Свет среди тьмы

***

---

Анастасия приступила к работе. Она сняла с короля тонкую ночную рубашку и начала нежно, массирующими движениями, наносить новый бальзам на его очищенное тело. Прохладная мазь пахла мятой и чем-то смолистым, приятно контрастируя с жаром, вечно тлевшим под его кожей.

— Конечно, Милорд. Я слушаю. Но позвольте мне спросить: не слишком ли сильно вы полагаетесь на Раймунда Триполитанского? Он всегда был осторожен, — спросила она, совмещая роль лекаря и советника. — Осторожность в его случае — синоним здравого смысла, — отозвался Балдуин, слегка вздрогнув от прикосновения к особо чувствительному участку на предплечье. — А в наши дни здравый смысл дороже золота. Он не будет бросать войска в открытую битву ради чьей-то славы. Он будет защищать подступы. Это то, что мне сейчас нужно: щит, а не меч. Анастасия кивнула, её пальцы методично работали, сглаживая шрамы и следы язв. —Щит... Звучит разумно. Хотя, знаете, в моих... прежних краях была поговорка: лучшая защита — это нападение. Но, — она сделала паузу, ковырнув мазь в баночке, — обычно её повторяли те, кого потом находили с вилами в спине. Чаще в переносном смысле, конечно. Хотя и в прямом хватало. Уголок рта Балдуина дрогнул. Это была та самая странная, чёрная и точная ирония, которая заставляла его поверить, что она и вправду из какого-то невообразимого будущего. Где люди, видимо, были циничны, образованы и так же запутаны в своих войнах. —Вы предлагаете мне вонзить вилы в спину Саладину? — спросил он, играя вдогонку. — Звучит заманчиво, но для этого потребовалась бы очень длинная рука. — О, я бы предложила что-то технологически более продвинутое, — Анастасия бодрящим тоном нанесла мазь на его плечи. — Например, катапультировать к нему в шатёр бочку с прогорклым оливковым маслом и персидскими розами. Запах, гарантирую, выведет из строя целый диван на месяц. А войско без командира — это уже не войско, а толпа нервных мужчин с оружием, которую можно направить... ну, скажем, прямиком к ближайшему караван-сараю с дешёвым вином. Балдуин рассмеялся — коротко, хрипло, но искренне. Боль в груди от смеха была приятной, живой. —Вы ужасный советчик в вопросах войны, госпожа Анастасия. —Зато я прекрасный советчик в вопросах биологической войны и массовой деморализации, — парировала она, не сбавляя темпа. — Но, если серьёзно... Раймунд — ваш щит. Ги де Лузиньян, простите за прямоту, — это тот самый меч, который мечтает размахивать собой, не думая о том, во что вонзится. В стену, в спину союзника или в вашу ногу. Тень снова скользнула по лицу короля. Он откинулся на подушки, наблюдая, как её уверенные руки творят свой маленький, ежедневный акт сопротивления распаду. —Вы видите суть дела. Лузиньян жаждет славы, которая остаётся в истории. Но история, — он сделал паузу, и в его голосе зазвучала знакомая Анастасии усталая горечь, — часто пишется кровью глупцов и оплакивается мудрецами. Я пытаюсь сделать так, чтобы мудрецам не пришлось оплакивать Иерусалим. Анастасия закончила с торсом и принялась за руки, тщательно обрабатывая каждый палец, каждый сустав, где проказа любила селиться больше всего. —Значит, план в том, чтобы щит держал оборону, пока вы пытаетесь придумать, как обезвредить меч, не сломав его и не поранившись самим? — она посмотрела на него, и в её взгляде не было ни страха, ни подобострастия, только профессиональная оценка сложной задачи. — Звучит как хирургическая операция. Требует твёрдой руки, абсолютной концентрации и полной стерильности поля. А вокруг, — она кивнула в сторону окна, за которым слышался гул города, — у вас тут одна сплошная инфекция: гордыня, фанатизм и глупость. — Вы описываете человеческую природу, доктор, — заметил Балдуин. —Человеческую природу я лечить не умею, ваше величество. Только её последствия, — Анастасия отложила баночку и взяла кувшин с отваром. — Пейте. Пока щит на месте, а меч ещё в ножнах, у нас есть немного времени. Я, например, планирую изучить местные травы для нового антисептика. А вы... вам нужно отдохнуть и не думать о войне хотя бы до обеда. Приказы короля, — она добавила с лёгкой, почти дерзкой улыбкой, протягивая ему чашу. Балдуин взял чашу, его пальцы в бинтах на миг коснулись её здоровой, тёплой кожи. Контраст, как всегда, был болезненно ярок. —Вы отдаёте приказы королю? — в его тоне не было гнева, лишь усталое любопытство. —Нет. Врач отдаёт приказы своему пациенту, — поправила она, не отводя взгляда. — А пациент вам, к сожалению, пока нужен. Так что — пейте. И забудьте о Саладине и Лузиньяне. Пусть они поскрипят зубами без вас пару часов. Мир не рухнет. Он сделал глоток горьковатого отвара, и ему внезапно захотелось, чтобы этот странный, язвительный, не знающий страха человек был прав. Чтобы мир и вправду мог подождать. Хотя бы до обеда.

***

— Вы правы, — согласился Балдуин, ставя пустую чашу на поднос. Его взгляд упал на резную шахматную доску, стоявшую на столике у окна. — Мир подождет. А вот мое самолюбие — нет. Вы предложили мне реванш в прошлый раз. Я принимаю это предложение сейчас. Анастасия, вытирая руки чистым полотенцем, подняла бровь. Уголки её губ дрогнули. —Снова намерены быть поверженным, ваше величество? Я же предупреждала, что в моём прошлом был… определённый опыт стратегического планирования. Не только медицинского. — Опыт, который явно выходил за рамки медицинской этики, — сухо парировал Балдуин, уже двигаясь к креслу у шахматного столика. Его движения, несмотря на скованность, были полны целеустремленности. — Тот «отвлекающий манёвр» с моей шеей был грязным приёмом. — Я называю это «терапевтическим тактильным воздействием для снятия нервного напряжения игрока», — невозмутимо ответила Анастасия, занимая место напротив. Она взяла чёрные фигуры. Белые всегда оставались за королём. — А раз оно сработало, значит, напряжение действительно было. Мой диагноз подтвердился. Они расставили фигуры. Первые ходы были сделаны быстро, почти машинально. Оба помнили предыдущую партию, изучали стиль друг друга. Балдуин играл как король — осторожно, расчетливо, с упором на долгосрочную оборону и несколько блестящих, отточенных атакующих комбинаций. Анастасия играла как партизан — непредсказуемо, асимметрично, жертвуя фигурами, которые казались важными, чтобы через три хода поставить неочевидный, но смертельный шах. Воздух в комнате сгустился, наполнившись тишиной, прерываемой лишь стуком кости о дерево. Но это была не напряженная тишина тронного зала. Это была тишина сосредоточенности, битвы умов. Анастасия видела, как мышцы на лице Балдуина напрягаются, когда он обдумывал сложный ход. Видела, как его взгляд, обычно затуманенный болью или тяжестью короны, становился острым и ясным, как клинок. Он жив, — думала она с каким-то внутренним торжеством. Пока он может так играть, он жив. — Вы задумали что-то коварное, — произнес Балдуин, не отрывая глаз от доски. Его слон занял опасную диагональ. — Я вижу это по вашему лицу. Вы слегка прикусываете губу, когда планируете подлость. — Это не подлость. Это инновационный подход, — Анастасия передвинула коня, якобы подставляя его под удар. Её нога под столом "случайно" коснулась его ноги. Легко, едва заметно. Балдуин не дрогнул, но дыхание его на миг сбилось. — Простите. Тесно здесь. — Невероятно тесно, — согласился он, голос чуть хриплее обычного. Он взял её пешку, но это был ход-ловушка, и он это знал. Она ответила мгновенно, её ферзь ринулся вперёд, угрожая уже его линии защиты. Они сошлись в центре доски. Фигур оставалось мало. Напряжение было уже не только игровое. Оно витало в воздухе, как запах грозы перед дождём. Анастасия чувствовала его взгляд на себе, чувствовала, как его внимание разделено между расстановкой сил на доске и её лицом, её руками, которые она то подносила к подбородку, то поправляли шахматную фигуру с невероятной, почти хищной нежностью. И тогда она совершила свой «манёвр». Делая ход, она наклонилась чуть дальше через доску, будто чтобы лучше разглядеть позицию. Вырез её платья — скромный, но всё же — открыв на миг тень между грудями и цепочку с маленьким, причудливым кулоном в виде змеи, обвивающей жезл — её единственная уцелевшая реликвия из будущего. Она знала, что он это увидит. И знала, что этот символ, странный и интимный, отвлечёт его, вызовет вопросы. Он увидел. Его глаза мельком скользнули вниз, а затем, будто обжёгшись, вернулись к доске. Но секунда была потеряна. Логическая цепь расстроилась. —Что это за символ? — не удержался он, делая не самый оптимальный ход. — Асклепий. Бог врачевания в моих… краях, — тихо сказала она, откидываясь на спинку стула и закладывая ногу на ногу. Её взгляд был невинен, как у голубки. — Змея, сбрасывающая кожу — символ обновления. Жезл — опора. Всё очень прозаично. Он кивнул, пытаясь вернуться в игру. Но ферзь Анастасии уже делал решающее движение. Её конь, который казался забытым на краю доски, оказался ровно там, где нужно. —Шах, — мягко произнесла она. — И, кажется, мат через два хода. Если, конечно, вы не придумаете ещё один блестящий, но абсолютно безрассудный способ спасти положение. Балдуин оторвал взгляд от доски и посмотрел на неё. В его глазах не было гнева от поражения. Было что-то другое: усталое восхищение, понимание и та самая, едва уловимая искра, которую она надеялась увидеть. —Вы играете грязно, госпожа Анастасия. —Я играю на победу, ваше величество, — она улыбнулась, и в этой улыбке была вся её дерзкая, не принадлежащая этому веку сущность. — А в игре на победу, как и в медицине, все средства хороши. Особенно если они… терапевтичны. Ваш пульс, кстати, сейчас гораздо лучше, чем в начале партии. Жизнеспособность повысилась. Мой диагноз: лечение эффективно. Он рассмеялся, откидываясь в кресле, и на этот раз смех звучал свободнее. —Значит, я должен проигрывать вам в шахматы ежедневно? Ради моего же здоровья? —Это была бы крайне полезная процедура, — кивнула она, начиная собирать фигуры. Её пальцы бережно обхватывали каждую, будто это были не костяшки, а живые существа. — Но, боюсь, ваша гордость не выдержит такой интенсивной терапии. Давайте ограничимся… раз в неделю. Чтобы был стимул выздоравливать и тренироваться. Он смотрел, как она убирает доску. И вновь, как и в момент, когда она коснулась его шеи, Балдуин IV, король Иерусалимский, прокажённый, чувствовал себя не умирающим монархом, а просто мужчиной. Проигравшим партию умной, опасной и невероятно живой женщине. И в этом поражении было больше жизни, чем во всех его победах на поле брани. — Вы даёте мне не просто лечение, Анастасия, — сказал Балдуин, его голос в полумраке комнаты звучал приглушённо и как-то по-новому, без королевских интонаций. — Вы даёте силы помнить, что я ещё жив. Анастасия лишь кокетливо улыбнулась, подмигнула с такой дерзостью, на какую не осмелилась бы ни одна придворная дама, и выскользнула из покоев, оставив за спиной тишину, наэлектризованную невысказанным.

***

В своих покоях её встретила знакомая рутина. Придворная тишина, нарушаемая лишь шорохом её платья. Прислуги — тени в полумраке — уже поставили на дубовый столик медный таз с прохладной водой, кувшин вина и миску с дымящейся похлёбкой, от которой тянуло ароматом тимьяна и баранины. Она заперла дверь на деревянный засов, и мир сузился до размеров этой каменной комнаты с одним узким окном. Первым делом — омовение. Она сняла платье, осталась в простой льняной сорочке, наклонилась над тазом. Вода была ледяной, взяли её, наверное, из глубокого колодца. Она плеснула себе в лицо, потом ещё раз, с силой, стараясь смыть не только пыль и запах лекарств, но и остатки того напряжённого поля, что витало вокруг Балдуина. Капли стекали по шее за воротник, вызывая мурашки. «Силы жить», — эхом отозвалось в голове. Неплохой результат для врача-неудачницы из XXI века, чей главный инструмент сейчас — смекалка и горсть местных трав. Похлёбка была горячей и наваристой, вино — терпким, тёмным, с привкусом дубовой бочки и специй. Она ела и пила стоя, у окна, глядя на первые звёзды, загоравшиеся над плоскими крышами Иерусалима. Город затихал, но это был обманчивый покой. Он был полон слухов, как гнойник, и вот-вот должен был прорваться. Она чувствовала это кожей, как чувствовала приближение сепсиса у пациента в прошлой жизни. Наконец, она просто плюхнулась на кровать. Жёсткий тюфяк, набитый шерстью, слабо пружинил под её весом. Платье, скинутое на сундук, казалось горой тёмной ткани в углу. Она лежала, уставившись в балки потолка, и позволяла мыслям растекаться, как пятну чернил на промокашке. Король. Его взгляд сегодня. Это не было благодарностью пациента. Это было что-то пристальное, изучающее, почти… алчное. В нём была та же концентрация, что и во время шахматной партии, но лишённая игровой составляющей. Он смотрел на неё как на феномен. Как на чудо. И это было страшнее любых слов. Чудеса имеют обыкновение заканчиваться. Или требовать жертв. Он привязался, — с холодной ясностью осознала она. Привязался к её уверенности, к её шуткам, к тому, что она видит в нём не прокажённого изгоя, а умного, ироничного мужчину, с которым можно сразиться в уме. Опасно. Опасно для них обоих. Угроза. Лузиньян. Его имя висело в воздухе, как смрад от неубранной падали. Гонцы, совет, приближающаяся армия Саладина… Она мысленно перебирала запасы в своей «лаборатории»: горсть йода, добытого из морских водорослей с огромным трудом, спирт, несколько антисептических отваров, запас относительно чистых бинтов. Капля в море. Если начнётся резня, её знаний хватит, чтобы спасти от гангрены от силы десяток человек. А что она сможет сделать для Балдуина, если в город ворвутся солдаты или начнётся паника? Схватить скальпель и встать у дверей его покоев? Нелепая картина вызвала у неё горькую усмешку. Балуин Ибелин. Утренние тренировки. Её руки до сих пор ныли от напряжения после вчерашнего. Старый рыцарь не щадил её, выбивая из рук деревянную имитацию кинжала с такой лёгкостью, что ей становилось стыдно. Но в его глазах, колких и внимательных, читалось не презрение, а азарт. Ему было интересно. Она училась необычно, неправильно, используя знание анатомии — целилась не в доспехи, а в суставы, в щели, пыталась использовать инерцию противника. «Вы деретесь, как отравленная крыса, госпожа, — хрипел он, отбивая её атаку. — Мелко, гадко и на поражение. Мне это нравится». Возможно, он станет её единственным союзником, кроме короля. Если, конечно, не решит, что женщина с кинжалом — это противоестественно и греховно. И снова король. Этот неопределённый огонь в его глазах. Может, ей лишь казалось? Может, это была просто благодарность умирающего за глоток воды? Но нет… Это был не взгляд на воду. Это был взгляд на родник в пустыне. В нём смешались надежда, любопытство и что-то тёмное, глубоко запрятанное — то ли желание, то ли отчаяние человека, который хочет ухватиться за что-то реальное перед падением в бездну. Анастасия перевернулась на бок, лицом к стене. Камень был прохладным. Она чувствовала пульсацию в висках. Она зажмурилась. «Ты не должна влюбляться,дура, — мысленно прошипела она себе. — Ты не должна позволять ему влюбляться. Ты здесь для того, чтобы отсрочить конец, а не чтобы устроить трагедию в трёх актах». Но её собственная логика разбивалась о простую,физическую память: тепло его кожи под её пальцами во время обработки, хриплый смех после удачной шутки, сосредоточенная складка между его бровей во время игры… «Адвокат дьявола,— усмехнулась она в темноте. — Король-прокажённый и врач-призрак из будущего. Идеальный роман для учебника по патологической психологии». Она натянула одеяло до подбородка,пытаясь согреться. Завтра снова будет тяжёлый день. Лечение. Советы. Тренировка с Балуином. И этот взгляд, от которого не спрятаться. Этот неопределённый, опасный и такой живой взгляд.

***