Радиостанция (10.42 FM)

Амбициозный парень расхаживал по комнате из стороны в сторону. Расстояние от стен измерялось только в его шагах, в комнате практически не было мебели, а что была – была пуста. В углу печалился высокий фикус. Его листья качались от ветра, издаваемого нервными скачками Винсента. Шкаф с открытыми полками располагал в себе папку тетрадей со времен университета, медаль за первое место в заплыве на скорость и часы на подставке. На столе, что стоял прямо под окном, смотрящим ровно в центр комнаты, кублились наушники и рогатое радио. Стены в доме были слишком картонными. Винсент не заметил, как замял ковёр под своими ногами. Он споткнулся о завернутый угол и добровольно развалился на бордовом ворсе. Ковру пришлось слушать мужское рычание. Какие к черту семь вечера? В сумерках совсем не видно, куда летит мяч. Почему нельзя как все нормальные люди организовать встречу днем? Существует суббота, существует воскресенье. Вечер пятницы – уважение или нежелание уделять должное время беседе? Это что, посиделка в баре после работы? Винсент дополз к аккуратно заправленной кровати. Мягкая подушка звала его – пора спать. Не проходило и пяти минут закрытых глаз, как парень распахивал глаза и бил руками по матрацу. В четных попытках уснуть и, очевидно, игнорировать, он наконец повернул голову и глянул на радио. Его, подобно священному артефакту, освещал тусклый лунный свет. "... Чувствуете, как в груди бушует дикий хаос? Вы не одни, друзья! Что насчёт чарльстона? Сегодняшний ритм создан, чтобы рвать шаблоны в клочья!" – по спирали поднимался хор саксофонов, прорывая ночную тишину. Салютировали трубы. Где-то в глубине записи каблуки помогали отбивать резвый ритм хай-хэту. Винсент не заметил, как стал качать головой в такт, как нога превратилась в барабанную палочку. Громоздкие наушники совсем не мешались, когда можно взять радио в руки и выйти в центр комнаты. Парень задевал ногами ковёр, размахивал ими так, будто сейчас встанет в "ласточку". Он снимал воображаемую шляпу, обращаясь: мэм! "Ещё не устали?" – темп ускорялся, а Винсент скользил по полу в носках. К черту наушники и соседей! От его танцев содрагался фикус, уже втянувшийся в танец. Листья подрагивали от вибраций. Посередине комнаты теперь стояло радио, оно требовало танцевать! К задорному вихрю подключились руки: как размах крыльев альбатроса, они сносили все на свое пути. С прыгающим звуком полетели с полок тетради, по комнате разлетелись перья из подушки, а затем открылось окно: "ХЕР!" – выкрикнул Винсент в темноту. Он оперся о стол, поднял ноги. Осенний ветер проник в комнату, разгоняя перья по всему периметру. От фикуса отвалился листик. "Танцуем всю ночь!" – отклик улыбки в хаосе. Винсент развернулся к радио и пнул его ногой.

***

В четверг фольксваген жук появился на парковке раньше всех. Накинув сверху пиджак, Винсент присел на капот со стаканом растворимого кофе в руках. Он грел ладони промозглого утра о горячий стаканчик. На асфальте осела сырость ночного тумана. Поднималось солнце, нежно освещая холодную пристань. Фиолетовый градиент тьмы медленно опускался под гладь реки. Их студия находилась прямо над ней. Вышел покурить охранник, завершивший свою смену. Постепенно парковка заполнилась машинами разных марок, Винсент любил их разглядывать: это – выцветший красный рамблер парня с камеры, следом – синий шевроле сценариста. Через время приезжает кадиллак – из него выходит Розалия и кому-то машет ручкой. Она быстрым шагом заходит в студию. Кадиллак не задерживается. Винсент все ещё сидит на капоте и разглядывает машины. В студии он переобувается в лакированные туфли. – Да, я подумываю купить понтиак, – говорит он уборщице. – Понтиак?, – смеётся звукооператор, снимая наушники. – Коллеги, помните, кто сегодня приезжает?, – выбегает Розалия. – Сэм Максвелл, так точно! Я беру интервью у ветерана тихоокеанской войны. – Ты читаешь сценарий, Винсент. Это твой испытательный срок к ведущему целой передачи вместо прогноза погоды и сводки новостей за шестьдесят секунд. Винсент театрально закатил глаза, затем улыбнулся, но Розалия снова заговорила, уже тише: – Каким бы противным старпером мистер Максвелл не был, отнесись к нему с уважением. У него не мало связей. – Да, нашим зрителям точно понравится очередная небылица великого Сэма Максвелла. С какого года он их рассказывает? На экране светится "ЭЙБИСИ ТЕЛЕВИДЕНИЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ", следом проявляется "ИЗ ПЕРВЫХ УСТ" – специальная передача. Интервью с теми, кто может рассказать прямо о том, что видел и где был. Звучит маршевая музыка, мелькает видеоряд из главных событий страны за последнии несколько лет: семьи с детьми, активное движение транспорта по улицам с перспективными видами на длинный мост, запуск высотной ракеты "Викинг", Рози Клепальщица, огромные шкафы с лампами и поцелуй на Таймс Сквер. Плавно затухает экран и снова вспышка осветляет ведущего. "Добрый вечер, Америка! В студии Винсент Витман. Сегодня в гостях нашей программы – настоящий американец. Человек из плоти и крови, прошедший через горнило войны в Тихом океане. Приветствуйте мистера Сэма Максвелла, ветерана военно-морского флота, находившегося в Перл-Харборе в роковое декабрьское утро сорок первого года. Сэм, добро пожаловать!" Ракурс камеры съезжает левее, запечетляя сцену тяжелого выхода Сэма Максвелла, вставшего со стула Винсента Витмана, пожимающего протянутую руку. Максвелл двигался медленно и неуклюже, как медведь. Парадную форму, что он надевает каждое интервью, практически не было видно за обилием блестящих медалей. Из его ушей торчали волосы и, если зрителям этого не видно, то Винсент сидел побок от него и старался не замечать, как волоски тянут свои ручки к его припудренному гриммерами личику. Гриммеры немного затемняли тон кожи Винсента, чтобы на камере его лицо не смазывалось. "Что? А, да, спасибо. Хорошая у вас тут шкатулка. Напоминает мне радиорубку на нашему старичке "Калифорния". Только почище, конечно" Сэм был глуховат. Микрофон, к которому он обращался, запищал от громкого голоса. Кажется, это можно будет поправить перед эфиром. Винсент вежливо улыбается: "Рад, что вам нравится. Итак, Сэм, давайте начнем с самого начала. Где вы были, когда начался налет?" "Я, сынок, был на своем посту. На палубе. Первый взрыв — и я уже был в действии. Не то что некоторые. Я схватил зенитный "пом-пом" и открыл ответный огонь. Могу сказать, что моя очередь сбила один из тех японских "Зеро". Он задымил и рухнул прямо у входа в гавань. Командир потом лично пожал мне руку" "Поразительно. Хотя, если мне не изменяет память, на линкоре "Калифорния" зенитные орудия крупнее калибра «пом-пом» были выведены из строя в первые же минуты из-за торпедных попаданий, а сам корабль начал быстро тонуть и крениться. Но, конечно, в такой неразберихе трудно уследить за всеми деталями. Вы, должно быть, обладали поистине сверхчеловеческой ловкостью, чтобы вести прицельный огонь с тонущего и кренящегося судна" "Ну, я… потом перебрался на соседний причал. Там и продолжил. Главное — дух бойца! Отличный пример для нашей страны. Я, можно сказать, в одиночку организовал оборону пирса номер три. Собрал ребят, раздал оружие со склада… Мы отбили атаку японских диверсантов-пловцов. Двоих точно прикончили" "Диверсанты-пловцы в Перл-Харборе? Это же сенсация! Простите мое невежество, но все официальные отчеты комиссии, а также показания японской стороны, упорно отрицали наличие таких групп в тот день. Вы хотите сказать, что раскрыли заговор, который ускользнул от внимания адмирала Киммеля и пяти последующих расследований? Возможно, вам стоит немедленно связаться с Конгрессом, Сэм. Или, по крайней мере, с редакцией "Нью-Йорк Таймс" " "Газетчикам врать не надо. Я знаю, что видел. В воде что-то блеснуло… А потом, после войны, в сорок шестом, я служил в оккупационных силах в Японии. Так вот, один старый самурай, у которого я чинил радио, признался мне за саке, что это он лично готовил тех самых пловцов. И сказал, что они слышали про американца Максвелла и дрожали от страха" "Любопытно. Вы, будучи специалистом по радио, в послевоенной Японии, в разговоре с местным жителем, не только вышли на уровень доверительной беседы о сверхсекретных операциях, но и узнали, что ваше имя стало нарицательным среди элитных японских диверсантов. Это, Сэм, то, что мы называем "влияние на глобальном уровне". Поздравляю. Мой двоюродный брат служил в Баварии и говорил, что максимум, что ему доверили чинить немцы — это патефон. И то, они боялись, что он вставит пластинку с Элвисом" "Да уж… Ну а потом, в сорок четвертом, я уже на новом корабле. Под Филиппинами. Наш конвой атаковали камикадзе. Один направился прямо на мостик. Все замерли. А я выхватил карабин у часового — бац! бац! — и попал пилоту прямо в голову. Самолет рухнул в воду в десяти ярдах от борта. Капитан сказал: "Максвелл, вы только что спасли пятьсот жизней". Представляете?" "О, да, представляю. Это классический пример меткой стрельбы. Попасть из стандартного армейского карабина M1 в пилота небольшого пикирующего самолета, несущегося на огромной скорости, через ветровое стекло… Это переписывает учебники по баллистике и физике. Нашим снайперам в Корее надо было вас на консультацию звать. Они там из специальных винтовок с оптикой по статичным целям с третьего раза попадают. А вы — с двух выстрелов, с карабина, по движущейся цели размером с арбуз. Просто феноменально. Наверное, рука у вас с тех пор не дрогнула? Можете и сейчас бутылочку с кока-колой с полки на расстоянии сбить?" "Гм… Нога немного побаливает, старая рана. Кстати, о Корее. Мой внук там служит. И я его учил, как надо воевать. Рассказал ему, как мы с ребятами на Гуадалканале…" Винсент вежливо перебивает: "Простите, Сэм, но, кажется, наши часовые стрелки совершили прыжок во времени даже более впечатляющий, чем ваши военные подвиги. Мы начали с Перл-Харбора, перенеслись в оккупационную Японию, затем на Филиппины, и вот уже Гуадалканал. Учитывая такой богатый и… стремительный боевой путь, у меня остается лишь один вопрос" "Да? Какой?" "Скажите, Сэм, За все время вашей героической службы в Тихом океане… был ли хоть один день, когда вы просто стояли на вахте, чистили картошку на камбузе или красили надстройку, как все обычные, честные парни, которые тоже там были и которые, к сожалению, не могут прийти сегодня в эфир и дополнить вашу захватывающую историю?" "Каждый день. Красил, драил, чистил. Война — это в основном это. А яркое... оно одно на сотню серых дней. И запоминаешь его за всех, кто эти серые дни отслужил до конца, но рассказать уже не может. Так что да, я был самым обычным парнем. Просто мне повезло вернуться" "Сэм Максвелл, ветеран флота. Америка благодарит вас за службу. С вами был Винсент Витман" Винсент разворачивается на стуле, меняется ракурс съёмки. "Оставайтесь с нами, в следующем эфире — обсуждение новой модели холодильника «Фриджидэр». Он не стреляет по самолетам, но зато делает лед без вашего участия. И это, согласитесь, тоже прогресс" Сэм встаёт с места, выходит из зоны съёмки и ожидает конца записи. Пищит сигнал – Винсент выходит из-за стола. Он уже чувствует взгляды коллег на себе. Он чувствовал их всё интервью. Ночной танец вселил в Витмана слишком много уверенности: выплеснув эмоции и накопившийся гнев на оковы порядка, он решил – ничего не будет. Даже больше, его все похвалят за утертый нос ветерана Максвелла. Старый дед всех достал, им буквально занят весь эфир! А теперь он пришёл к ним на студию и смеет сверкать медалями, скупленными в ломбарде. Винсент верил в это, не имел на руках доказательств, но был готов достать всё, если потребуется. К Максвеллу уже подбежала Розалия, но он хотел говорить только с ведущим. – Кто ты, черт побери, такой, а? Мальчишка, возомнивший себя комиком? Ты перешёл дорогу не тому человеку, бельмоглазый. Я сделаю всё, чтобы тебя и твой цирк не пустили в эфир, – старик отмахнулся от бедной блондинки, пытающейся его остановить и ушёл прочь, перебирая ногами так, будто только встал с велосипеда после длительного заезда. – Мистер Браун тебя убьёт!, – топнула ногой Розалия и убежала вслед за ветераном. Парни с аппаратуры просто смеялись, хотя кто-то крутил у виска. Никто не хотел участвовать в этом и выражать согласие, так что Винсент остался в неловкой пустоте. Его расправленные плечи сжались, руки шелушили друг друга по кругу. Зачем он это сделал? Так ещё и накануне важной встречи с самим директором канала. Опять писать заявление по собственному. Весь оставшийся день Розалия не проронила и слова, ни одной подколки. Лучше уволиться сейчас, чем терпеть это каждый день.

***

Хлопнула дверь фольксвагена. Винсент пал на руль и обхватил голову руками. Кто его за язык дёргал? Никто. Он сам все испортил. Бесит всех дед – пускай, кто Винсент Витман такой, чтобы вмешиваться? Их студия не особенная, чтобы именно на ней проходили революции и перевороты. Просто нужно быть как все, вести эфир и ждать повышения. Он так долго копил на эти лакированные туфли, ни разу не одевал их на старой работе потому что верил – завтра будет лучше. Завтра он сможет раскрыть весь свой потенциал и доказать, что может больше, чем повторять "сегодня облачно, ожидаются осадки". Он ведь может. Но каждый раз, когда открывает свой поганый рот, всё вокруг гниёт. Винсент включает радио, ожидая услышать старую музыку. Она уносит его в старые надежды на светлое будущее, изгоняет плохие мысли. Небольшой опрос в эфире: "...? Устали от работы? Всё валится из рук? Не бойтесь, как и не боитесь за нашу экономику! Гувер обо всем позаботится" – Вообще-то Рузвельт. Через мгновение Винсент смеётся. Радиоведущий позволял себе больше, чем ожидалось услышать. Парень выпрямился и прибавил громкости. Опрос был подводкой к ответу на письмо чернокожего парня, выходца из деревни. Он жаловался на то, как воняют масляные лампы, как переживает за мать и просил включить Луи Армстронга. Ведущий всячески подбадривал парня. "...Твоя матушка несёт ведра, а потом, ты пишешь, она из этой воды, из этой тяжести, творит обед. Запах жареной кукурузной лепешки, тушеной зелени с копченостями... Это ведь уже мелодия. Сложная, сочная, теплая. Из тишины и усталости рождается симфония для желудка и души, прислушайся к ней. Даже скрип крыльца под ногой — нота. Высокая, одинокая нота, которая ищет свою мелодию. Наша жизнь – вечный поиск своего места. Но стоит ли искать? Прислушайся к тому, что уже играет, mon cher ami! Специально для тебя играет "West End Blues" " Было слышно, как ведущему тяжело говорить это. Кажется, он знает какого это, но продолжает улыбаться. Он добился успеха и занял свою нишу. Затянулась труба блюза. Винсент завёл машину и выехал с парковки. На город опускались сумерки и, на удивление, было довольно тепло – это Винсент ощутил опустив окно. Ветер нежно гладил его по щекам, а радиола успокаивала "всё будет хорошо"