Тайная игра

Всё началось с белой рубашки. Это была обычная съёмка SKZ-Talker Go!, сезон третий, эпизод про «летние воспоминания». Феликса одели в белоснежную рубашку с закатанными рукавами, и он, как всегда, светился. Он смеялся так громко, что режиссёр три раза просил «поттише, микрофоны ловят», но никто не злился — когда Феликс смеётся, даже суровые старшие операторы улыбаются. Хёнджин сидел напротив и не мог отвести глаз. Он всегда смотрел на Феликса чуть дольше, чем нужно. Это уже давно стало привычкой: в танцевальной комнате, в гримёрке, в лифте, в самолёте. Он знал каждый миллиметр его лица — как веснушки стают ярче, когда он улыбается, как нижняя губа чуть дрожит, когда он нервничает, как голос опускается на полтона ниже, когда он говорит что-то важное. В тот день Хёнджин нарисовал его в блокноте, пока все отвлеклись на игру. Просто быстрый набросок углём: Феликс, запрокинувший голову от смеха, солнечный луч через окно, белая рубашка просвечивает, видны ключицы. Он хотел подарить рисунок потом, когда останутся вдвоём. Не успел. Потому что в 12:43 Феликс улыбнулся прямо в камеру — той самой улыбкой, от которой у Хёнджина каждый раз внутри всё переворачивается, — и в этот момент кто-то другой тоже увидел. Первое сообщение пришло через два часа. Феликс уже переоделся в чёрное худи, сидел в автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу. Телефон вибрировал. Неизвестный номер. «Белая рубашка тебе идёт. 12:43. Я запомнил.» Он перечитал пять раз. Потом ещё раз. Сердце стучало так громко, что он испугался — вдруг Хёнджин услышит. Тот сидел через проход и рисовал что-то в телефоне, иногда поглядывая на него. Феликс быстро стёр сообщение и выключил экран. Второе пришло на следующий день в студии звукозаписи. Он пел свою партию в «Case 143», и в наушниках голос был глубокий, почти хриплый — он специально делал его таким, когда знал, что Хёнджин слушает за стеклом. Закончил, вышел, улыбаясь. Телефон. «Ты поёшь так, будто это признание в любви. Это для меня?» Он вошёл в туалет, заперся в кабинке и впервые за всё время выругался в голос — тихо, по-английски, чтобы никто не понял. Третье сообщение было с фото. Он спит. Щека примята подушкой, губы приоткрыты, ресницы дрожат. Снимок сделан с расстояния вытянутой руки. Кто-то стоял прямо над кроватью. Хёнджин спал в соседней кровати, всего в двух метрах. Дверь была закрыта. Окно закрыто. Как? Феликс просидел до утра, обхватив колени, глядя в одну точку. Когда Хёнджин проснулся и сонно потянулся к нему — Ликси, доброе утро, — он улыбнулся так широко, что аж скулы заболели. Хёнджин начал замечать. Сначала мелочи: Феликс перестал оставлять телефон без присмотра. Перестал брать наушники в душ — вдруг пропустит звук. Перестал засыпать первым. Потом — крупное. Однажды ночью Хёнджин проснулся от того, что Феликс сидел на полу у окна и смотрел в темноту. Лунный свет падал на его лицо, и оно было таким бледным, что Хёнджин испугался. Он подошёл, сел рядом. Не спрашивал «что случилось». Просто взял его ледяную руку и переплёл пальцы. Они молчали минут двадцать. Потом Феликс прошептал: – Я просто… не могу уснуть. – Тогда не спи. Я с тобой. Хёнджин лёг на пол, положил голову ему на колени. Феликс дрожащими пальцами провёл по его волосам — медленно, будто боялся, что он исчезнет. Так они и просидели до рассвета. Хёнджин уснул первым. Феликс смотрел на него и думал: «Если бы ты знал, как сильно я хочу тебе рассказать…» Сообщения шли каждый день. «Ты сегодня надел мой любимый цвет — чёрный». «Ты ел мало. Я волнуюсь». «Когда ты обнимаешь Хёнджина, я хочу умереть». «Не трогай его. Ты мой». «Ты мой». Последнее пришло с видео. 12 секунд. Феликс и Хёнджин в танцевальной комнате. Они отрабатывали пару в «Taste». Хёнджин притянул его за талию, почти поцеловал — в миллиметре, как всегда на грани. Камера снимала из-за зеркала. Оттуда, где обычно никто не стоит. Феликс вырвал. Прямо в туалете студии, на коленях, до желчи. Когда он вышел, Хёнджин стоял у двери, белый как мел. – Феликс… что с тобой? – Ничего. Просто… съел что-то не то. Хёнджин не поверил. Ни на секунду. В Австралии он думал, что станет легче. Не стало. Сообщения приходили даже там. «Ты дома. Я знаю адрес». Фото — его детская комната. Сделано через окно. Ночью. Он позвонил Оливии в три часа ночи и рыдал в трубку так, что она ничего не понимала. Потом собрала вещи и прилетела через восемь часов. Они сидели на заднем дворе, пили чай. Оливия держала его за руку и не отпускала. – Ты должен сказать ребятам. – Нет. – Феликс… – Если я скажу, это разрушит всё. Камбэк через месяц. Тур. Я не могу. – Ты не можешь так жить. – Я справлюсь. Пока. – Носи. Если что — жмёшь, сигнал идёт мне и в полицию. Я уже всё оформила. Тихо. Он надел браслет. Металл был холодный. –Спасибо. Она дала ему браслет тревоги. И новый телефон. И обняла так крепко, что хрустнули кости. Хёнджин писал каждый день. Иногда просто фото — закат, кофе, его рука с браслетом, который Феликс подарил ему перед отъездом. Иногда голосовые — долгие, тихие, почти шёпотом: «Я скучаю так, что не могу рисовать. Всё время получается только твой профиль». Феликс слушал их по ночам, прижимая телефон к груди, и плакал беззвучно. Когда он вернулся в Сеул, Хёнджин ждал у выхода с табличкой «Welcome home, my sunshine ♡» и букетом подсолнухов. Феликс бросился к нему так, будто не видел год, а не десять дней. Хёнджин поймал его в объятия, уронил табличку, уткнулся носом в шею. – Ты худой, прошептал. – Я тебя откормлю. И спать уложу. И не отпущу никуда. Феликс только сильнее вцепился в него. Той ночью он снова не спал. Сидел на балконе, завернувшись в плед Хёнджина (тот пах им — сандал, краски, дом). Хёнджин вышел босиком, в одной футболке, сел рядом. Молчал долго. Потом тихо: – Я не спрашиваю. Но если ты захочешь — я выслушаю. И сделаю всё. Всё, что нужно. Даже если придётся… я не знаю. Спрятать тебя. Или найти того, кто тебя пугает. Или просто держать за руку, пока не пройдёт. Феликс повернулся к нему. Глаза были красные. – Ты и так уже делаешь всё. Он положил голову Хёнджину на плечо. Тот обнял его одной рукой, второй накрыл его ладонь — там, где под рукавом прятался браслет тревоги. Они молчали. Внизу шумел Сеул. Где-то далеко мигали фонари. А на балконе было тихо — только два сердца, которые бились почти в унисон. Феликс закрыл глаза. В кармане завибрировал телефон. Он не посмотрел. Пока не посмотрел. Но знал, что там. И знал, что скоро уже не сможет прятать. Тень была совсем близко.