Страница

Гарри проснулся в общей спальне восьмикурсников с ощущением, будто его череп аккуратно раскололи пополам и забыли собрать обратно. Голова гудела. Тело ломило. Память зияла рваными, чёрными дырами. Сначала — шум вечеринки. Потом — рука Невилла перед лицом: «Поттер, ты точно в порядке ?» Потом — голос Джинни, перекрикивающей музыку: «Хватит пить, Гарри!» Потом— Он зажмурился. Под веками жгло, дыхание сбивалось. Провал в памяти был ровным и чистым, как будто кто-то вырезал из ночи целый пласт. Он сел, сжимая виски. Что… он сделал? Он помнил выпивку. Помнил, как искал Гермиону с Роном. Помнил жар, смех, гул в ушах. Помнил, как хотел воды — отчаянно. Стеклянный пузырёк. Золотистая жидкость. «Ну вода и вода…» Гарри резко распахнул глаза. Сердце ударило больно: — Чёрт… Он вскочил к зеркалу. Отражение было его. Не Рона. Не чужое лицо. Но кожа на шее саднила — будто от укуса. На руке — тонкая царапина. Память дёрнулась: коридор, чьи-то шаги, чьи-то плечи в его ладонях — тёплые, напряжённые… и голос, острый, как стекло: «Ты ведь… не Рон. Да?» У Гарри подогнулись колени. Нет. Нет, нет, нет. Он не просто сделал глупость. Он сделал самое худшее. И хуже всего — мысль, пробившая грудь ледяным уколом: Теперь Драко не сможет на меня смотреть. Он глухо выдохнул: — Мерлин… что я натворил… На соседней кровати зашевелился Рон. Приподнялся, щурясь: — Гарри… если ты вчера совершил что-то идиотское в моём облике… давай я узнаю об этом завтра. — Рон, — голос Гарри дрогнул, — ты… не видел, куда я потом пошёл? Рон почесал щёку: — Неа. Я слинял раньше. Гермиона меня доконала своими «контролируемыми экспериментами». Ты потом куда-то исчез. Но раз ты жив — значит, ничего смертельного. Наверное. Гарри побледнел так резко, что Рон сел ровнее: — Эй. Поттер. Что происходит? Гарри с трудом сглотнул. — Почему ты вообще варил оборотное зелье? — Я? — Рон фыркнул. — Это Гермиона. Хотела улучшить формулу, увеличить срок действия. Меня заставила участвовать. А то, что ты глотнул его вместо воды — чистая случайность. Гарри опустил взгляд. Если бы он не пил… Если бы не искал их… Если бы не… — Я… понял, — выдохнул он. Но память не возвращалась. Оставались только эмоции: тепло чужой кожи, дрожь в чужом голосе, вкус поцелуя, на который он не имел права, и отчаянный, почти болезненный страх потерять то, чего он даже ещё не получил. Он опустился на край кровати, сжимая пальцами лоб. Дневник. Страница. Он создал её не ради игры. Не ради шпионажа. Не ради власти. Он создал его, потому что не смог подойти к Драко вживую. После войны Драко… исчез. Не физически — внутренне. Он стал тише. Худее. Тусклее. Отводил взгляд так, будто взгляд Гарри обжигал. Гарри был уверен: Драко его ненавидит. Не презирает — ненавидит. Как часть прошлого, от которого хочется избавиться. Подойти к нему открыто казалось вторжением. Оскорблением. Болью. Поэтому Гарри сделал единственное, что умел: спрятался. Под мантией невидимкой он оставил дневник на аккуратно сложенной форме Драко. Глупо. Трусливо. Опасно. Но иначе он бы не решился никогда. Он видел: Драко не спит ночами. Драко избегает всех. Драко не может вызвать Патронуса. Драко носит себя так, будто любое слово может сломать его. Гарри хотел помочь — аккуратно, тихо, из тени. Чтобы Драко мог в любой момент сказать «нет». Поэтому — дневник. Он не был тёмным, но был магически цепким. Гарри давно увлекался артефакторикой — тихо, упрямо, вместо нормальной учёбы, чем регулярно выводил Гермиону из себя. И тех знаний хватило, чтобы не создать новый дневник Риддла, но восстановить его механику — на одной единственной странице. Только страница была особенной. И работала она иначе. Она реагировала на эмоции Гарри: Если Гарри тревожился — текст дрожал. Если злился — буквы появлялись резкими, царапающими. Если боялся — чернила расплывались. Это был не дух. Не влияние. Не ловушка. Это был живой человек по ту сторону бумаги. И страница отзывалась на магию Драко: страх → серебро мерцало само; ложь → строки бледнели; одиночество → страница теплела под пальцами. Слишком личное. Слишком интимное. Но не опасное. Просто… честное. Гарри хотел быть рядом. И одновременно — боялся. Он влюбился раньше, чем понял это. В упрямую осанку. В тишину вокруг него. В его злость, ранимость, аккуратность. В то, как он пытался жить заново — тихо, без требований, без просьб. А дневник… был единственным местом, где Гарри мог говорить откровенно. Не спотыкаясь. Не оправдываясь. Не прячась за роль Героя. Там он был тем, кем хотел быть: не символом, не ошибкой, не угрозой, а человеком, который просто… любит. И которому льстило — пугая и радуя одновременно — что весь спектр эмоций Драко рождался от его слов: раздражение, усталость, смех, неуверенное тепло, редкие вспышки доверия. Гарри надеялся, что когда-нибудь… когда-нибудь… он найдёт в себе смелость подойти вживую. Он не думал, что всё сорвётся так. Так глупо. Так по-настоящему. Дневник был его сердцем, спрятанным в коробочку. А вчера ночью он сам — пьяный, под оборотным зельем, в чужом лице — швырнул эту коробочку Драко под ноги. Теперь оставалось только одно: ждать, бояться, и надеяться, что Драко хотя бы… откроет страницу.