Что если… Аластор согласится на сделку с Воксом.

Он стоял в гостиной своего детства. Комната небольшая, вытянутая, с высокими окнами, занавешенными лёгкими шторами. Свет за ними мягкий, рассеянный, будто утро так и не решилось наступить до конца. Пыль в воздухе не падает — она застыла, как и всё вокруг. Мебель старая, аккуратная, пережившая не одно десятилетие: диван с потёртыми подлокотниками, низкий столик, пара кресел. И — пианино. Оно стоит чуть в стороне, одиноко, как всегда. Чёрное, старое, с потускневшим лаком и потёртыми клавишами. Крышка приоткрыта. Дверь в комнату тихо открывается.Входит его мать. Она останавливается в нескольких шагах от него.Её лицо скрыто тенью, словно свет намеренно отказывается к нему прикоснуться. Видна только улыбка: мягкая, нежная, чуть грустная. Та самая. От которой внутри всегда становилось тепло и тревожно одновременно. Она что-то говорит. Аластор видит, как шевелятся её губы, как приподнимаются уголки рта, как меняется выражение — но не слышит ни звука. Голос не доходит до него. Она подходит к пианино и садится на мягкий пуфик. Кивает ему — приглашая. Он не раздумывает. Подсаживается рядом, близко, касаясь ее плеча своим. Тепло рядом с ней было настоящее и приятное. Ему хотелось, быть как можно ближе к маме. Её пальцы касаются клавиш. Первая нота звучит тихо. Потом вторая. Мелодия простая и медленная, подходящая для ребенка его возраста. Аластор следит за её руками. За движениями пальцев. Он осторожно кладёт свои пальцы рядом — сначала неуверенно, будто боится нарушить что-то хрупкое. Она не останавливается. Он начинает помогать. Добавляет ноты. Подхватывает ритм. Их руки движутся рядом, иногда почти соприкасаясь. Мелодия становится чуть богаче, глубже. Игра продолжается. Пока внезапно — без финального аккорда — музыка не обрывается. Тишина накрывает комнату. Аластор поворачивает голову. Пуфик рядом пуст. Матери больше нет. Пианино закрыто. Комната всё такая же — но уже совершенно чужая. Свет за окнами меркнет. Воздух становится холоднее. Он остаётся сидеть один. Аластор медленно проснулся, по чужому теплу рядом сразу понимая, что, должно быть, ненадолго задремал возле Винсента. Он сонно открыл глаза — и первым, что увидел, было обеспокоенное лицо теледемона справа и расстроенный, притихший силуэт тени слева. — Чего вы уставились? — раздражённо спросил он, приподнимаясь на кровати. Винсент тут же придвинулся ближе и осторожно положил ладонь ему на щёку. — Ты издавал странные звуки и тяжело дышал… Мы испугались за тебя. — Звуки? — нахмурился Аластор. Винсент уткнулся лбом ему в грудь, обнимая крепче. Радиодемон удивлённо выгнул бровь и перевёл взгляд на свою безликую тень — та на этот раз ничего не выражала, лишь стояла неподвижно. — Это было правда страшно, Ал, — продолжил Винсент глухо. — Сначала радиопомехи, потом… вой. Как будто животное умирает, и всё это транслируется в эфир. Он поцеловал Аластора в шею и поднял на него взгляд — жалобный, испуганный. — Я так испугался. Я подумал, что тебе больно. Аластор закатил глаза. — Не неси чушь, mon chéri, — он положил ладони ему на плечи и мягко отстранил. — Мне просто приснился неприятный сон. — Какой сон? — тут же спросил Винсент. Его тревожило не только увиденное. Его тянуло узнать больше — понять, утешить, наконец построить между ними хоть какой-то эмоциональный мост. Но Аластор, как всегда, явно не собирался идти навстречу. Радиодемон поднялся с кровати и начал одеваться — брюки, рубашка, привычные движения. Винсент наблюдал за этим с явным недовольством. — Уже уходишь? — язвительно бросил он, поднимаясь следом. Он шагнул ближе и положил руки поверх его ладоней, останавливая, пока тот застёгивал рубашку. — Мы партнёры уже больше тридцати лет, Ал, — тихо, почти жалобно сказал Винсент, прижимая его руки к своей груди. — Почему ты никогда не остаёшься на ночь? — Мы уже говорили об этом, — ровно сказал он, высвобождая руки. — Ты начинаешь позволять себе лишнее, Винсент. Он шагнул назад. Тень уже поднималась за его спиной, расползаясь по стене, готовая принять хозяина. Лицо Винсента исказилось гневом. — Да нихрена! — сорвался он и рванулся вперёд, вцепившись в его руку. — Ты всё время делаешь одно и то же дерьмо! Хотя бы раз просто останься со мной. Хоть раз — поговори! Аластор резко выдернул руку и шагнул вперёд — так, что начал буквально теснить Винсента назад, пока тот не оказался прижатым к стене. — Поговорить? — тихо переспросил он. — И о чём, по-твоему, я должен говорить с таким, как ты? Его пальцы скользнули по шее теледемона — почти ласково. А в следующий миг сомкнулись с силой. — Жадное животное, — прошептал он. — Тебе когда-нибудь будет достаточно? Винсент не попытался вырваться. Наоборот — он сделал шаг ближе, даже будучи прижатым к стене, позволяя пальцам сомкнуться на его горле крепче. Дыхание сбилось, экран пошёл лёгкой рябью, но взгляд оставался прикованным к лицу Аластора. Руки Винсента медленно поднялись — не чтобы убрать хватку, а чтобы лечь поверх его запястья, удерживающего шею. — Ты владеешь моим сердцем, Ал. Моими мыслями. Моей душой, — отчаянно сказал он, глядя ему в глаза тем самым жалким, открытым выражением, о котором знал: оно всегда находит отклик у Аластора. — Я просто хочу быть с тобой… Разве это жадность? Аластор смотрел на него сверху вниз — долго, неподвижно. Хватка не усилилась, но и не ослабла. Большим пальцем свободной руки он стёр крошечную слезу и, не сводя с него взгляда, поднёс палец к губам, слизнув влагу. Винсент сглотнул, заставляя себя вспомнить, что сейчас между ними — момент, который нельзя испортить возбуждением. Аластор помолчал ещё секунду, прежде чем произнести: — Мне всего лишь приснилось пианино. — Пианино? — искренне удивился Винсент, совершенно не понимая, как этот инструмент мог быть связан с тем, что только что произошло. — Музыка, по которой я иногда скучаю, — продолжил Аластор ровно. — Не стоит превращать это в катастрофу, Винсент. Я бы предпочёл обойтись без твоих интерпретаций. — Вообще-то… у нас есть пианино, — тихо сказал Винсент. Он осторожно высвободил шею из чужой руки, перехватил её ладонями и оставил на коже лёгкий, почти почтительный поцелуй. — Мы можем пойти сыграть прямо сейчас. Я правда обожаю, как ты играешь, Ал. Радиодемон недовольно сощурил глаза, заметив, как Винсент и его тень выжидающе смотрят на него. Что ж. Учитывая, насколько настойчиво воплощение его души напоминало об этом в последнее время, имело смысл уступить — хотя бы раз — и наконец успокоить её. В конце концов, это всего лишь мелодия. И они действительно направились к пианино — под довольный, мягкий шорох радиопомех, которыми откликалась тень. Винсент с почти торжественным жестом стянул белую ткань, до этого скрывавшую инструмент, и перед взглядом Аластора предстало совершенно новое пианино с аккуратным, ненавязчивым орнаментом VoxTek. — Вообще-то это должен был быть подарок на нашу годовщину, — с гордой небрежностью сказал Винсент. — Но чёрт с ним, у меня ещё полно идей. Он устроился на длинном пуфе у инструмента и, повернувшись, посмотрел на Радиодемона с откровенно довольным выражением лица. Моргнув своими большими глазами, он похлопал ладонью по месту рядом с собой — приглашающе. Аластор помедлил лишь мгновение, прежде чем сесть рядом. За его спиной тень удовлетворённо притихла — словно именно этого и ждала. Аластор положил руки на клавиши. Первые ноты прозвучали негромко — почти осторожно. Винсент сначала растерялся. Это была не джазовая импровизация, не игривая, хищная мелодия, к которой он привык. Вместо этого звучала строгая, почти аскетичная классика — спокойная, сдержанная, до странного… скучная. Совершенно не в характере Радиодемона, который терпеть не мог однообразия и тишины между нотами. Он бросил взгляд на демона — тот всё ещё неизменно улыбался; взгляд его был сосредоточен на клавишах, а вокруг витала напряжённая атмосфера. В какой-то момент он резко остановился, выводя теледемона из своих мыслей этим внезапным обрывом мелодии на середине. Винсент вздрогнул, вырванный из мыслей внезапной тишиной, и испуганно посмотрел на Аластора — с тем самым иррациональным страхом, будто он что-то сделал не так. Будто нарушил хрупкий момент между ними. — Я не могу вспомнить голос своей матери, — неожиданно, отстранённо произнёс Аластор. «Ёбаная жизнь. Это происходит на самом деле. Блядь, что делать?» Винсент запаниковал. Аластор открылся ему, и единственной эмоцией, возникшей в ответ, оказался полнейший восторг — что было сейчас крайне неуместно. Что он должен был ответить? У Винсента никогда не было близких отношений с родителями, и ему было откровенно плевать, что с ними и где они. Как назло, ничего высокоинтеллектуального на ум не приходило, но как-то отреагировать было нужно. И правильно отреагировать — так, чтобы нечто подобное повторилось снова… Но вообще существуют ли слова, способные утешить в такой ситуации? Винсент медленно выдохнул и, не глядя, положил руку поверх его ладони: — Я… — он замялся. — Я не знаю, что сказать, Ал. — Но ты всё ещё помнишь её через музыку. Пауза. — Пока ты играешь — ты ее помнишь. — Это… неожиданно утешительно, mon chéri.