потеряшка

семь утра. домой пришли чужие. за деревянной дверью стоит кто-то. стук первый. робкий, отчуждённый. затем второй. настойчивый, нетерпеливый. третий, и больше — личного пространства нет. «привет, малышка. как дела?» заходит в комнату мужчина в форме. она не обернётся, по окну течёт сироп кленовый, горы стоят за ним, не промокая. «послушай, это очень важно. мне нужно кое-что тебе сказать» он замолкает, а она играет в куклы дальше, не дыша. мужчина замирает в страхе. густые млечные пряди скрывают пол лица, глаза — сапфиры, ледяные айсберги — увидели то, что сломало жизнь в ней навсегда. шесть лет ребёнку, но ментально — двести. иголка кактуса уколет — в чувство приведёт. «что вы хотите, сэр?» шепчет она, и голос словно русалки, что так голодна и призывает мерно моряка, на гибель обрекая вечную. «кхм, помнишь ли, малышка, была такая женщина — Хелена Сирен?» девчушка вздрагивает слабо, подходя шажками маленькими к георгинам. берёт в ладошки лейку. вода — хрустальная и чистая, как голоса при Аве Марии — неспешно льётся вниз, в горшки. в них камни аккуратно сложены, цветы растут. красивые. «продолжайте» и полицейский говорит: «её не стало, кажется. малышка не видела ли ты улики?» полупрозрачная ткань упала с острых плеч. её стеклянный взгляд пронзил до глубины души мужчину. «я помню, сэр. недели две назад» она расчёсывает локоны, мужчина видит. дрожь. её она сокрыла. «в этой квартире тот, кто причинил ей вред, и ты — на очереди. мы заберём тебя в то место, где будет тихо и спокойно. прошу, доверься». но она молчит. слёзы текут, как жидкие зеркала, — они без сплава не горят. она не всхлипывает, лишь сидит, и плечи сгорблены. на сердце гири. полицейский не решил, помочь ли маленькой и сломленной жизни, или оставить в одиночестве пугливом. он робко встал и сжал фуражку. «не торопись. набирайся сил» Луиза вдруг открыла книжку «Щелкунчик», там король мышиный собирал всех мышек. они устроили побег, забрав кусочки сыра. она достала перышко куриное, подушку подложила к уху. услышала — звук пуст, всё чисто. и, обняв, простилась, а потом прокралась в зал большой, как хитрый лис. с кухни заметен маленький просвет слышны и крики: «Сэр! Я не при чём! Она сама! Самооборона, в тот же час!» девчушка резко обернулась — хватит. она нашла ключи и связку, взглядом обвела квартиру. махнула ручкой и ушла. дверь же закрыла на засов, но не сказала: «Папуля, жди!» и вот туман, беседка, зелень. всё невозможно тускло, но бедной и загнанной душе в этом морозе светло, чисто. где-то внутри покой. солнце не сияет, ведь туман упал на землю, как капкан. он запер призраков, не позволяя им улететь в иной мир. девочка садится с краю, думая: «Всё — как в кино». ногами же касается пруда. а вдалеке лягушки квакают, шутя. комарики-кусачки тут спокойны, кровь девственную не вкусят. Луиза улыбается и, кажется, впервые. в кувшинках лотоса виднеется свобода, долго желанная, как будто невозможная. русалочка притронется к цветку, посмеётся с мелкой щекотки к бледной, как смерть, кожи. пройдут года, закроются счета. цветы завянут, но не навсегда. Луиза Сирен воскресит их своим же зельем правды, прошептав: «Всё будет хорошо у нас»