Дневник

Рон пожалел, что не открылся, уже через неделю. Открыв блокнот, как всегда, вечером, он наткнулся на совершенно пошлые откровения: «Я выпил немножечко вина… Ладно, совсем не немножечко, полторы бутылки грёбаного эльфийского вина… Утром мне будет очень-очень плохо. Как здорово, что Снейп для меня всегда поставляет лучшее антипохмельное. Я хочу представить, что ты сейчас сидишь передо мной в кресле. В твоей руке бокал с эльфийским вином, рубашка немного расстёгнута. В комнате жарко и от вина, и от напряжения. Я не могу выкинуть тебя из головы… Я хочу тебя. Ты лениво меня рассматриваешь из-под своей отросшей чёлки. Я снимаю рубашку, медленно расстёгиваю пуговицы… Твой взгляд становится хищным. Я вижу, как напрягается твоя рука на стакане. Ты же хочешь меня, Уизли?» Такое написать можно или под империо, или под амортенцией, или только если ты на сто процентов уверен, что то, что ты написал, никто и никогда не прочтёт. Рон ощутил, как его щёки заливает горячий румянец, когда он прочитал очередные строки. Он не мог поверить, что кто-то так откровенно делился своими мыслями и желаниями, особенно в таком интимном ключе. Чувства, описанные на страницах, были полны страсти и эмоций, которые вызывали у Рона одновременно смятение, волнение и возбуждение. Он не знал, как реагировать на это, и в голове крутились только вопросы: «Что, если это действительно про меня? Как я могу ответить?» Он закрыл блокнот и откинулся на спинку стула, пытаясь разобраться в своих чувствах. Бросив взгляд на дверь, он поймал себя на мысли, что, возможно, ему стоит обсудить это с Гарри или Гермионой, но тут же отмёл эту идею. Неужели он решится рассказать друзьям о своих сомнениях и о том, что кто-то испытывает к нему чувства? Это казалось слишком личным, а быть уязвимым перед друзьями он не готов. Тем не менее, его мысли продолжали блуждать в сторону загадочного автора. Кто это мог быть? Он пытался вспомнить всех своих однокурсников, но никто не подходил под описание. И что, если это кто-то из Слизерина? Мысли о том, что кто-то из его врагов мог испытывать к нему симпатию, вызывали у Рона смешанные чувства. Это было странно. В конце концов, он снова открыл блокнот. Чтение новых записей стало для него чем-то вроде наркотика. Он был вынужден следить за каждым словом, ощущая, как его сердце бьётся быстрее. «Какая ирония, что я, казалось бы, никогда не думал о таких вещах, а теперь не могу выкинуть это из головы». Записи становились всё более откровенными. Рон знал, что это может быть опасно, но он не мог оторваться. В глубине души он понимал, что если не ответит, то потеряет эту уникальную связь с автором. И хотя он не знал, как именно это сделать, он чувствовал, что должен попробовать. Набравшись смелости, Рон решил, что напишет в блокноте ответ. Он не знал, что именно сказать, но понимал, что не может больше оставаться в неведении, кто же настоящий автор дневника. Рука дрожала, и, зажмурившись до мурашек перед глазами, он начал писать: «Прости, я случайно прочитал твои откровения. Я не знаю, кто ты, но твои слова заставляют меня чувствовать что-то особенное. Я не могу не думать о тебе». Перо в его руке дрожало, и от этого буквы выходили неровными, будто он снова был первокурсником и впервые выводил на пергаменте «вингардиум левиоса». Рон перечитал написанное и тут же пожалел: слишком мягко, слишком уязвимо, слишком… не по Уизлевски. С другой стороны, он не представился. Тот, в чьих руках второй блокнот, навряд ли узнает в писавшем Рона Уизли. Покрутив перо в руках, он хотел добавить что-нибудь резкое, чтобы спрятаться за шуткой, но не успел — чернила на странице будто потемнели, и рядом с его строкой проступил чужой ответ. Быстро. Слишком быстро, чтобы это мог быть «отложенный текст», как у зачарованных записок. «Ты всё-таки написал, Уизли». Одно предложение — а у Рона внутри что-то щёлкнуло, как замок на сундуке. Он уставился на слова, как на живое существо. «Кто ты? — вывел он, почти вдавив перо в бумагу. — И откуда ты знаешь, что это я?» Ответ появился не сразу. Секунда. Другая. Рон успел подумать, что перегнул, что спугнул, что сейчас всё оборвётся — и тогда чернила поплыли, складываясь в тонкие, нервные буквы. «Я знаю, что это ты, потому что ты никогда не умеешь молчать, когда тебе страшно. Ты начинаешь шутить. Даже на бумаге». Рон сглотнул. Это было… слишком точно. И слишком знакомо. Это было одно из тех самых раздражающе умных наблюдений, от которых у него всегда вспыхивали уши и одновременно хотелось слушать дальше. «Ты из Хогвартса? — написал он. — Восьмой курс?» «Конечно, из Хогвартса. Имеет значение, на каком я курсе?» «Тогда скажи имя». Чернила замерли. Потом появилась короткая строка: «Нет». Рон откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Конечно. Конечно, всё будет сложно. Конечно, он вляпался во что-то, где нельзя просто спросить напрямую и получить прямой ответ. Он снова наклонился над страницей. «Ладно. Ты знал, что я читаю записи в блокноте? Если не хочешь говорить имя, тогда хотя бы… почему ты пишешь мне всё это? Про… то, что ты хочешь меня». Ему показалось, что бумага сейчас вспыхнет. Он даже оглянулся на камин — вдруг искры. Но камин был пуст, только слабое тепло от заклинания обогрева. Ответ проявился неровно, будто рука по ту сторону дрогнула. «Я знал, что ты читаешь то, что я пишу. А пишу я потому, что я не могу говорить с тобой вслух. Потому что ты смотришь так, будто готов ударить или рассмеяться мне в лицо. И я не знаю, что хуже…» Рон сжал перо. Перед глазами вдруг встал Большой зал: Малфой, который почти не ест, Малфой, который не смотрит ни на кого, Малфой, который сидит слишком прямо, будто держит на себе невидимый груз. «Снейп поставляет лучшее антипохмельное…» Рон медленно опустил взгляд обратно на страницу. «Ты…» — Он хотел написать «Малфой?», но рука застыла. Если он ошибётся — он выставит себя полным идиотом. Если угадает и попадёт… тогда что? Тогда это уже не игра. Он написал осторожное: «Ты близко общаешься со Снейпом?» Чернила проступили почти мгновенно, и от этого Рону стало холодно. «Сейчас я практически ни с кем не общаюсь. Северус просто выполняет свою работу. Иногда даже слишком хорошо». Рон почувствовал, как внутри поднимается злость — не на автора, а на самого себя за то, что он вообще ревнует к Снейпу, к чужим ночам, чужому вину. Как будто у него есть на это хоть какое-нибудь право. Он резко закрыл блокнот, будто закрыл ладонью чьи-то губы, и поднялся. Прошёлся по комнате, запнулся о край ковра, выругался шёпотом. Потом снова сел и открыл блокнот. На странице уже была новая строка. Автор, похоже, решил не ждать. «Ты испугался?» Рон выдохнул через нос. Вот за это он и ненавидел таких людей. Они попадали в точку, не прикасаясь. «Нет, — написал он. — Я злюсь». «На меня?» «На себя. Потому что я читаю это, и мне… не противно». Рон быстро зачеркнул чернилами последнее слово. Кретин! Что о нём подумает его собеседник. Чернила расплылись, будто от лёгкой магии. Рон моргнул: «Неужели он…» — но нет, это блокнот играл светом свечи. Или у него от страха и возбуждения едет крыша, и он начал видеть то, чего и в помине нет. Ответ был коротким. «Мне тоже не противно». Рон уставился на эти слова и вдруг понял: это уже не просто дневник. Это разговор. И он идёт по краю чего-то, что может либо вытащить его из послевоенной пустоты, либо окончательно добить. Он аккуратно, почти бережно вывел: «Тогда сделаем так. Без имени — ладно. Но ты скажешь мне одну вещь, чтобы я не сошёл с ума от догадок. Ты меня ненавидишь?» Долгая пауза. Рон даже услышал, как где-то в коридоре хлопнула дверь, как кто-то прошёл, стуча каблуками по камню. Ему показалось, что блокнот стал тяжелее. На странице появились слова: «Я пытался…» Рон закрыл глаза. Этого хватило, чтобы внутри всё перевернулось. «Тогда… — Он снова открыл глаза и написал, — перестань писать мне такое, когда ты пьян. Я не хочу быть твоей ошибкой». Ответ вспыхнул резко, почти зло: «А если ты не ошибка?» Рон замер. Сердце ударило так, что он услышал кровь в ушах. Он хотел написать что-то умное. Хотел пошутить. Хотел сбежать, как всегда. Вместо этого он написал самое простое: «Тогда встретимся?» Чернила не появлялись так долго, что Рон успел пожалеть о собственной смелости. Он уже почти потянулся закрыть блокнот, когда на странице проявилась строчка — тонкая, сдержанная. «Где?» Рон сглотнул. Ему нужно было место, где не будет Гарри, Гермионы, любопытных портретов и случайных студентов. И место, где он сможет уйти, если окажется, что он ошибся. Он написал: «В библиотеке, в дальнем ряду у секции по древним рунам. Завтра после ужина. Если не придёшь — я пойму». Ответ появился мгновенно, будто его ждали: «Приду. Но если ты скажешь хоть слово вслух — я исчезну». Рон усмехнулся, но улыбка вышла кривой. «Я умею молчать, когда надо». На странице словно фыркнули чернила: «Нет, Уизли. Не умеешь». «Надеюсь мы обойдёмся без «обливейта»?" Рон закрыл блокнот и прижал его к груди, как идиот. Внутри было страшно и странно светло — словно перед тем, как нырнуть в ледяную воду: ты понимаешь, что будет больно, но уже поздно отступать. Он встал, подошёл к окну. Ночь над Хогвартсом была густой, тёплой, августовской — хотя на календаре давно был октябрь. У Рона впервые за долгое время появилось ощущение, что завтра — это не просто череда пар и рутины. Предстоит встреча, которая изменит его жизнь.