teacher’s pet//highschool sweethearts

***

В палату зашли родители. Первой вошла мать — женщина с такими же, как у Лэйн, светлыми волосами, но стянутыми в тугой пучок, и лицом, на котором тревога смешивалась с привычной строгостью. За ней, чуть в стороне, — отец, более сдержанный, но его взгляд мгновенно нашел дочь и прилип к гипсу и повязке на голове. Донован встала, отступив на шаг от кровати, и коротко, вежливо кивнула. Её осанка была безупречно прямой, лицо — нейтральным, но не холодным. — Доченька, Лэйн, как ты? — голос матери дрогнул, когда она, почти не глядя на Донован, подбежала к кровати и схватила дочь за руку. Отец встал с другой стороны, молча положив ладонь Лэйн на плечо. — Я хорошо, мам, — ответила Лэйн, и её улыбка, хоть и слабая, выглядела на удивление искренней. Она нарочито бодро повернула голову, демонстрируя, что с сознанием всё в порядке. — Не переживайте так. — Боже мой, мы так испугались, — мама присела на край стула, который только что занимала Донован, не отпуская её руки. — Привезли тебе всего. Пирожков домашних, варенья… Донован почувствовала, что её присутствие здесь теперь лишнее и даже мешает этому семейному моменту. Она словила взгляд Ани, стоявшей в дверях. Лёгким движением головы она дала знак, и они обе бесшумно выскользнули в коридор. Дверь закрылась, отсекая звуки тихих расспросов и взволнованных возгласов. Донован прислонилась спиной к холодной стене, рядом с палатой, и закрыла глаза на секунду. Теперь, когда она не могла контролировать ситуацию внутри, напряжение вернулось, сдавив виски. Она нервно вздохнула, сдвинув с губ прилипшую прядь волос. — О чём они спрашивали? — спросила она у Ани, не открывая глаз, голос её был низким и напряжённым. Она имела в виду весь разговор по пути в больницу. — Мама спрашивала про врачей, какие прогнозы, — тихо доложила Аня, тоже прислушиваясь к приглушённым голосам за дверью. — Я сказала, как и должна была: перелом, сотрясение, но всё стабильно и под контролем. Что вы… что профессор Донован всё организовала, с врачами на связи. Они… они вроде успокоились немного. Папа больше молчал. — Аня вдохнула воздух в лёгкие. — Ещё.. Мы встретили врача.  Донован перевела взгляд на неё.  — Он сказал то же самое. Мне показалось даже оптимистичнее, чем я, но всё то же самое. Родители поверили.  Донован слегка улыбнулась и кивнула, переваривая информацию. Пока их версия работала. Но самое сложное было впереди — личная встреча с родителями, где каждая деталь, каждый взгляд будут под пристальным вниманием. — Хорошо, — выдохнула она. — Теперь ждём. И будем отвечать все вопросы. Особенно от матери. — Донован раздражённо подняла брови и немного покачала головой.  Спустя час, который показался вечностью, дверь палаты наконец открылась. Родители вышли, их лица были более спокойными, но усталыми. Донован мгновенно поднялась со скамьи, её тело напряглось. Аня последовала за ней. Они подошли к родителям. Донован выпрямилась, подбородок был слегка приподнят. — Здравствуйте ещё раз. Профессор Донован, — её голос звучал чётко, по-деловому. Она протянула руку. Родители слегка замешкались, но пожали её по очереди — крепко, сдержанно. — Ирина, — сказала мать. — Дмитрий, — представился отец, его рукопожатие было твёрже, взгляд оценивающим. — Рада знакомству, — произнесла Донован сухо, с натянутой, безупречно вежливой улыбкой, которая не доходила до глаз. Она кивнула, её движения были экономными и точными. — Спасибо вам… — с облегчением выдохнула Ирина. Она смотрела на Донован с искренней, хоть и запоздалой благодарностью. — Вы были правы, волноваться так не стоило… Врач нам всё объяснил, какой режим, уход… Спасибо, что позаботились о ней. Приятно, что даже в университете преподавателям не всё равно на своих студентов. Донован слушала, слегка наклонив голову, демонстрируя внимание. — Ну что вы, — ответила она, и её голос приобрёл лёгкие, профессионально-смягчённые интонации. — Это наша работа. Такие ситуации случаются нечасто, но мы всё равно несём ответственность… Тем более я работаю с Лэйн уже много лет, не чужие люди, так сказать. Правда, Аня? — Она обратилась к девушке рядом, вовлекая её в разговор и подкрепляя легенду об их общей причастности. Аня, стоявшая чуть сзади, кивнула, делая шаг вперёд, ближе к Донован. — Спасибо вам, — снова, уже более весомо, сказал отец, Дмитрий. Его взгляд задержался на Донован чуть дольше, будто пытаясь прочесть что-то за её маской. — Мы… проследим за Лэйн, так что… можете не переживать, — взяла слово Ирина, выпрямляясь. — Мы пробудем тут все эти две недели, что она будет лежать в стационаре. А потом, когда убедимся, что она справляется сама с переломом, уедем. «Справляется сама». Слова прозвучали как приговор. Донован почувствовала, как под маской что-то похолодело. — А зачем ей справляться самой? — неожиданно, но твёрдо встряла в разговор Аня. Она смотрела на родителей Лэйн прямо, без вызова, но с непоколебимой уверенностью. — Я поживу с ней. Мы уже об этом с Лэйн говорили, и она только за. Ей будет спокойнее, да и врачи говорят, что стрессов и одиночества лучше избегать. Родители переглянулись. Взгляд матери смягчился — она знала Аню, доверяла ей. Отец покачал головой, но не в знак отказа, а скорее обдумывая. — Ну… ты права, — наконец, с небольшой уступкой сказала Ирина. — Тогда будем смотреть на её самочувствие. Если она не против и тебе не сложно… Аня улыбнулась, широко и облегчённо.  — Конечно не сложно! Донован, стоявшая всё это время неподвижно, незаметно для всех, кроме, может быть, самой внимательной Ани, выдохнула. Коротко, почти беззвучно. Она на мгновение прикрыла глаза, смахивая колоссальное напряжение. — Тогда… вы можете к ней зайти и всё, — сказала Ирина, обращаясь уже к Донован и Ане. Её тон стал теплее, граница между «своими» и «чужими» слегка размылась. — Мы с ней побудем до ночи. Уже поздно. Это было и разрешение, и мягкое указание на дверь. Их время на сегодня подошло к концу. Донован кивнула, её профессиональная маска не дрогнула. — Конечно. Доброй ночи. Лэйн — молодец, держится очень хорошо. Не сомневайтесь. Она ещё раз коротко кивнула родителям, бросила взгляд на Аню, и развернулась, направляясь к палате, чтобы попрощаться с Лэйн на ночь. Первый, самый опасный раунд переговоров был завершён. И они, кажется, не проиграли. Донован и Аня зашли в палату, где Лэйн лежала, уже без родительского оцепления, но с их невидимым присутствием, висевшим в воздухе. Донован подошла прямо к кровати, отбрасывая на секунду всю осторожность. Она наклонилась так низко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Две недели, — выдохнула она шёпотом, и на её губах расцвела искренняя, счастливая улыбка, которую она не позволяла себе на людях. — Родители проконтролируют твой с Аней переезд и уедут. Всё хорошо. Всё получилось. Она на мгновение обернулась к закрытой двери, проверяя, затем снова прильнула к ней, и её шепот стал едва слышным, горячим потоком прямо в ухо: — Я тебя люблю… Её пальцы крепко сжали ладонь Лэйн, передавая всю силу этого чувства. Лэйн улыбнулась в ответ, её глаза сияли облегчением. — Я люблю тебя, — так же тихо ответила она. — Пиши мне. Когда ты приедешь? — Буду приезжать в перерывах между… посещением родителей, — чуть запнулась Донован, подбирая безопасные слова. — Ещё же лечение… Так что я всегда на связи. Постараюсь как можно скорее, милая. Её шепот стал ещё тише, почти беззвучным движением губ. Она снова мельком глянула на дверь, и в её глазах вспыхнула решимость. Она быстро, но нежно наклонилась и коснулась её губ своими. Короткий, тёплый, краденый поцелуй, в котором была вся тоска предстоящих дней разлуки и обещание их скорого конца. Прямо на глазах у Ани. За это время их отношения стали намного более доверительными.  — Отдыхай, — прошептала она, уже отрываясь. Затем выпрямилась, сделала шаг назад, и её лицо снова стало сдержанным, профессорским. Она кивнула Ане, которая ждала у изголовья, и вышла из палаты, оставив подруг наедине для последних, более личных слов. Донован пошла к выходу. Она остановилась в пустом, залитом ночным светом коридоре, прислонилась лбом к прохладному стеклу окна и закрыла глаза. Адреналин отступал, обнажая глубокую усталость и… слабое, но ясное чувство победы. Путь к их нормальной жизни, пусть и через две с лишним недели испытаний, был открыт.

***

Прошла первая неделя. Семь дней, прожитых в новом, странном ритме. Донован погрузилась в работу с удвоенной, почти маниакальной силой. Она ездила в университет, её кабинет превратился в штаб по ликвидации академических последствий катастрофы. Она перераспределяла нагрузку между коллегами, её переговоры были краткими, безапелляционными и невероятно эффективными — никто не решался спорить с профессор, у которой в глазах стояла сталь, отточенная на чужой боли. Она пробила все необходимые справки, оформила официальные переносы сроков для Лэйн. Каждый подписанный документ был кирпичиком в стене, защищавшей будущее её девушки. Аня, вернувшаяся к учёбе, стала её правой рукой в студенческом мире. Она сама досдавала хвосты, одновременно приглядывая за конспектами для Лэйн. Их с Донован графики посещений больницы были выверены с военной точностью, чтобы минимизировать риск пересечений с родителями. Донован приезжала рано утром, перед началом своего рабочего дня, или поздно вечером, когда родители уже уезжали на ночь в квартиру. Она привозила книги, свежие фрукты, которые Лэйн могла есть, и новые распечатки к диплому — не для работы, а как символ нормальности, как обещание, что жизнь продолжается. Когда случайные пересечения в коридоре или у стойки администрации всё же происходили, Донован превращалась в безупречную статую вежливой сдержанности. Лёгкая, сухая улыбка, точный, вежливый кивок. «Здравствуйте». «Всё хорошо?». «Рада была помочь». Ни лишнего слова, ни задерживающегося взгляда. Она была профессор Донован, ответственным научным руководителем, и ничем более. Эта роль давалась ей тяжело, каждый такой мимолётный контакт оставлял послевкусие фальши и тоски, но она дисциплинированно держала дистанцию. А вечерами, оставшись одна в своей слишком тихой квартире, она смотрела на экран телефона, перечитывая короткие сообщения от Лэйн, которые та умудрялась отправлять украдкой.  «Скучаю» «Голова почти не болит сегодня» «Очень тебя люблю» Эти строчки были её кислородом. Перед сном она совершала один и тот же ритуал: открывала верхний ящик своего комода, где под аккуратно сложенной одеждой лежал мягкий, поношенный свитер Лэйн цвета хвои. Она вынимала его, прижимала к лицу, вдыхая слабый, почти угасший запах — смесь её шампуня, домашнего кофе и чего-то неуловимо своего. Затем она ложилась в холодную постель, закутавшись в одеяло, и засыпала, сжимая свитер в руках, как дети обнимают плюшевую игрушку. Это был её якорь, материальная связь с тем миром, который сейчас казался таким далёким за стенами больничной палаты и родительской опеки. Свитер пах не больницей и не страхом, а домом. Их домом. И это помогало пережить ещё один день разлуки. Вторая неделя прошла в таком же выверенном, напряжённом ритме. Донован оформила полноценный отпуск за свой счёт начиная со следующей недели — формально для «научной работы», а на деле готовясь к роли сиделки и реабилитолога. Каждый её день был расписан по минутам: утренний визит в больницу, затем работа и долгие вечера в пустой квартире в ожидании смс.

***

Суд состоялся, пока Лэйн ещё была в больнице. Донован и Аня сидели на жёсткой лавке в почти пустом зале заседаний. Воздух пах пылью и остывшим напряжением. Водитель, мужчина средних лет с усталым лицом, выглядел не злым, а скорее обременённым ситуацией. Как Донован и предполагала, формально вину признали за Лэйн — она вышла на запрещающий сигнал светофора. Судья, бесстрастно проговаривая формулировки, постановил возместить ущерб. Но когда секретарь зачитала сумму — стоимость ремонта бампера и фары, — в зале повисла тишина. Аня незаметно тронула Донован за локоть. Та уже встала, её осанка была безупречной, голос — ровным и ясным, как на защите диссертации. — Уважаемый суд, — начала она, обращаясь уже не только к судье, но и к водителю. — Потерпевшая сторона также понесла значительные расходы на лечение. Согласно предоставленным мною справкам, сумма затрат на стационар, операцию и последующую реабилитацию примерно сопоставима с заявленным ущербом. Она сделала паузу, давая цифрам осесть в воздухе. Водитель перевёл взгляд с бумаг на её строгое лицо. — Учитывая, что истица является студенткой, не имеющей самостоятельного дохода, а также тот факт, что обе стороны понесли материальные потери, — продолжила Донован, — мы предлагаем рассмотреть возможность взаимозачёта. Каждая сторона покрывает свои расходы. Это позволит закрыть дело без дополнительных финансовых обязательств, которые могут стать непосильными. Судья, человек практичный, посмотрел на водителя. — Потерпевший, какие у вас возражения? Тот помолчал, потирая переносицу. Он видел перед собой не виновника, а девушку на больничной койке (Донован предусмотрительно приложила к делу выписку). Видел собственные счета от СТО и представлял себе долгие месяцы взысканий с нищей студентки. — Возражений нет, — глухо произнёс он. — Пусть так и будет. Судья постучал молоточком. Дело прекращено в связи с примирением сторон. Выходя из здания суда, Донован не почувствовала триумфа. Только огромную, ледяную усталость. Ещё один пожар был потушен. Ещё одна стена, угрожавшая рухнуть на их хрупкий мир, укреплена. Она молча села за руль, а Аня, бросая взгляд на её каменное профиль, просто сказала.  — Вы всё сделали. Одной проблемой меньше, всё хорошо.  Донован лишь кивнула, заводя двигатель. Самое главное — чтобы Лэйн никогда не узнала об этом заседании. Чтобы этот груз вины и долга, пусть даже символический, не лег на её плечи. Профессор Донован взяла его на себя. Как и всё остальное.

***

Мама Лэйн, Ирина, постепенно оттаивала. За чашкой больничного чая она иногда осторожно спрашивала дочь о профессор Донован: «И как она как преподаватель? Строгая?». Лэйн, стараясь, чтобы голос звучал ровно и почтительно, рассказывала о её требовательности, эрудиции, о том, как много она для неё сделала. Говорила много хорошего, но всегда с акцентом на профессиональные качества, будто пересказывая характеристику. «Она очень много для меня значит, как наставник», — заключала она, и это была не ложь, а лишь верхушка айсберга. Однажды, уже ближе к выписке, мама, поправляя дочери подушку, заметила на её щеке едва заметный, влажный след неяркого оттенка — след от помады, а точнее от поцелуя Донован, которые она позволяла себе только в эти утренние, краденые визиты (в отличие от вечерних). Лэйн почувствовала, как кровь ударила в лицо. — Это что? — спросила мать, приглядываясь. — Аня… Аня приезжала перед университетом, прощалась, наверное, коснулась, — быстро, почти не дыша, выпалила Лэйн, отводя взгляд. Сердце колотилось как сумасшедшее. Мама промолчала, лишь внимательно посмотрела на неё, но больше не расспрашивала. Наконец наступил день выписки. Родители привезли Лэйн домой, в её съёмную квартиру, где всё по-прежнему пахло симуляцией жизни. Аня, для убедительности, приволокла свою дорожную сумку и с деловым видом начала осваиваться на диване, строя планы «совместного быта». Она разыгрывала спектакль безупречно, с лёгкостью обсуждая графики и меню. Родители, видя, что дочь в надёжных руках подруги, а самое страшное позади, наконец позволили себе расслабиться. Они пробыли ещё один вечер, помогли разложить вещи, накормили Лэйн домашним супом, и затем, после долгих объятий и напутствий, уехали. Дверь закрылась. В квартире повисла тишина, на этот раз не пугающая, а долгожданная. Аня, стоя у окна и наблюдая, как их машина скрывается за поворотом, обернулась к Лэйн, сидящей на диване с гипсом. — Ну что, — выдохнула она, — кажется, мы это сделали. Лэйн лишь слабо улыбнулась в ответ, её взгляд уже был прикован к телефону, по которому она одним движением отправила заготовленное сообщение:  «Всё. Уехали. Я жду тебя через два часа». Ответ пришёл почти мгновенно. Всего два слова: «Жди». Лэйн и Аня два часа сидели на кухне, пили чай из родительского запаса и болтали. Говорили обо всём и ни о чём: о лекциях, которые Аня записывала, о смешных случаях с родителями в больнице, о том, как трудно было сохранять маску невозмутимости. Имя Донован звучало в разговоре часто, но теперь уже без прежней осторожности — с облегчением, с теплом, с ожиданием. В десять вечера Аня обняла подругу крепко, по-дружески потрепала по здоровому плечу. — Держись, героиня. Теперь начинается самое интересное, — сказала она с намёком на улыбку. — Звони, если что. Ночью, днём, не стесняйся. И уехала, оставив Лэйн одну в непривычной тишине собственной, но чужой за последние два месяца квартиры. Лэйн доползла на костылях до кровати и осторожно опустилась на край кровати. Её взгляд упал на них — символ её временной несостоятельности. Она тяжело вздохнула. Одиночество после двух недель постоянного окружения давило, смешиваясь с радостью от свободы и тревожным ожиданием. И тогда, ровно в половине одиннадцатого, раздался тихий, но уверенный звук ключа в замке. Лэйн замерла. Дверь открылась без стука, и в квартиру, сметая с порога всю накопившуюся пустоту, вошла Донован. Она закрыла дверь, повернула ключ, повесила своё пальто на вешалку — всё теми же точными, узнаваемыми движениями. Потом сняла туфли. И только тогда подняла на неё взгляд. Она стояла в проёме комнаты, в простых тёмных брюках и водолазке, без маски профессора или переживающей «тёти». Её волосы были слегка растрёпаны ветром, на плече у неё висела большая сумка, а в руках нежилась охапка эустом.  — Ну вот, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала вся усталость, вся тоска и всепоглощающее облегчение этих двух недель. — Мы снова вместе.