулирую. Больно немного использовать травмированную руку, но не настолько, я могу говорить жестами, если двигаюсь медленно и не преувеличиваю движения. Он кивает, в нём усталость, которую я только сейчас замечаю, теперь, когда мои собственные эмоции выравниваются. Я не силён в словах, а Тристан говорит постоянно, но редко говорит что-то содержательное. Возможно, сейчас слова не лучший путь. Я чувствую подавляющую привязанность и благодарность, и это успешно заглушило все сомнения, с которыми я боролся и мучился. Они сейчас кажутся мелочным и детским. Я приподнимаю угол своей гигантской груды одеял и откидываю голову, говоря ему залезать. Тристан ухмыляется, но не колеблется. Если не считать того момента, когда я поднимаю руку. Он где-то после душа оделся, и я дёргаю его за рукав и качаю головой с самым свирепым, преувеличенным недовольством, какое только может изобразить моё уставшее лицо. Этого достаточно, чтобы рассмешить его, и один только этот звук облегчает мне душу. Без колебаний он заносит руку за плечо, хватает футболку и стаскивает её, а затем одним движением стягивает штаны и боксёры. Не успеваю я опомниться, как он уже пробирается под одеяло рядом со мной и обвивает всеми конечностями моё тело, слегка содрогнувшись. Его лицо утыкается мне в плечо, и я не вижу его глаз. Но ничего. Обнимаю его, стараясь не потревожить только что наложенную им повязку, и сжимаю изо всех сил. Мы проводим какое-то время, просто существуя вместе. Это похоже на новую норму, в которую нам нужно вжиться. Тристан потратил кучу времени, убегая, а я потратил кучу времени, поощряя его уйти, но мне кажется, что прямо сейчас мы как бы устаканились. -Ты сегодня напугал меня, Куджо, - говорит он. Слова тихие и приглушены, но я всё равно их слышу. Не хочу разъединяться, чтобы жестикулировать ему. Всё равно не могу ничего сказать. Я и себя напугал. Вместо этого прижимаю его крепче и позволяю пальцам выводить абстрактные узоры на мягкой коже его спины. Нахожу маленькие шрамы и изъяны и ощупываю их. Изучаю пути его мышц и сухожилий. Такое чувство, что эта часть его теперь принадлежит мне, наряду со многими другими, и я должен запечатлеть её в памяти. Мы остаёмся так долго. Я не сплю, но во мне поселяется глубокое спокойствие. Я думаю об этом. Кажется неестественным чувствовать себя так спокойно после того, что чувствовал несколько часов назад, и пытаюсь понять, похоже ли это на глаз урагана, или на какое-то ложное, временное спокойствие, вызванное присутствием Тристана, или же это что-то настоящее. Чем больше я пытаюсь распутать клубок эмоций в своём сознании, тем очевиднее становится ответ. Дело не в том, что я чувствую спокойствие именно потому, что Тристан здесь. Если бы ему пришлось уйти прямо сейчас по какому-то важному делу, я думаю, он не унёс с собой моё умиротворённое настроение. Я чувствую, что стал счастливее, теперь, когда перестал бороться с самим собой из-за него. Позволить себе признать, что я хочу, чтобы он помог мне, стало облегчением. Большим облегчением, чем резать себя, и оно длится дольше. Именно постоянная борьба между тем, чего я хочу, и тем, в чём я себя убеждаю, что хочу, разрушала меня. Когда я это понимаю, это помогает. Даже если секс и колкости с Тристаном и более здоровые, я не хочу менять одну саморазрушительную эмоциональную опору на другую. Меня накрывает новая волна привязанности, и я выметаю из головы все мысли и желания всё анализировать. Это хорошая вещь. Я знаю, что так оно и есть. Я дёргаю Тристана, пока он не отлипает от того места, где зарылся в мою шею, и не смотрит на меня. -Что такое? - спрашивает он, его глаза выискивают неприятности на моём лице. Вместо ответа я кладу два пальца ему под подбородок и приподнимаю его лицо к своему. Он кажется ошеломлённым, но быстро погружается в это. Наши тела медленно сливаются, и время замедляется, наш поцелуй превращается в ленивое, томное скольжение. Через некоторое время я прерываю его, чтобы жестикулировать ему. -Ты меня выебешь? Тристан склоняет голову набок. Его глаза пробегают вверх-вниз, и он неосознанно прикусывает нижнюю губу, обдумывая ответ. -Ну, то есть да. Тысячу раз да. Но ты имеешь в виду прямо сейчас? Такое чувство, что нормальные, здоровые люди отговорили бы нас от этого. Иногда он бывает милым идиотом. Я продолжаю жестикулировать, чтобы объяснить ему, что всё не так серьёзно, как кажется. -Я был пассивом раньше. Мне это не ненавистно, это просто казалось более интимным, чем я хотел. Обещаю, я не драматизирую. Мне лучше, когда ты здесь. Я чувствую себя самим собой. Я хочу чувствовать больше тебя. Двусмысленности ахиллесова пята Тристана. Он не может устоять. Он улыбается, но я вижу, что он всё ещё опасается. -Ладно. Если ты пообещаешь сказать мне, если передумаешь? Не торопись, я могу показать тебе своё магическое мастерство в активной роли в любое время. Кивнув, я бросаюсь к нему за следующим поцелуем. Мы уже голые, как только все согласны, дело не затягивается. Однако мы сохраняем всё медленным и размеренным, что для нас немного неестественно. Тристан одаривает меня глубокими, дурманящими поцелуями, пока медленно готовит меня, пока я не расслабляюсь практически до состояния бескостного. Тело расслаблено, искры возбуждения постоянно возвращают мозг в настоящий момент. Я чувствую себя укоренённым в здесь и сейчас и более бодрым, чем за последние два дня. В какой-то момент, с тёплым телом Тристана, нависшим надо мной, я начинаю острее осознавать факт своей наготы. Это странное чувство, будто стыд и моё возмущение этим стыдом борются за превосходство. На самом деле я не стесняюсь своего тела, мне просто нравится прятать шрамы, потому что это ведёт к вопросам, на которые я не хочу отвечать. Логично, если Тристан знает все мои тёмные секреты, нет причин прятаться от него. Но после десятилетий сокрытия это стало настолько глубоко укоренившейся привычкой. Обнажаться перед ним страшно, и я покрываюсь мурашками от осознания, что это какой-то переломный момент в моей жизни. Я хватаюсь за одеяло и натягиваю его на плечи Тристана, пока он нависает надо мной. Это не меняет того, сколько каждый из нас может видеть, но что-то в этом заставляет чувствовать себя укрытым от остального мира. Тристан наклоняет голову. Но затем, как я всегда хотел, он понимает, что мне нужно, без моей просьбы. Сомневаюсь, что это будет происходить часто, потому что в лучшие времена он непроходим, но сейчас мы настроены на одну волну, и я безумно благодарен за это. Он пожимает плечами так, что одеяло собирается в складки, и мы закутываемся ещё глубже в темноту, прежде чем он погружает пальцы обратно в меня, заставляя меня ахнуть. Когда он наконец входит в меня, мои ноги обвиваются вокруг его бёдер, держа его крепко, словно он может уплыть, если я отпущу. Вся эта подготовка довела нас до предела, долго это не продлится. Он издаёт низкий, долгий стон, когда входит, и когда он полностью внутри, кажется, будто замкнулась электрическая цепь. Пот стекает с волос Тристана на мою шею, он тянется к моему члену, зажатому между нами и болезненно твёрдому. Дрочит мне, шепча похабности на ухо о том, как я хорошо чувствуюсь, и когда я кончаю, всё накопленное за день напряжение вытекает из меня. Тристан минуту смотрит на беспорядок, между нами, его зрачки расширены, а дыхание прерывисто от возбуждения. Затем пальцы впиваются в моё бедро, и он начинает трахать меня жестко. Ему едва ли требуется минута, чтобы достичь собственной разрядки. Вскоре мы возвращаемся в ту же позу, только теперь мы потные и выдохшиеся. Ни у кого из нас нет сил ни на что, кроме поверхностной уборки. Всё, с чем нам нужно разбираться, может подождать до завтра. Прямо сейчас я нашёл маленький кусочек покоя и хочу держаться за него, пока ещё могу.

***

Просыпаюсь я из-за Тристана. Он дёргается и бормочет во сне. Ничего ужасающего, но тревожно, очевидно, ему снится кошмар. Дерьмо. Он умоляет кого-то, хотя слова слишком невнятны, чтобы я мог разобрать. В этом столько душевной боли... Я больше всего на свете хочу его разбудить. Но я знаю, чем рискую. Если у него что-то вроде приступа ПТСР от боевых действий, он может проснуться с агрессией. Такое случалось с отцом не раз, и я научился держаться на расстоянии. Хотя с отцом всё было в порядке, если я находился точно на том же месте, где и был, когда он засыпал. В этом был ключ. Угрозой его тело считало лишь изменение обстановки. Если это происходило, я должен быть вне досягаемости руки и, предпочтительно, в нескольких шагах, чтобы у него было время полностью проснуться, прежде чем я мог бы случайно попасть под размахивающую конечность. Тогда у нас получалось, и я никогда не был серьёзно ранен. А теперь я больше и сильнее, и смогу с этим справиться. Мы в том же положении, в котором заснули: я на спине, а Тристан прижался к моему боку. Единственная разница теперь в том, что он покрыт потом и дёргается рядом со мной, как животное в капкане. Я трясу его, но это не имеет никакого эффекта. Даже более сильные потряхивания ничего не дают. Я держу его за руки, но он слишком глубоко в той мышеловке, в которую его ум его завёл. -Пожалуйста, помогите... Его слова звучат теперь отчётливее, но он всё ещё спит, и я больше не могу на это смотреть. Я пытаюсь прочистить горло и использовать мышцы, что одеревенели и атрофировались от неиспользования. -Тристан. Звук тихий и хриплый, чуть громче шёпота. Я говорю это снова, и ещё раз, с каждым разом становясь чуть громче и чуть больше похоже на настоящий звук, всё так же мягко тряся его, пытаясь вытащить его разум обратно в мир живых. -Тристан! Наконец его глаза резко открываются. Он смотрит прямо на меня, не моргая, мгновение, прежде чем покачать головой и оглядеться. Я вижу, как он перестраивается, осознавая, где находится, но он не пытается ударить меня. Уже плюс. -Ты знаешь, где ты? - я медленно жестикулирую прямо перед его лицом. Он кивает. -Ты назвал меня по имени? Его голос тоже хриплый, но его от сна и слёз, а мой звучит как нечто из фильма ужасов, каждый раз, когда я открываю рот. -Немного работает. Но мне не нравится это делать. Прости. - Я продолжаю жестикулировать, потому что мысль сказать столько слов сразу пугает. Меня ненадолго отвлекает мысль, возникшая из ниоткуда, но тут же разворачивающаяся во что-то огромное. А что, если Тристан захочет, чтобы я говорил? Все врачи так меня донимали по этому поводу. Как только моё горло физически зажило, они давили, и давили, и давили, чтобы я прошёл реабилитацию и логопедию, пока снова не смогу говорить почти нормально, и это прекратилось только тогда, когда отец сказал им, чтобы они заткнулись, что я не обязан делать ничего, чего не хочу, и перестал водить меня на приёмы. Я хочу знать, что никогда больше не порежусь. Это кажется правильным. И я усердно работал над тем, чтобы справиться с гневом, драками и всем остальным токсичным дерьмом. Но разговор не волнует меня так, как все остальные вещи. И не чувствую потребность «исправить», как с другие вещи. Покажется ли Тристану, что я не делаю успехов, если не заговорю с ним? Он касается моего лица, выводя из транса. -Эй, - бормочет он. - О чём ты думаешь? Может, мне просто стоит выложить это. -Ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал? - жестикулирую я. Тристан улыбается мне, и в этот момент он так, мать его, красив, даже с всё ещё покрасневшим от слёз во сне лицом, и отпечатком подушки на щеке, это меня наполняет сладким ощущением, которое замедляет моё сердце почти до полной остановки. -Что я тебе говорил? Если бы ты говорил больше, никто и никогда ничего не успевал сделать из-за твоих уморительных шуток. Это было бы просто шутка-шутка-шутка, 24/7, и твой бизнес прогорел. Ты никогда ничего не воспринимаешь всерьёз. Чёртов комик. Я фыркаю на него, потому что он невыносим, но в то же время притягиваю его крепче к себе, прежде чем освободить руки, чтобы снова жестикулировать. -Ты уверен, что тебя это не беспокоит? Он качает головой. -Ты разговариваешь со мной всеми способами, которые имеют значение. А я говорю достаточно за нас обоих. Это баланс, или что-то вроде того. Верно? Я буду заполнять всю твою задумчивую тишину, пока ты мне позволишь. Ого. Это настолько близко к проникновенному признанию в любви в третьем акте, на которое, я думаю, Тристан способен. -Что тебе снилось? - Я меняю тему, прежде чем мы слишком взволнуемся. Но я тоже хочу знать. - У моего отца постоянно были кошмары о войне. До самой его смерти. Вся эта сентиментальная муть не смутила Тристана, как я думал, но вот сейчас он напрягается и отстраняется от меня. Совсем немного, но я заметил разницу. В конце концов, он глубоко вздыхает и плюхается на спину, закидывая одну руку на глаза. Я практически вижу, как крутятся шестерёнки в его голове, пока он решает, сколько он хочет рассказать мне о том, что происходит. -Обещай, что не подумаешь, что я ужасный человек, хорошо? Он смотрит на меня, говоря это, уязвимость сияет в его изумрудных глазах. Я не знаю, что он собирается мне сказать, но он привлёк всё моё внимание.