Что если… Аластор согласится на сделку с Воксом.

Аластор вернулся в башню без спешки. Радиовышка встретила его привычным гулом — низким, ровным. Антенны наверху тихо потрескивали, ловя сигналы, которых в Аду было больше, чем того хотелось. Свет внутри был приглушённым, тёплым: лампы мягко мерцали, отбрасывая вытянутые тени на стены, украшенные старой аппаратурой, проводами и микрофонами, пережившими не одно десятилетие. Он закрыл за собой дверь, и шум Pentagram City остался где-то снаружи — здесь всегда было тише. Не спокойнее, нет. Просто… под контролем. Мог ли Аластор назвать это место… безопасным? В аду нет безопасных мест. И даже в собственной башне Аластор не считал себя по-настоящему защищённым. Просто это место, скрытое в тени и принадлежащее ему, было тем редким приближением к безопасности, на которое он вообще был способен рассчитывать. Башня была его территорией. Его голос здесь звучал иначе — глубже, увереннее. Каждый шаг отдавался эхом по металлическим лестницам, каждый щелчок выключателя отзывался в стенах, словно они узнавали хозяина. Тень скользнула по полу следом, растянулась, лениво повторяя его движения. Она так же чувствовала себя здесь свободнее: кружила по стенам, играла с микрофоном и могла даже лечь на кровать, похлопывая по покрывалу, ожидая, когда демон к ней присоединится. Аластор, воспитанный в традициях вуду, знал: тень — не просто отражение, а проявление его собственной души. Он не желал останавливать её, лишать свободы, которой та обладала в полной мере, потому что ограничить её значило ограничить весомую часть себя, а ограничения — это не то, что Радиодемон был согласен терпеть. Аластор снял перчатки, аккуратно положил посох рядом с пультом и подошёл к микрофону — старому, проверенному, с потёртым металлом и едва заметными следами когтей. Он огладил его большим пальцем, стирая мелкий слой пыли. Нужно было выйти в эфир, напугать грешников, напомнить о себе, чтобы держались от него подальше. Нужно было найти жертву. С раздражённым вздохом, в котором слышались тихие радиопомехи, он положил старый микрофон обратно и скинул с себя плащ, вешая тот на крючок у стены. На плечи волной легла усталость. Он развязал галстук-бабочку, начал расстёгивать пуговицы на рукавах, обдумывая всё, что произошло между ним и Винсентом сегодня. Тень же закружила по комнате — и вместе с ней менялось само пространство, будто реальность рвалась на короткие, несвязанные кадры. Стены дрожали, свет ломался, и лишь в углу постепенно проступал образ: ванна, наполненная до краёв. Большая, тяжёлая ванна, ослепительно белая, словно высеченная из кости, стояла на изогнутых ножках, отлитых в форме оленьих копыт. Вода в ней была горячей — об этом говорил пар, поднимавшийся вверх. Над изголовьем в металле был выбит тонкий орнамент: ветвистые рога, переплетающиеся между собой, замыкающиеся в символ. Он снял рубашку, затем избавился от брюк и нижнего белья, позволяя своему пушистому хвосту наконец освободиться. Эта часть его тела всегда казалась несколько неуместной. Аластор не испытывал к хвосту ни стыда, ни неприязни. Скорее досаду: из-за него плащ — неотъемлемая часть его облика — неизбежно сидел неловко, нарушая выверенную линию силуэта. В этом было что-то раздражающе неправильное, почти оскорбительное для его чувства формы. Долгое время хвост оставался стянутым и неподвижным, и это делало простое освобождение неожиданно ощутимым — слишком заметным, чтобы его игнорировать. Аластор глубже вдохнул и медленно повёл хвостом, ощущая, как усиливается приток крови и исчезает неприятное онемение. Тень, ожидавшая его напротив ванны, выглядела уже не так весело, что Аластор сразу заметил. Он решил, что ожидание её расстроило, поэтому незамедлительно поспешил сесть в ванну. Горячая вода разморила его тело, он откинул голову назад, наслаждаясь чувством тепла и влаги. Определённо, горячая ванна — это именно то, что нужно после… их с Винсентом нового вида времяпрепровождения. Аластор вновь обратил внимание на свою тень, которая явно осуждающе смотрела на него из соседней стены. — Что? — раздражённо спросил Радиодемон. И тень ему отвечала тихими радиопомехами, которые Аластор, конечно же, не мог разобрать. Он вернул ей такой же осуждающий взгляд и устало закрыл глаза. Он понятия не имел, чего воплощение его души хочет и чем недовольно на этот раз, но чувствовал себя слишком уставшим, чтобы разбираться в этом дерьме. На сегодня ему хватило Винсента. Тень же покружила вокруг ванны, и в какой-то момент рука со стены потянулась к Аластору. Это было не ново. Его тень была весьма тактильна большую часть времени, когда они оставались одни, поэтому, почувствовав чужое прикосновение на своей шее, Аластор лишь вздрогнул, но глаз не открыл, расслабляясь и позволяя своей тени всё, что бы та ни задумала. Ведь эта тень — воплощение его души, практически он сам, а если в этом мире он кому-то и доверял, то только себе. Теневые руки начали обвивать его тело. Они были мягкие и приятные, возможно, немного пушистые. Они гладили Аластора по груди, плечам и бёдрам. В воздухе он почувствовал запах лавандового мыла. Его мать, уроженка Франции, всегда предпочитала карболовое мыло любому другому. Она могла экономить на чём угодно, но только не на чистоте. Каждый цент откладывался с расчётом и терпением — чтобы у её сына была добротная одежда, хорошие туфли и безупречная гигиена. Она была образованной женщиной: читала и писала на двух языках, знала науки, умела держать тон и не повышать голос без нужды. Манеры не покидали её даже в бедности. А больше всего в ней поражало терпение — тихое, упрямое, почти болезненное, но никогда не жалующееся. И именно это до ужаса раздражало Аластора. У него никогда не было такого ангельского терпения. Он открыл глаза, не желая больше придаваться этим воспоминаниям, и увидел свою тень — объёмную, без улыбки, с большими пустыми глазами, смотрящими прямо на него. Демон обратил внимание, что та сидит на нём сверху, и он совсем не чувствует её веса, но когда она гладит его уши, щёки, массирует пальцами волосы — это всё более чем ощутимо и… достаточно приятно. — Я не могу не обратить внимания, что сейчас ты более активна, чем обычно. Есть ли на то причина? — демон вышел из ванны, проходя сквозь тень, которая снова стала неосязаемой. — Это из-за Винсента? — он начал вытирать своё влажное тело полотенцем под внимательным взглядом тени, которая переместилась ждать Аластора на кровать. Тень не ответила даже радиопомехами. Аластор щёлкнул пальцами — тьма закружилась вокруг него, после чего на нём оказались свободные красные штаны и того же цвета длинная ночная рубашка. — Ты голодна? Радиопомехи стали громче, и Аластор, наученный опытом, поспешил себя исправить: — Мы голодны? Молчание. Ушко Аластора раздражённо дёрнулось, и, закончив угадывать, он лёг в свою кровать. Она была большой, с мягким матрасом и подушками — намного лучше той, что была у него при жизни. Он лёг на живот, давая своему хвосту быть снаружи одеяла. Хвост всё ещё был немного влажным после ванны, дёрнулся ещё пару раз, прежде чем опуститься и успокоиться, показывая, что хозяин сейчас находится в спокойном состоянии. Тень покружила вокруг комнаты, погружая её в темноту, и легла рядом с Аластором. Её полупрозрачные руки скользнули по его волосам — неспешно, узнающе, будто вспоминая форму каждой пряди. Затем они спустились ниже, вдоль позвоночника, повторяя изгибы тела, задерживаясь там, где напряжение ещё не успело уйти после дня. Когда пальцы коснулись хвоста, движение стало особенно внимательным. Тень провела ладонью у самого основания — там, где кожа была чувствительнее всего, — и медленно прошлась по мягкой шерсти, разглаживая её, перебирая, почти убаюкивая. Прикосновения были мягкими, настойчивыми и удивительно точными, словно тень знала это тело лучше, чем кто бы то ни было. Она чувствовала каждую реакцию — едва заметное напряжение мышц, тихий вздох, то, как хвост чуть дёргался в ответ, выдавая удовольствие, которое Аластор не стал бы признавать вслух. Тень знала: ему приятно. Она знала это не потому, что видела — а потому, что ощущала то же самое. И она, существующая вне рамок личности и привычной логики, не понимала, почему они не позволяют себе желаемое. Но сильнее всего её смущало другое: почему Аластор не понимает, чего они хотят на самом деле. Почему после всего, через что они прошли ради свободы, после той боли и той цены, они вдруг сами возводят для себя новые границы. Разве уже имеющегося поводка на шее недостаточно? Они заплатили слишком много, чтобы добровольно соглашаться на новые ограничения. Тень тихо фыркнула радиопомехами, почти раздражённо, и всё так же продолжила гладить Аластора Тень очень их любила. И любила их тело, хоть и не понимала, зачем оно им нужно, но Аластор заботился о нём. Тело давало им другие чувства — не такие, какие она воспринимала раньше. Но не все чувства нравились воплощению его души. Тень не хотела чувствовать боль. И когда кто-то пытался ранить их тело, она была беспощадна. Но что делать, когда боль причиняет Аластор? Она не может ранить себя, потому что не хочет ранить себя. И она знает, что Радиодемон тоже не хочет. Но день за днём делает это. Она ещё раз нежно огладила хвост, прежде чем лечь рядом с демоном окончательно. Их чувства — её чувства, его чувства — существовали вместе и по отдельности одновременно, и тень находилась в полном непонимании того, что происходит и как ей помочь тому, кто не может услышать собственную душу.