Тайная игра

22 октября – 7 ноября 2025 Общежитие, 14-й этаж Дом, где теперь вечно будет холодно Тишина не просто поселилась. Она сожрала их заживо. Минхо Он умер, не умерев. Слова исчезли полностью. Он открывал рот — и ничего. Ни звука. Ни вздоха. Даже плакать перестал. Глаза стали стеклянными, как у мёртвой рыбы. Он просыпался в 4:57, когда ещё темно, и уходил бегать. Бегал до тех пор, пока лёгкие не начинали гореть, пока ноги не подкашивались. Возвращался — мокрый, дрожащий, с кровью на губах от прикушенного языка. Принимал душ ледяной водой, пока кожа не синела. Садился на кухню, ставил перед собой чашку чёрного кофе и смотрел в одну точку часами. Кошки лезли на колени, мяукали, просили ласки. Он гладил их — механически, не чувствуя тепла. Вечерами он запирался в танцевальной. Танцевал «Taste» до крови на ступнях. Тот самый момент, где Феликс поворачивался к нему с той своей улыбкой — «ты же любишь меня, хён?». Минхо падал на колени прямо на паркет и оставался так до утра. Однажды Джисон ворвался в 3:17 ночи: – Хён, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь! Я не могу так! Минхо поднял голову. Посмотрел на него. И ничего. Только одна слеза скатилась по щеке — первая за неделю. Он вытер её рукавом и снова опустил голову. Слова ушли туда же, куда ушёл Феликс. Навсегда. Чан Он держал всех на своих плечах — и умирал под этой тяжестью. Он готовил завтрак, обед, ужин — и выкидывал всё в мусорку нетронутым. Он стирал, гладил, убирал, отвечал на звонки, подписывал бумаги. Он улыбался менеджерам: –Мы справимся. А ночью запирался в студии, включал «Hellevator» на максимум и рыдал в подушку так, что задыхался. Он писал Феликсу голосовые каждый день: «День 18. Прости меня, малыш… Я должен был почувствовать… Я должен был запретить тебе уезжать одному… Я подвёл тебя… Я подвёл всех нас…» Потом стирал. И писал снова. Он перестал спать. Ложился в 6 утра, вставал в 8. Глаза вечно красные. Однажды он просидел в душе три часа под кипятком, пока кожа не облезла. Он шептал в пустоту: – Я лидер… Я должен был спасти тебя… Я не спас… Я не достоин быть вашим лидером… Джисон Он плакал так, что казалось, внутри него больше нет жидкости. Глаза превратились в две кровавые щели. Горло сорвано навсегда. Он спал только в вещах Феликса: толстовка, наушники, плюшевый кот, который пах им ещё чуть-чуть. Он включал его голосовые на повторе и кричал в подушку: – Ты обещал! Ты обещал вернуться! Ты всегда возвращался! Почему сейчас нет?! Он писал песни. Сотни. Все без названия. Все о нём. Он пел их на повторе. Потом падал на пол и выл, как раненый зверь. Однажды ночью он разбил зеркало в ванной кулаком. Кровь текла по руке, он смотрел на неё и шептал: – Теперь хотя бы больно по-настоящему… Как тебе было… Прости, что не спас… Чонин  Он не спал вообще. Ни минуты. С 19 октября. Глаза стали чёрными провалами. Он похудел так, что кости торчали. Он сидел на крыше ночами, до рассвета. Смотрел на город и шептал: – Ты видишь меня, Ликси? Ты где-то там, да? Пожалуйста, дай знак… Хотя бы во сне… Я так скучаю… Я не умею без тебя… Он не плакал. Слёзы кончились. Он просто… исчезал. Медленно. День за днём. Он заходил в комнату Феликса, ложился на его кровать и лежал часами. Не двигаясь. Иногда брал его подушку и обнимал. И шептал: – Я твой малыш… Ты обещал не уходить… Ты солгал… Сынмин Он пытался быть сильным.  Последним. Помогать Чану. Он тоже готовил. Убирал. Пел тихонько, когда думал, что никто не слышит. Но ночью он ломался. Он стоял под душем и рыдал беззвучно, кусая рукав до крови. Он писал в дневник: «День 23 без тебя. Я всё ещё ставлю твою кружку на стол. Я всё ещё жду, что ты войдёшь и скажешь: “Минни, спой со мной дуэтом”». Он улыбался всем сквозь силу. Говорил: – Мы справимся. А сам умирал. Он перестал чувствовать вкус еды. Перестал чувствовать тепло. Однажды он просидел в ванной 4 часа, обняв колени, и шептал: – Я не могу больше притворяться… Я тоже умер… Просто ещё дышу… Хёнджин Он был мёртвым человеком, который ещё ходит. Он не чувствовал ничего. Ни голода. Ни боли. Ни времени. Он носил одну и ту же толстовку Феликса — ту, в которой он приехал в последний раз. Не стирал. Чтобы запах не ушёл окончательно. Он спал только с урной. Ставил её на подушку рядом и обнимал. Целовал холодный металл и шептал: – Я умер вместе с тобой. 15 октября в 06:47. Просто моё тело ещё не поняло. Он почти не рисовал. Все наброски что появлялись, на них был Феликс. Кисти высохли и потрескались. Он не говорил. Только иногда открывал последнее селфи Феликса и смотрел на него часами. Гладил экран пальцем. И шептал: – Ты сказал “жди меня дома”. Я жду. Я всегда буду ждать. Даже если пройдёт сто лет. Я буду здесь. С твоей толстовкой. С твоей урной. С твоим запахом. Ждать. Пока ты не вернёшься. Или пока я не приду к тебе. 7 ноября 2025, 03:14 ночи Они собрались в гостиной впервые за 17 дней. Все семеро. Урна на столе. Свечи горят. Никто не говорит. Только тишина. Та, что убивает. Чан кладёт руку на урну и шепчет:  – Прости меня… Минхо смотрит в окно, одна слеза катится по щеке. Джисон свернулся калачиком и рыдает беззвучно. Чонин сидит на полу, обняв колени, глаза пустые. Сынмин держит плюшевого кота и шепчет: – Вернись… Хёнджин лежит головой на столе, рядом с урной, и гладит её пальцем. Шепчет: – Я люблю тебя… Каждую секунду… Вечно… И в этой тишине они понимают: они живы. Но внутри — мёртвые. Феликс забрал с собой их сердца. И оставил вместо них дыру. Которая никогда не заживёт. Никогда. Ни за какие деньги. Ни за какую славу. Ни за какую жизнь.