Грани безумия

      Тот день стал последним проблеском спокойствия Зеты и переломным моментом в «истории болезни» всех подопытных срезов.       Что произошло в те сутки такого, что так повлияло на Зету, Омега не знал, но вечер их собрания над телом коматозного Бэты стал заключительной чертой, после которой Зета начал пугать их еще сильней.       Старший не злился. Не орал. Он просто отдавал приказы как обычно.       Вот только подход к эксперименту он изменил.       Бэту поддерживали на аппарате жизнеобеспечения. У Ита и Пси в течении нескольких дней искали проблемы в организме. Какие — никто не понимал. Но слабость и легкая температура не способствовали вере в здоровый организм.       А потом вдруг в какой-то день печень Ита начала внезапно отказывать, и его состояние лавинообразно начало ухудшаться буквально на глазах.       Тогда Зета и раскрыл свой план, приказав подготовить тело Бэты для операции, чтобы забрать его печень в качестве донора.       Даже Тэта был возмущен. Правда недолго: послушность, как и страх, ему были свойственны.       «Хочешь пожертвовать свои органы вместо него?! — нервозно от писка аппаратуры на Ита высказал Зета, — Вперед! У каждого из вас есть лишние в паре!»       После таких слов пререкания кончились. Все понимали, что с угрозами или без, если Зета задумается, он все равно воплотит свою любую идею в жизнь. И лучше, чтобы жертвами его экспериментов становились другие.       Операция была сложной и в меру тяжелой. Но Зету в меньшей степени волновал сам подопытный Ита, чем его целое и здоровое состояние. Он даже не пересекался с ним, когда тот еще был в сознании перед анестезией. И ушел раньше, чем Ита проснулся после с аккуратным шрамом на теле.       В тот день все прошло штатно, но на памяти ассистентов остался тяжелый осадок. Все трое понимали, что Зета поступил логично и верно. Но брошенные вскользь слова Старшего не оставили их равнодушными.       Однако, потом становилось лишь хуже.       По базе начали расползаться тяжелые слухи. Сперва в виде шепотков по коридорам и курилкам бойцов. Потом они укрепились в виде страшилок в каждой казарме. А потом через агентов и адъютантов дошли до самих срезов, завернувшись в обертку ужасов из покрытых ржавчиной и подтеков подвалов.       Поговаривали, что в тайне даже от начальства Фатуи, Второй Предвестник устраивал в своих лабораториях бойни, разделывая людские тела один за другим. Живые, больные, даже привезенные на грани смерти… Рассказывали, как тупые помощники свозили ему по несколько новых жертв на день. Как особые ненавидящее всех и всё в Тейвате бойцы крали на улицах по всему миру бродяг и бездомных, о которых никто даже не вспомнит, а потом привозили на эксперименты на базу. Кому-то обещали мору. Кому-то обещали дать кров. Но ни один из этих немощных людей так и не вышел из лаборатории Зеты.       Бойцы шептали, что крики тех жертв слышны по ночам, если прислушаться в особый час и приложить ухо к определенной стене.       Ратники, что поумнее, не верили в эти байки, отрицая дурные рассказы за стопариками, списывая все на замкнутость Зеты в последние дни.       Но даже Омега с Сигмой как-то раз поверили в эти слухи, когда однажды на железнодорожную станцию к базе подъехал вагон, откуда вышла пара десятков людей в драных лохмотьях. На ком-то были видавшие виды камзолы с Мондштада. Кто-то прижимал к груди будто единственную в жизни котомку с вышивкой из Ли Юэ. У других на коленях комбинезона сохранились множественные пятна от машинного масла, которое применяют в Фонтейне, и эти люди с надеждой смотрели на бьющие в небо лучи прожекторов базы. Вот только с ними обращались как с остальными — подгоняли грубым тоном, держа оружие наготове.       «Их загоняют, как скот», — сказал тогда Сигма, пряча лицо под маской, пока мокрые снежинки таяли на его дрогнувшей в недовольстве щеке.       Частое отсутствие Зеты на собраниях, даже мысленных, лишь подкрепляло массовые слухи. А когда за очередной процедурой над Ита, Омега решил невзначай спросить Зету про свезенных жертв, то вновь не получил прямого ответа. Лишь образы, перехваченные чутким разумом, в момент беглой растерянности Старшего: длинный стол, темная операционная, вскрытое тело. Одно, другое… менялись лишь лица. И то на них Зета не любил смотреть и вечно закрывал тканью.       Об увиденном Омега не хотел сообщать Сигме, но образы как заразный вирус просочились и в разум младшего, когда Омега ослабил контроль, по привычке открыв свои мысли партнеру на пике экстаза.       В тот же миг Сигма закашлялся, едва сдержал рвотный позыв и резко откатился на одеяле прочь, словно ошпарившись. От растерянности Омега выпустил его, но быстро метнулся на коленях по простыне следом, перехватил за грудь и прижал к себе. Прохладное тело младшего уже било мелкой дрожью от страха, и не получившие разрядки мышцы сжимало в напряжении, пока Сигма давил рвущийся наружу стон с тихим всхлипыванием.       «Все будет хорошо… Всё будет в порядке» — шептал Омега, обнимая любовника, но с каждым разом эти слова имели все меньше успеха.       «Мы тоже ляжем ему под нож… Мы тоже как-то раз очнемся с этой дрянью в себе», — шептал в истерике Сигма, пряча влажные глаза в шее Омеги и сжимая зубы, чтобы не сорваться из последних сил.       «Этого не случится. Я тебе обещаю», — отвечал Омега, зная, что завтра он снова вернется к работе над тем, что может их защитить.       Но наступало расписанное планами «завтра», и подопечные Ита и Пси снова начинали разваливаться от притаившихся проблем в организме, словно субстанция из препарата Зеты намеревалась уничтожить их любой ценой.       Только в эти дни сам Зета появлялся на нижнем ярусе, действовал в этих случаях он без промедлений и без попыток спасти подопечных с помощью иных препаратов.       «В операционную на стол!» — командовал он, читая отчет об ухудшении состояния и фатальные показатели на анализах. — «И готовьте тело Бэты!»       Они использовали его тело до последнего, пока аппаратура еще хоть как-то могла заменить функции вырезанных на донорство органов. Уже после четырех операций его изрезанное и наспех зашитое тело выглядело пугающе, с трубками, уходящими в брюшину и вены. С паутиной датчиков, калибрующих состояние его жуткого тела, которое Зета использовал как конструктор, чтобы «чинить» остальных двоих выживших.       «А что, если он однажды проснется..?» — задался как-то раз вопросом Сигма, оцепенело глядя на очередной раз пущенное в расход тело Бэты и медленно снимая перчатки, словно не замечая, что они крепко прилипли к вспотевшим ладоням.       «Он не проснется», — отозвался Омега, тоже болезненно прилипнув взглядом даже не к телу… а к оставшимся функционирующим органам в телесной оболочке.       «Но представь, если да…»       «Не хочу», — мрачно и немного резко ответил Омега, и через силу заставил себя отвернуться, чтобы заняться уборкой в операционной.       На сей раз Зета приказал даже не увозить донора до палаты, если все равно вскоре он снова наверняка пригодится…       «Я бы не хотел оказаться на его месте», — мертвенным тоном шепнул Сигма, словно эхо шелестящих клапанов искусственных легких в аппаратуре.       Омега остановился, замер в пол-оборота, не зная, что сказать, как вдруг Сигма закончил свою мысль:       «Отключи меня, если я окажусь таким…»       Не находя слов для ответа, у Омеги что-то сорвалось на душе, и он широким шагом вернулся к младшему, рывком развернул его к себе за плечо, так что собранные в хвост волосы взлетели над плечом.       «Не смей такое говорить!» — шикнул Омега, от страха за друга вдруг срываясь на злость. Как он вообще помыслил о том, чтобы…       Но Сигма лишь грустно улыбнулся, не то оттого, что реакция Омеги показалась ему бесполезно забавной, не то оттого, что его мысли не мог поколебать даже он.       Тогда Омега крепко прижал младшего к себе и укрыл ладонями дурную голову у себя на плече. Как будто он мог этим жестом спрятать его от всех бед.       «Со мной ты выживешь любой ценой…» — шепнул Омега на ухо, вдыхая привычный аромат смеси трав и медикаментов с волос Сигмы.       А между тем зима подкрадывалась даже к порогу их базы, стоящей на границе с Нод-Краем, запуская свои ледяные щупы в каждый уголок пронизанной технологиями лучшей лаборатории. Словно снимающая свою дань хладная дева, зима забирала остатки тепла, в промозглом шлейфе оставляя болезни многим бойцам, а у некоторых невовремя заплутавших в метели крадя саму драгоценную жизнь. Словно даже милость Ее Величества Царицы временно покинула их всех, либо ее любящий и заботливый взор отвернулся от их региона.       Или ее дивный взор отвернулся, чтобы не видеть творящиеся внутри базы кошмары.       Суеверные бойцы в тайне от офицеров возносили молитвы Архонту и писали тревожные письма домой, отчего вскоре на базе ужесточили порядки и каждое письмо начали подвергать строгой цензуре. Но страх людей просачивался в выражениях как холодок сквозь щели в избу.       И этот общий страх не мог не давить на самих срезов, вынужденных работать, но и наблюдать за сомнительными действиями Старшего.       Особенно, когда остатки тела Бэты больше не могли помочь с органами для Пси, у которого, как и у Ита, однажды начала отказывать печень.       «Нам придется лечить его обычными способами, — заверял Омега Старшего, оставаясь за непрозрачным стеклом, смотрящим в палату. — Либо если у тебя завалялась еще рабочая печень…»       Зета был зол. Как всегда в последнее время. Он был зол и капризен на всё. И лишь во время операций он становился холодно сдержан, забывая весь словесный яд и показательное презрение к окружающим.       «…А еще третья почка и второе сердце?! — ощерился Старший. — Не может придумать что-то поумней — лучше молчи и не сбивай меня с мысли! Я сам умею считать сколько органов осталось в той оболочке! К слову — уничтожь ее. Коррозия пошла по нервным волокнам».       «Но если тебе понадобится…»       «Я не буду уже использовать это накаченное химией мясо!» — очередной раз сорвался на психе Зета и быстро ушел, громко хлопнув позади дверью.       В тот же вечер Омега снова зашел в палату к их подопечному, похожему на него самого как две капли воды. Только разница была в том, что Пси никак не мог набрать вес и болезненно исхудал после череды операций почти на каждой неделе.       Иногда его было даже сложно отмыть, из-за шрамов лишь оставляя возможность протирать болезное тело. За спутанными волосами Пси сам уставал вести уход и оттого в тот момент он выглядел, как и положено тяжело больному пациенту. Он умирал. И устал заботиться о себе.       «Почему я…» — тихо спросил его в тот раз собрат, печально следя, как Омега ставит ему еще одну капельницу, как временную замену лечению, которое так и не придумал Зета.       «Почему он это делает с нами…» — так же тихо продолжил спрашивать Пси.       Руки Омеги замерли, и этот вопрос заел у него в голове как плохая пластинка. Почему он… Почему ни кто-то другой. Почему не они. Почему не Сигма. Почему не сам Омега. А ведь сложись случайность иначе, и это они могли бы лежать в сумрачном стационаре на койках, бессильные бороться с чередой экспериментов. Бессильные порой даже встать, не говоря уже о бессилии собственной силы воли.       «Потому что он хочет, чтобы ты жил», — ответил Омега, сам себе едва ли веря. — «Он хочет, чтобы ты боролся, жаждал выйти отсюда, чтобы ты стал сильнее».       «Этого хочешь ты…» — просипел, глядя из-под тяжелых век Пси, а потом попросил: — «Сними маску».       Омега хотел отказать, привычный к тому, что так ему легче скрыть свое выражение глаз. К тому же на экране внутри бежала череда показателей напрямую с приборов, и он все пытался обкатать свой прототип новой маски…       «Прошу. Покажи, какой ты», — еще раз попросил подопечный.       Омега нехотя потянулся к острому «клюву» маски и приподнял ее как очки, заранее спрятав, как ему казалось, все эмоции. Но живые и сочувствующие глаза все равно выдавали его.       «Красив…» — с унылой ухмылкой ответил Пси и отвернулся, не продолжая очевидную мысль о себе.       «Мы одинаковы», — напомнил Омега, опуская маску. — «Ты станешь подобным, если захочешь жить».       «Если смогу выжить…»       «Зета придумает, как тебя спасти», — эхом ответил Омега, понимая, что готов был взмолиться к Архонту, чтобы так оказалось.       Но никогда еще ирония мечты не оборачивалась к Омеге столь извращенной стороной исполнения. Ведь на следующий день Зета действительно нашел решение. И этим решением стал… новый распечатанный клон.       Без личности, без сознания, ни разу не очнувшийся после извлечения из колбы. Его мозг реагировал лишь на раздражители тела, отвечая звенящей тишиной в мыслительной деятельности, не видя даже никаких снов.       Зета созвал всех помощников на операцию, закончив приготовления донорского тела. Сигма едва не замер на пороге, увидев свежее, не испорченное болезнью спящее лицо. Даже Тэту посетило недоумение, и он заходил в операционную подобно человеку, входящему в клетку к тигру, не веря в его сон.       «Вы что, забыли, как надо работать?! Шевелитесь!» — рявкнул на них Зета, уже в стерильном халате нервно дожидаясь всех на местах.       «Очередной испытуемый или…?» — уточнил Тэта.       «Ты видишь у меня флакон со шприцом? Нет? Тогда что за глупый вопрос?» — агрессировал Зета.       «Ты просто хочешь его… разобрать? — догадался Сигма. — Но это же… один из нас».       «У него нет мозгов! — рявкнул Старший. — Это просто тело! Дорогой комплект вещей в обертке, если твоей сентиментальности так будет легче! И советую тебе не испортить мой запас органов! В столь короткие сроки он стоил безумно дорого».       Омега в тот раз оставил весь процесс без комментариев, не сказав ни единого слова в поддержку остальных и против методов Зеты. Подготавливая инструменты, он думал о том, как бы сам поступил на его месте. Как бы боролся за жизнь Пси, почти отчаявшегося, лишенного надежды, но осознающегося себя собратом. Омега работал сухо и автоматически, как, вероятно, смотрит на тушу бывалый патологоанатом, вычленяя взглядом лишь органы и рабочую поверхность. Его разум отказывался видеть в теле вероятного собрата, зато помнил о Пси, который мог умереть, если кому-то из них сейчас не хватит духа работать.       Зато потом, когда в тот же день в операционную привезли самого Пси, Омега очнулся из механического забытия, вдруг поймав себя болезненно следящим за работой Зеты. Его рука со скальпелем работала легко и быстро, словно взмах кистью художника. В глазах пропало сомнение, оставив лишь ярое стремление завершить начатое дело успехом. Непонятно, спасал ли он Пси в этот миг, или мастерски с отточенным талантом хирурга выкраивал единственный шанс на спасение своего эксперимента. Но в тот час Зета маниакально скальпелем, зажимами и иглой прокладывал себе дорогу к успеху.       И в этой целеустремленной мании, полностью сжавший весь мир до единой идеи, Зета был великолепен и страшен.       

***

      Омега сидел на стуле в их с Сигмой «тайной комнате» напротив доски, исписанной мелом, и который уже раз блуждал взором по формулам, никак не собирающимся в единое целое.       Напарника в комнате не было — он отошел за чаем. Но вместо того, чтобы просто отдохнуть в этот вечер после долгих операций, Омега опять пытался бессильно долбиться об их затык в информации.       Чего-то они упускали. Что-то важное ускользало от понимания, или отсутствовал значимый компонент в их списках ингредиентов.       Нет ничего хуже, чем бесконечно взирать на тупиковый этап работы, в надежде, что блестящая мысль вдруг возникнет из ниоткуда при отсутствии новых вспомогательных ассоциативных идей. Это чувство сродни самоистязанию, бессмысленного насилия над собственным разумом и попытке справиться с запором мысли одним лишь ожиданием в уборной.       Так ничего не выйдет…       Омега понимал это, бесился, но все равно продолжал перечитывать их наиболее перспективное решение, заучив каждую закорючку почерка на доске. Пальцы прокручивали обрубок мелка, соря белесой крошкой перед стулом между ног, но разум бастовал, издевательски возвращаясь к озабоченному бесчисленными операциями лицу Зеты.       Почему он думает о нем, а не о формулах.       Что особенного приметили его глаза в цепком взоре Старшего, подчеркнутого синяками от усталости и сощуренного, словно с тенью раздражения на ситуацию?       Что было у Зеты в тот миг на уме..?       — Так дело не пойдет, — прозвучал мягкий голос Сигмы со спины, и затем последовал звук поставленного на стол подноса.       — Оно никогда не пойдет, если не пытаться, — устало отозвался эхом Омега.       Младший не ответил, покопался с чем-то позади на столе, а затем до слуха старшего долетел гулкий хлопок вытащенной тугой пробки из бутылки. Омега удивленно обернулся на звук, с сомнением, неужели Сигма и правда… Да, напарник распечатал вино, и приятные ароматы дорогого напитка наполнили комнату, разбавляя тяжелую атмосферу усталости и тупизны разума.       Сигма на удивление улыбался. Непринужденно, но неестественно после тяжелого дня. Однако, может все было в очередном спасении собрата? Может, он, наконец-то, всё принял…       — Я подумал, чая сегодня будет мало. Хочу чего-то покрепче, — будто бы виновато улыбнулся Сигма, разливая густо бордовое, как венозная кровь вино по высоким прозрачным бокалам.       Омега чуть повел носом, чутко улавливая малейшие нотки запаха, прокравшиеся в комнату вместе с напарником.       — Ты уже принял чего-то покрепче? — догадался старший, и по окрасившимся румянами щекам друга понял, что угадал.       — Немного настойки. Хорошо лечит нервы, — скромно отмахнулся Сигма и его рука дрогнула, щедро плеснув вина едва не до края бокала.       Омега сощурился, внимательно следя за другом, но прощая ему такие мгновения сорванных нервов. Все-таки Сигма был прав — им обоим нужен был заслуженный отдых. Нормальный, а не просто обыденный сон, полный перегруженных образами сновидений, половина из которых обращались в кошмары с судорожным пробуждением.       Возможно, приятное вкусом вино действительно поможет вспомнить, как отдыхают в мире обычные люди, лишенные гнета морально тяжелой работы.       Едва ли кто может представить, каково это видеть, как выглядит родное лицо, умирая и после смерти…       Сигма подхватил бокалы, танцующим шагом обошел друга, а потом вместо того, чтобы устроиться на стул напротив, перешагнул через колени Омеги и по-хозяйски сел ему на ноги сверху. Старший только и успел от неожиданности вовремя свести колени и подхватить Сигму за поясницу, как младший уже проскользил по ногам, томно выгибаясь под цепкими пальцами и тихо смеясь, держа бокалы по обе стороны, чтоб не пролить.       — Это было… — хотел с укором ответить Омега, как его губы заткнули поцелуем. Горячим, жадным, чувственным, словно младший изголодался по нему или срывался, не чувствуя тормозов.       Он обтирался охотно, подставляясь под руки, выгибаясь ближе касаясь животом партнера. Бокалы словно добавляли его манерам условий игры, ограничивая руки, заставляя выписывать свои чувства лишь телом.       Сигма улыбался в чужие губы, прикусывал их слегка, тихо смеялся и забывал… забывал… забывал всё, что лишало его днем покоя.       Омега понимал это, поддавался, принимал его игривый пыл, подыгрывая, проводя по спине ладонями и спускаясь вниз, поддерживая за упругие ягодицы. И вот уже сам Сигма ответил, задумчиво лизнув в губы и поддавшись вперед, прижимаясь туго натянутыми в паху брюками к теплому пульсирующему в штанах телу Омеги, вызывая у него невольный и рваный вздох.       — Сперва лакомства, потом десерт, — шепнул ему в губы Сигма, любуясь томно прикрытым взглядом, после чего поднес к лицам бокалы и дождался, пока напарник осознанно и крепко возьмётся за ножку.       — Кто и чей сегодня десерт? — на автомате спросил Омега и под мягким взором сделал первый глоток вина.       — Решим по факту, — склонившись, слизнул с губ старшего алую каплю Сигма, а потом сам приник к бокалу и сделал пару щедрых глотков, не цепляясь за тонкости вкуса.       Лишь трата вина — мелькнула беглая мысль у Омеги, и, влекомый мимолетным желанием, он нежно огладил бледную шею партнера, по выступающему подвижному от глотков кадыку по которому стекала тонкая струйка пролитого случайно напитка.       Или не случайно. Иной раз Омеге казалось, что Сигма предугадывал каждый жест, который может возбудить его взгляд. Словно он изучал его долгое время до этого. Жил у него в мыслях. Читал невольные ответы тела, как методичку, чтобы потом играть на фетишах, накаляя желание.       Или, что вероятно, он сам создавал в нем эти фетиши, прописывая на чистый разум паттерны, подкрепленные удовольствием.       Так и сейчас, поддаваясь под пальцы на шее, Сигма ласкуче изогнулся, тихо вздохнул и направил руку Омеги дальше по груди, с намеком запуская кончики пальцев под ворот рубашки.       Предложение было столь сладким, что Омега поддался, расстегнул пару пуговиц, отогнул край синей рубашки и оставил поцелуй на идеально гладкой ключице. Но и этого показалось мало при столь щедрой и любезной подаче, и губы Омеги опустились на грудь. Память, щекоча разум, вкрадчиво нашептывала, как нежно начинал постанывать партнер, когда губы Омеги прихватывали его за соски, но сейчас, пока он сидел у него на коленях, это было не очень сподручно.       Вместо этого куда удобнее было обтираться кончиком носа и щекой у него по грудине. Светлой, очень гладкой, безупречной без единого изъяна. С настолько нежной и крепкой кожей, что, гладя ее, пальцы уже понимали, как скальпелем делать разрез.       Омегу словно ударило током, так резко его стегнуло осознанием мелькнувшей мысли, невовремя подкинувшей ассоциации для мышечной памяти.       — Что случилось? — воркующе прокрался ласковый голос Сигмы, и его ладонь мягко подняла лицо Омеги за подбородок. — Глотни еще, поможет расслабиться.       Совет прозвучал явно со знанием дела.       Старший дергано улыбнулся, понимая, что капризничать и ломать атмосферу обоим уж слишком подло. Достаточно его одного, который может пусть и не сразу, но справиться с навязчивыми образами, стоящими преградами на пути к покою. Поэтому Омега послушно приник к бокалу, тоже сделал крупный глоток, поморщился оттого как щиплющее сухое вино обожгло горло, но тем вкуснее потом был очередной поцелуй, в который оба вложили самые шальные мысли, играя языками, сплетаясь ими и по очереди впуская друг друга, словно копируя проведенные ранее ночи.       Омега с жаром запустил ладонь в длинные волнистые волосы партнера, поддерживая его под шею, иногда чуть сдавливая и наклоняя его голову удобнее. Казалось, Сигме нравилось быть в роли ведомого. Он подставлялся сам, всегда начинал первым, подстраивался так, чтобы обоим было удобно, но всегда удерживал тонкую и четкую грань, оставляя за Омегой преимущество в старшинстве. Даже будучи сверху, он вел себя так, словно это он дарит дорогому партнеру приятные чувства.       Он всегда был таким. Легко входящим в резонанс, но не выступающим на лидирующую роль. Он был покорным в меру, но, чтобы продемонстрировать покорность, всегда первым делал шаг навстречу партнеру.       Словно он выбрал себе Омегу еще задолго до той первой совместной ночи и потом просто методично взбирался к цели, ухватывая малейшие искры внимания.       Может, действительно так и было. Вся эта мелкая скромность, моменты неловкости, недомолвки, смущения, тяга к теплу… Может, все это давно было его проявлением чувств, только привычный к холодности и одиночеству Омега был слеп к признакам юной влюбленности.       А это была непременно она. Искрящаяся по их натянутой связке, как бенгальский огонек. Щекочущая чувства, как крылья мотыльков по груди. Разгоревшаяся, она мерцала и плясала как пламя свечки, фонтанируя радостью и дурной эйфорией от ответных чувств.       Словно под душ подставляясь под этот калейдоскоп эмоций, Омега вытеснил из себя все тревоги и охотно наполнил себя этой чужой самоотдачей и радостью. Но меж тем, с губ сам собой сорвался ироничный вопрос:       — Всегда хотел понять… — подставляя шею глубоким поцелуям, от которых снова останутся следы, спросил Омега, — где с тобой сбойнул перенос…       Игривый тон, улыбка и первые струны натягиваемого резонанса не позволили обидеться на странную фразу. Омега был искренне рад этому «сбою», но как ученый не мог примириться с мыслью, что чувства Сигмы могли возникнуть без видимой на то причины. Себя он не считал за эту причину, а значит по его логике аномалия пряталась в Сигме. Поймав этот ход размышлений, младший посмеялся, прикусил напарника за плечо и стекая ладонью ему ниже пояса уточнил:       — А он сбойнул? — прозвучало шутливо, а потом звякнула пряжка и Сигма распустил чужой ремень.       — Твое поведение девиантно, — сказал Омега тоном ласкового комплимента, а его чувства полыхнули искренним восхищением, отчего длинная сережка колбы, которую старший обошел скользя губами по шее, слабо засветилась, укрепляя их и без того почти постоянную нейросвязь.       — Разве? — справившись с пряжкой, Сигма иронично замер, самыми кончиками пальцев пробравшись под нижнее белье и с оттяжкой остановившись, глядя как жадный блеск разгорается у Омеги в глазах. Он любил делать паузы и наслаждался, видя, как чужое тело тянется ему навстречу. Поднеся свой бокал к лицу Омеги младший чуть наклонил его, сопровождая мимолетным толчком мысли, позволил сделать глоток и словно исполнил его сам, облизнул губы. — Согласись, каждый из нас любит себя.       Вкрадчивый тон прочесал нутро разума, словно эта мысль родилась в голове самого Омеги. Отчетливая и очень понятная, раскрытая всей палитрой иронии с очень своеобразного ракурса. Шутка, ставшая самообманом когда-то давно. Попытка объяснить самому себе первые чувства, но нашедшая ответ как-то раз в зеркале.       Это ведь верно. Отчасти. Все они любят себя на словах. Уважают только сами себя на словах. Тут Сигма был прав. Но не все они любят друг друга.       — Хочешь сказать, я похож на тебя? — шутливо спросил Омега, и будто следуя невербальному позыву чужого желания, угощая Сигму из своего бокала вином.       Однако тот приблизился лицом к стеклу, но потом немного склонился и томно облизал пальцы, не сводя заигрывающих алых глаз с друга.       — Лучше, — шепнул младший, а потом съехал по коленям чуть ниже и запустил Омеге руку в штаны, освобождая твердую плоть от тугого белья.       Омега нервно вдохнул, сладко подставляясь под касание в неудобной попытке самостоятельно обтереться о ладонь. Он уже не скрывал своих позывов, не зажимался в эмоциях или вздохах. Зачем, если партнер и так подсел на его ментальный контакт и играет на его струнах, как на натянутых жилах. Вот и сейчас, видя жадный порыв, Сигма лишь с наслаждением сладко прикусил губы, отставил прочь свой изрядно опустевший бокал и помог избавиться от посуды другу.       Достаточно игр. Сейчас он тоже хотел внимания.       Омега давно запутался, как часто кто из них жил в мыслях друг друга. В какой-то момент он просто знал, о чем задумался сиюминутно партнер и просто начал помогать ему в этом.       Еще один звон пряжки. Шелест ремня. Горячее дыхание сливается вместе под звук мелкой застежки. А потом обжигающе будоражащее тепло пронзает нервы в паху, когда два члена притираются рядом, смешивают влагу, сжимаются вместе в руках, и ментальная связь удваивает каждое чувство.       На такой резонанс оказалось так просто подсесть…       Ни одно сольное утро не бодрило потом так, как помноженная доверительным ментальным контактом связь. Ни одно возбуждение не проходило столь ярко, как подкрепляемое вкрадчивым резонансом друг друга.       Омега осознавал, что безобразно запал на это коварное чувство, и едва ли мог что-то уже изменить. Однако, чем больше проходило времени, тем меньше он хотел что-то менять.       Вместо этого, иногда он бессовестно тонул в этих эмоциях, ведь они помогли забыть…       Забыть все, что было вокруг. Забыть тревоги, которые мучили их недавно. Хоть на короткие часы он позволял себе расслабиться и уделить время не только работе, но и друг другу. Себе и партнеру. Пусть в эти моменты их связь и звенела от возбуждения, он держался, зная, где пролегают границы его родного сознания.       Но вместе качаться на волнах удовольствия было все же, бесспорно ярче.       В какой-то момент Сигма ловко съехал с колен и Омега едва ли успел уловить, как это вышло. Опьяненный вином, он вдруг осознал, что за блеском чувств заторможенно пропускает детали. Вот уже младший нетерпеливо щелкает пряжками на его сапогах, потом резковато стягивает обувь, стараясь все-таки что-то делать изящно, но не всегда успешно. Омеге эстетика была не нужна, ею горел больше Сигма, и для себя он старался обратить любой процесс в красоту. Даже снимая обувь и прокрадываясь ловкими пальцами снова вверх по штанинам, Сигма болезненно снова «включился» в ласки, словно единожды сбившись в танце, подхватывал упущенный ритм.       Омега не сопротивлялся и не мешал ему, наоборот, приподнимался, когда это нужно, помогал стягивать брюки, вплетая каждое действие как неотъемлемую деталь в полотно их сегодняшней будущей ночи. И когда Сигма присел перед ним, раздвинул колени, огладив ладонями по внутренним сторонам бедер Омега лишь предвкушающе откинулся на спинку стула, отвечая искренними эмоциями на лице на ласку друга.       Сигма же наслаждался каждым моментом, не брезгуя позой и ролью. Он нежно огладил обоими руками член партнера, добиваясь с него томного вздоха, чтобы после, сомкнув на нем влажные губы, выдавить тихий стон. Ему нравилось, как сходило напряжение с друга. Нравилось видеть, как разжимались его тиски самоконтроля. Как мелко вздрагивало его тело, как пульсировала горячая плоть во рту. Сигма с упоением мог отдаваться процессу, сжимая пальцы потуже у головки, и соскальзывая ими вниз, чтобы больше пропустить горячего тела в себя. Он посасывал, облизывал и оттягивал кожицу, иногда играючи водя кончиком языка по кроме, вытягивая из уст Омеги столь редкие, непривычные и неприличные для того звуки. Сигма наслаждался, видя его таким. Чувствуя его желание, понимая, что направлено оно на него, младший купался в своей вечно недокормленной эйфории, улавливая каждый блеск обожания и страсти.       Ему жизненно нужно было оставаться наедине с другом, закрывшись от внешнего мира!       И поэтому, когда Омега скрипнул напряженными пальцами о кресло, натужно оторвался от спинки и поймал лицо Сигмы, огладив по волосам, младший поднял на него шалый взгляд, неохотно отрываясь от ласки.       — Идем на кровать… — бережно попросил Омега, хотя сдерживаться ему стоило особых усилий.       Сигма не спорил. Он никогда в постели не спорил. Мог иметь свое мнение, но всегда быстро подстраивался, будто в любом ключе хотел угодить.       Омеге не нравился подобный расклад, но как его изменить — он не знал. Он заботился о младшем по-своему. Опекал его в быту, защищал от Зеты, освобождал от нескольких часов ночных смен. Он делал все, чтобы облегчить ему жизнь, но словно бы, Сигме этого было мало.       Широкая постель на двоих стояла в комнате с тех пор как минула первая же совместная ночевка на диване. Диван остался подле писчей доски в стороне, кровать же заняла угол за ширмой напротив уборной. Омега привычно довел Сигму к матрасу, но стоило тому потянуться к пуговицам, чтобы раздеться, старший остановил его, а потом крепко обнял со спины.       Вино придавало телу легкую ватность, но заторможенный мысли, словно наоборот скинули с глаз пелену.       Омега не хотел слепо-опьяненной друг другом игры. Она приятна, бесспорно. Дает лучшую разрядку и отдых.       Но сегодня… сейчас ему хотелось другого.       Сильные руки бережно скользили по груди напарника, наслаждаясь рельефом словно изгибами статуи. Родной запах волос обволакивал чувства, и Омега блаженствовал, пряча в них лицо со спины. Он приник к Сигме так близко, что тот, удивленно откинувшись, вскоре полностью доверил себя нежным рукам, и дыхание младшего выровнялось, невольно подстраиваясь под резонанс друга.       Омега хотелось позаботиться о нем самому. Не важно, что первое возбуждение спало, алкоголь в крови и без того сбивал все привычные ритмы. Куда важнее ученому казался сейчас сам процесс, нежели рядовое и быстрое удовлетворение.       Поэтому, Омега неспешно пробрался до пуговиц, легко снял с обоих рубашки, и с долгожданным благоговением приник к его горячей спине своим животом. Так, словно одним этим жестом хотел выразить, что во всем мире для него нет никого ближе и родней.       Ведь действительно. Не было.       Омега обнимал его, чувствуя в душе тепло, которое тянулось к нему как магнит. Оно звало его, настаивало, просило быть рядом. Вот только сейчас Омега отчетливо осознал, что это чувство резонирует не по их общей связи, а зарождается в его собственном разуме. Его личное притяжение манит его к Сигме. Его собственная привязанность настойчиво зовет его к действиям и зудит необходимостью… даже потребностью в этом разумном. Не в клоне. Не в сегменте. В этой личности. Которая словно стала продолжением его самого.       Без которого Омега уже не представлял иной жизни.       Широко раскрытые глаза Сигмы застыли на бесцветной стене, пока он, улавливая отголоски мыслей, мелко вздрагивал в чужих руках. На веках наворачивался едва заметный блеск, но опомнившись, Сигма крепко прикрыл глаза, тонко сжал губы и… улыбнулся. От радости, от понимания, от свободы, которую может себе позволить, отныне вывозя их отношения не в одиночку.       Омега не мог подобрать слов, которые бы объяснили, что он чувствовал по отношению к другу на самом деле. Но этого было не нужно. Любая фраза станет излишней слащавостью, которая лишь обрежет истинный смысл его чувств.       Он нужен ему… Как отражение, как тень, как вторая сторона монеты. Как солнце, что светит днем, пока он подобно последней Луне озаряет мир в ночном мраке.       Он нужен ему. Как ветер, что гоняет барханы, разгоняя застоенные пески и открывая сокрытые истины.       Сигма нужен ему. Как продолжение собственной мысли, вместо слов, которые он не посмеет озвучить вслух.       Младший аккуратно ослабил хватку Омеги и медленно повернулся у него в объятиях лицом к лицу. Бережно прочесав пальцами челку, он убрал со лба его волосы и нежно поцеловал, с благодарностью и отрезвляя. Показав, что слышит и понимает его без слов.       Кто как ни он способен понять его по-настоящему.       Последующие объятия стали другими. Словно продолжая жесты друг друга, их руки скользили по спинам, описывая формы стройных фигур. Оглаживали по крепким плечам, прокрадывались к бархатисто-гладкому животу и бедрам, опускались на ноги, жадно прижимая друг друга ближе к теплому паху.       Кто из них первый потянул второго вниз, опускаясь на мягкие ткани матраса? Чьи руки нежно ласкали партнера всюду, словно влюбленный скульптор, слагающий оду каждому тактильно приятному изгибу линий? Накал страсти медленно и неминуемо вновь возрастал, копясь как снежный ком в преддверии сокрушающей лавины. И в то же время, их мысли сливались в общий поток, даря каждому не только личные чувства, но и эйфорию от наслаждений партнера.       Омега целовал Сигму в шею и грудь, теряя самообладание с каждой пульсацией теплых волн, берущих начало внизу живота. Младший млел и сладко извивался в руках, ногтями комкая простынь и тихо постанывая с блаженной улыбкой. Его длинные волосы ореолом рассыпались по матрасу, и когда старший дразняще целовал и прикусывал его за живот, Сигма весело смеялся, зарываясь искренне счастливым лицом в край жидкой подушки.       И даже потом, когда губы Омеги мягко ткнулись в горячую головку, слизнув прозрачную влагу, Сигма рвано охнул и слегка засучил ногами, от наслаждения прихватывая пальцами на стопах мягкую простыню. В такой момент он был красив. По-настоящему блаженно доволен и лишен старого груза проблем. Его мягкие стоны ласкали слух, прочесывая разум старшего приятными мурашками по спине. Его редкие тихие просьбы звучали как патока, и их так сладко было исполнить.       Омега водил языком по набухшим венкам, прихватывал пальцами у основания, усиливая приятные позывы. А потом, поддавшись вдохновению, закинул одну ногу Сигмы себе на плечо, стиснув жадной ладонью под ягодицей. Младший протяжно простонал с предвкушением и сам поддался охотней, доверчиво вручая себя уже опытным ласкам.       Всего лишь секунды, чтобы ловко отвлечься на поселившийся на кровати тюбик смазки, и вот уже прохладно-влажная подушечка пальцев соскользнула по ложбинке меж ягодиц, описала кругом тугое колечко мышц, а потом с легким нажимом проникла вглубь, вытянув из уст Сигмы томный стон.       Возможно, они слишком привыкли друг другу. Пускай. Два тела отзывались на ласку слишком доверчиво. Сигма млел под руками Омеги податливо ерзая в такт и порой сам надеваясь на подставленные пальцы глубже. Словно с каждым мелким движением разжигая все большее пламя внизу живота он истомно вздыхал, подобно скрипачу выписывающего смычком ноты удовольствия на ментальной связке с партнером, чтобы даже без рук вернуть ему толику блаженного удовольствия.       И лишь когда Омега не мог уже больше оттягивать, он как мог глубоко погрузил пальцы, и нежно надавил на точку внутри, выдавив из Сигмы протяжное сладкое мычание, с которым он выгнулся в пояснице. А потом ненадолго вышел из него, но лишь чтобы пересесть иначе, склониться над партнером, поддерживая его гибкую фигуру под ногу, и снова слиться. Сперва поводя упругой головкой по скользкому колечку, поймав безумно-ненасытный алый взгляд от партнера, а затем медленно, но крепко толкнувшись вперед, проскальзывая сразу на глубину.       Сигма прошипел сквозь зубы, но хищно оскалился в извращенно блаженной улыбке, пока его нутро расперло жаром. Омега ненадолго застыл, давая партнеру привыкнуть, а сам нависал над ним, любуясь и ни о чем не думая. Просто наслаждаясь. Не пытаясь запомнить, не пытаясь анализировать, что-то просчитывать. В этот миг он просто наслаждался мгновением и близостью. Тем, как отвечает его собственное тело на доверчивого партнера, знающее, что в их совместной игре не будет подстав.       И лишь когда Сигма мелко поддался, заерзав, Омега начал двигаться, сперва медленно и с оттяжкой, почти выходя и снова толкаясь, возвышая удовольствие до пика. Он знал уже в партнере каждую эрогенную точку. Знал, как лучше растянуть или ускорить процесс. Одной рукой он стиснул его влажный член, водя в такт движениям и описывая большим пальцем кольцо по горячей головке. Как бы делал с собой.       Сигма изнывал от удовольствия, часто вздыхая, постанывая и иногда царапая ногтями спину партнеру. Обоим такое было приятно. Словно мало было одних лишь касаний и хотелось когтить родную добычу, не в силах слиться друг с другом. Но младший старался, поднимался грудью вперед, сильнее прижимался к животу, притираясь к собрату и сдавливая ладонь, ритмично доводящую его тело до пика.       Для Омеги никого в этот миг не было ярче. Казалось, весь мир сузился до образа дорого партнера. И дело было не только в сексе. Не в кратких минутах совместного удовольствия, способного в разумах перевернуть весь мир кверху дном.       Нет.       Омега истово отдавался моменту, с осознанием вручая свою привязанность другу. Он обожал его, наслаждался, чувствовал его эмоции в своей голове, вальсировал в мыслях, сплетая их общее на двоих кружево совместных чувств. Он вплетал его в свою жизнь, пропуская через себя минуты довольства, приправленные зудящим стоном натянутых нервов, которые прочесывали уже сильные ритмичные толчки. Шумное дыхание обоих сливалось резкими вздохами, томные хрипы удовольствия сопровождали увертюру экстаза. Когда блаженство поднималось по позвоночнику, опоясывая живот и заполняя истомно каждую клеточку нервов все больше и дальше.       Сигма протяжно стонал, изнывая от удовольствия и почти повесившись одной рукой на шее Омеги. Красивые и ловкие пальцы стискивали напряженные мышцы, цепляя голубые пряди волос и натягивая их на грани с болью. Но старшему это даже нравилось. Под томные звуки своего имени, которое срывалось с уст партнера так сладко, он склонялся навстречу, почти касаясь обжигающими поцелуями нежных губ Сигмы и дразня… щекоча их языком, улыбаясь из-под прикрытых век и иногда позволяя ненадолго впиться страстным поцелуем, разделяя дыхание и даже будто синхронный ритм пульса.       Это был даже не диалог двух разных партнеров в постели. Больше подобный на хор, совместно подходящий общими нотами к пику до тех пор, пока за изнывающим единением друг с другом не осталось ничего, кроме разделенного на двоих блаженства. Если бы Сигма мог, он готов был раскрыться даже душой, доверчиво пропуская вглубь себя, чтобы любовно и бережно заключить в объятия. Если бы Омега мог, он бы спрятал младшего в своей ауре, с нежностью оберегая от всего.       На пике экстаза они напряглись сталью будто бы одновременно. Сильные руки сжали друг друга, и последние толчки лишь добили финальный аккорд. Сигма блаженно застонал в шею, вжимаясь грудиной в партнера и стискивая в капкан рук напряженные до звона сильные мышцы спины. Омега лишь в последний миг чуть расслабил хватку в ладони, чтобы не доставить боли, как теплая влага прыснула им меж животов. Сам же, глубоко изливаясь в горячее и до безумства приятно дрожащее тело партнера, Омега издал сиплый хрип, отдаваясь пульсирующим ритмам экстаза, словно маятнику, гоняющему высокие ноты оргазма на нервах. Он вручал себя чужим рукам, поддерживая друга и помогая ему приникнуть к себе, перенося сладкие мгновения вместе… до тех пор, пока пик не начал спадать и калейдоскоп искрящихся всполохов перед мысленным взором не принял я уступать место реалиям и бесценно дорогому сердцу лицу. По-настоящему расслабленному, блаженному и чистому от любых дурных эмоций.       Омега не сдержался, запечатлел мягкий поцелуй на лице Сигмы, чем пробудил его изумление и любопытство. Шутливо, старший вновь оставил на его губах невесомый поцелуй, в ответ на который Сигма по-юношески светло улыбнулся и заключил друга в родные объятия.       В этот момент, Омега готов был признаться себе, что, наверное, теперь он поистине понял это загадочное и не поддающееся научному измерению чувство любви. Он понял его, лишь отбросив химию организма и набор телесных позывов. Возможно, именно сейчас, он готов был описать это чувство, как необъяснимое влечение, побуждающее к бессмысленным, но таким желанным действиям. Любовь… это не только чувство, но и состояние. Состояние безудержной радости при взгляде на партнера. Состояние, когда недостаточно вербального диалога, чтобы объясниться. Это состояние, когда тянет дарить и разделять радость, когда чужая улыбка на весах становится дороже своей, а чужой покой опекается превыше собственного.       Любовь… В ней вторична химия. Ведь даже без учета тактильных чувств и физической зависимости, останется эмоциональный голод, который можно восполнить только взглядом на объект своих чувств. А если это чувство взаимно, то вселенная внутри разума расцветает всеми красками фейерверка эмоций. Тогда уже в дело вступает химия организма. Мозг плещет гормонами счастья, закрепляя за собой привычку в реакции. Тело отвечает плотскими позывами, желая повторить пик соития и оргазма, потому что ничто иное не восполняет его силы и баланс веществ так явственно, как заложенная природой естественная регенерация, коей сопутствуют приятные чувства возбуждения и разрядки в теле.       Подобно идеальным биологическим машинам, они стремятся продлить свое существование, восстановиться, чтобы эффективно жить. И любовь, как мотивирующее чувство, сигнал для подачи целительного «топлива» в мозг необходима им, как лучшая пилюля для выживания.       Без этих сигналов едва ли они проживут полный ресурс своих тел.       Блуждая мыслями по лишенным философии темам, Омега глуповато улыбался в висок Сигме, после экстаза расслабленно уронившего его рядом с собой на кровать и завалившегося на плечо сверху.       Им было тихо и очень хорошо рядом друг с другом. Спокойствие качало их на волнах, в такт медленно успокаивающимся нервам и пульсу. Беспечный разум хотел пробыть так с напарником бессовестно долгое время до самого утра. Возможно, еще несколько раз накалив меж них возбуждение. Чтобы потом на рассвете, отразившемся лишь на настенных часах проснуться, посмеяться над новыми царапинами и синяками на ягодицах друг друга и, одеваясь, успеть оставить меж лопаток свежий засос.       Омега улыбался, предвкушая утренние развлечения, баюкая младшего на плече. Но Сигме не дремалось. Водя пальцами по груди старшего, он блуждал в своих дебрях мыслей, удобренных порцией алкоголя.       — Я бы хотел подарить тебе настоящее небо, — шепнул тихо Сигма, наматываясь ногами на тело Омеги. — Не то, что расписано фальшивыми созвездиями. Но и не то, что опутано Бездной.       Омега ласково прочесал мягкие волосы Сигмы своей пятерней.       — Мы на пути к этому. Осталось недолго, — шепнул он в ответ.       — Да…— посмеялся тихо напарник, обтираясь щекой о плечо. — Но если бы мы только могли…       — Что?       — Добавить как-то больше уверенности, — полуприкрыв глаза, сказал он с толикой грусти. — Ведь нас не простят.       — Нам и не нужно.       — Выдержим ли мы этот «удар»…       Омега оставил на лбу Сигмы невесомый, но полный тепла поцелуй.       — Если не будет «груза» памяти — не будет «удара», — интимно, но очень спокойно прошептал истину старший. — Останется чистый лист, на котором только мы пропишем новую суть. Ты знаешь, — ласково напомнил он. — Мы сможем написать потом все, что угодно.       — Представь, как красиво будет гореть опора старого мира, — мечтательно изрек Сигма, с любовью восхищаясь созданным образом. — Как в пепле задохнутся невежды, чье слово лишь эхо спущенного приказа. Как будет пылать завеса, обложенная нерушимым законом. Как засияет мир, в агонии от святотатства…       Тихий смешок с ласковой безуминкой прошелестел из уст Сигмы, и он сладко потянулся, словно хотел еще больше впитать в себя чужой запах.       — Хотел бы я бросить первую искру к подножию этих корней чужого порядка, — промурлыкал Сигма. — Или вручить этот «факел» тебе, чтобы, стоя рядом смотреть, как пламя пожирает все без остатка.       Омега видел эти символические образы почти что своими глазами. Эффектные, роскошные в глазах Сигмы, они следовали общей оговоренной цели, но с его уст полнились садистской радостью и предвкушением, словно в запланированном деянии он мечтал воплотить все глубоко личное.       — Но лучше апокалипсиса старого мира был бы ты, — тихо продолжал нашептывать Сигма. — Тень в очищающем пожаре. Сохранившая в памяти отражения былого устоя.       — Свобода и радость будет не долгой, — прошептал Омега даже чуть с грустью. — Настоящий экзамен случится при столкновении с Бездной.       — Знаю, — даже слегка приуныл Сигма. — Будь я уверен, что мы к ней готовы…       Омега приподнял кончиком пальца подбородок Сигмы и, слегка коснувшись носом второго, ответил:       — Мы придумаем, как сберечь в ней друг друга.       Он рассчитывал мягко съехать с этой темы сомнительных постельных мечтаний. Бесспорно, они нравились ему, но Омега все-таки предпочитал планы, а не только красочные вариации, в которых всегда что-то может пойти не так.       Однако, взгляд Сигмы после его слов стал острей, и напарник словно начал выныривать из пухового блаженства фантазий.       — Ты сказал… Бездна? — едва слышно уточнил он.       — Ты сказал, — поправил Омега, как вдруг к его губам взлетел палец Сигмы.       — Тш-ш-ш. Бездна…       Омега мигом напрягся, его мысль вскользь просочилась в разум напарника и поймала хаотичную картину событий.       Как пески стирали под собой дерзкий подвиг Царя, опороченный малой ошибкой. Как вскинулось в небеса великое древо, напитанное силой узких пробоев. Как Первозданное море, чистое от всех наносных правил осталось нетронуто внешней «коррозией» по сей день. Его мысль рикошетила от фактов, перебирая хронологии, события, Грешников, отчаянных, но не отчаявшихся, пока не оформилась в очевидную суть.       Бездна следовала за ними повсюду.       Тейват никогда не закрывался щитом от Бездны. Она всегда была в нем повсюду. В каждом маге, ступающем по искусственно созданной земле. В каждом явлении, отвечающем на набор упорядоченных принципов магии. Элементы, разделенные призмой Порядка, лишь часть внешней структуры, вовсе не чуждой этому миру. Но всего лишь неугодной современному закону с небес.       Приспособиться и выжить в Бездне не сложно. Она подобна воздуху, которым все привыкли дышать. Но сильный ураган из этого воздуха может убить. Как может убить малейшее изменение процентного содержания кислорода.       Сигма вскочил с постели, почти как ошпаренный и широкими шагами устремился к доске. Омега только и успел изумленно подняться и выглянуть из-за ширмы, когда напарник уже размашистым жестом беспощадно стер последнюю их наиболее удачную формулу с пометками химических реагентов.       Омега не стал возмущенно останавливать его и задавать дурацкий вопрос. Вместо этого, прищурившись, он следил за бегло выписанными мелом символами активных веществ, а потом зацепился взглядом за главное.       Сигма жирным росчерком прописал иерографичное обозначение вещества, которое едва ли использовалось в паре мертвых языков времен великого Царя Дешрета. Но Омега, как один из сегментов, тоже знал этот язык еще в базовом своем «наполнении» изумленно застыл, придерживаясь за ширму, недоверчиво читая формулу.       Катализатор в качестве Бездны? Это дико. Это опасно. Но это… может сработать. Почему это не должно сработать? Ведь нет ни одной причины и явных несоответствий.       Сигма сделал беглый набросок формулы, заключая основные действующие элементы в скобки и оставляя свободное место для ряда стабилизаторов, а потом довольный повернулся к Омеге и, сияя, постучал мелом по острому символу на доске.       — Вот чего мы забыли! — торжественно возвестил он, вольготно откидывая ладонью длинные волосы со лба на затылок, оставив на лице несколько меловых отпечатков.       Омега читал формулу, понимал, соглашался, удивлялся и снова восторгался изящностью подхода. Почти отзеркалив невольно жест друга, он убрал с лица длинную челку, а потом счастливо рассмеялся, словно в душе его разжались тиски.       Сигма понял этот смех верно и, поддержав его, расслабленно ткнулся головой в руку, опирающуюся на доску. В этот миг он не замечал ничего лишнего. Ни холода подземелья, который морозил ему голые пятки, ни сквозняка, гуляющего по ногам. Он не замечал даже, как начал зябло обнимать себя поперек тела, игнорируя даже подсыхающе липкую дорожку на бедре.       Как вдруг на плечи ему легла приятная ткань халата, и Омега завернул его в тепло, уронив рядом с ним пару тапочек.       — Знал, что ты гений, — шепнул ему старший и припечатал наградительным поцелуем в висок.       — Мы! — поправил довольно Сигма, вдевшись в тапочки, но продолжая бросать цепкие взгляды на доску, словно грозил вырвать из уравнения даже малейшую ошибку. — Мы всегда гении!       В счастливом тоне шутливо вкралась маниакальная нотка, с которой Сигма отказывался расставаться — ведь только что он увидел просвет в созданном ранее тупике.       Омега и сам не мог бы сейчас просто лечь и спокойно уснуть. Требовать подобное от Сигмы сейчас тоже было бы издевательством.       — Полчаса на душ, горячий чай и потом за работу, — огласил Омега, сам с трудом отрывая взгляд от спасительной формулы на доске. — Нужно учесть много нюансов.       — Да… — Сигма мотнул головой, выходя из опьяненного возбужденного озарения, и постарался расслабиться. В азарте рука с мелом дрожала, но младший трезво понимал, что любой гениальной идее нужно дать отстояться. Чай и горячий душ хорошо помогут обуздать шальную мысль и включиться в логику, оставив творческий порыв на откуп эмоциям.       Ведь в этой формуле эмоциям было не место.       

***

День пролетал один за другим.       Мел сыпался исписанной пылью под доску.       Символы на бумажных карточках перетасовывались по несколько раз, складываясь на схематичных полях пока еще не рабочего алхимического чертежа.       Там, где однажды догадался один, потратив десятки лет, двое быстро прошли по следам.       Исследовательская база работала в старом ритме, прокачивая энергию по главной магистрали и собирая редкие образцы для научного проекта Фатуи, но в подземных лабораториях кипела неучтенная всеми работа.       Уравнение «эликсира» сплеталось в стабильную формулу как поэзия, элементы поддерживали эффект друг друга как стройный ритм. Одно лишь дополнение правильного катализатора с одной стороны полностью изменило подход к созданию, с другой — объяснило десятки побочных эффектов.       — …Помнишь безумие восьмого? — с горящим азартом и выдернутыми бровями «домиком» восклицал Сигма, указывая мелом на доску. — Вот где у Зеты возникла ошибка! Концентрация этих элементов превысила допустимую дозу, и разум оказался ослаблен!       — Воздействие на лобные доли мозга? — стоя неподалеку у другой стороны доски задумчиво прикидывал Омега. — Галлюцинации?       — Или сверхчувствительность, приведшая к резонансу с Бездной, — мотнул быстро головой Сигма. — побочный эффект, пагубно влияющий на психику и способный свести с ума. Мы это проходили. Такого нельзя допускать.       Жирная стрелка вниз нарисовалась рукой Сигмы рядом с символом, а в скобках последовала приписка с допустимым лимитом концентрации.       — Тогда помнишь ту руку?! — словно поймал свое озарение на лету Омега, выхватив следующий символ их уравнения. — С коростами и нечеловеческой хваткой?       — Да… И? — прищурившись, пытался ухватить мысль Сигма.       — Мутация, — толстый белый контур рукой Омеги обвел почти идеальный квадрат вокруг схематичного названия одного вещества. — Кровь этого существа даже в размере одной капли может убить, в меньшей вызовет болезненную реакцию, аллергии, отторжения, и редко — мутацию…       — …Если разбавить ее с концентратом Первозданного моря… — договорил за него Сигма.       — Именно, — кивнул Омега, и повернулся к доске, беспощадно с улыбкой внося пометки допустимых значений.       — Однако, столько разных набор симптомов… — с мимолетным унынием шепнул Сигма, охватывая взглядом всю доску.       — В зависимости от места оседания и концентрации вещества в организме, мы имели разные течения «болезни». — изрек Омега, не до конца уверенный, а скорее размышляющий вслух. — Сильные эмоции прогоняли активно кровь через нервную систему, ускоряя сердцебиение, и вещество оседало в первых этапах на сердце и мозге, поражая жизненно важные органы. Оно словно живой организм, попадая в кровь, все равно стремится локализироваться в области и начать пожирать нас с одной точки.       — И если мы не давали ему шанса осесть на мозге или в сердце, оно хватало ближайшее слабое место…       — …Раны от капельниц на руке. Органы, питающиеся искусственным образом. Малейшие сбои в работе щитовидной железы.       — …Мы сами давали этому веществу точку прокорма, и оттого как бы мы принудительно не снижали концентрацию каждого вещества…       — …Она все равно будет чрезмерно большой для локальной точки.       — Но Зета заменял пораженные органы последнее время! — словно обиженно на судьбу воскликнул Сигма. — Почему этого мало?       — Потому что очаги к этому моменту уже повсюду? — неуверенно предположил Омега.       — Или основной источник концентрации вещества там, где мы его не нашли, — опустив взгляд в пол, пытался вспомнить все странности Сигма.       — Но даже если мы найдем его, извлечем из тела, то формула все равно была не верна! — раздраженно прорычал Омега. — в лучшем случае — эксперимент не имел смысла и все операции были проведены зря. Вещество не приживется в этом виде. Работа Зеты бессмысленна!       Сигма, плавая в размышлениях, автоматически бледно кивнул.       — Мы должны сказать ему об этом, — хлопнув ладонью по доске, припечатал Омега.       — …Или понять, как сделать лучше, — тихо сказал Сигма и подняв взгляд, столкнулся с изумленно недовольными алыми глазами Омеги. — Ты не сможешь убедить Зету бросить дело, опираясь лишь на теоретическую «бессмысленность». Он зашел слишком далеко в эксперименте. Он живет им. Ты не в силах остановить его одними лишь словами. Он решит, что ты попросту завидуешь его достижениям и хочешь помешать прорыву.       — Нет! Я лишь хочу сберечь наших…       — Не важно, — сумрачно констатировал Сигма. — вспомни последние недели. Он не говорит с нами уже ни о чем, кроме этого дела. Он бросил все, даже работу на Фатуи. Он считает, что близок к разгадке.       — Мы покажем ему наши выводы, — решительно изрек Омега сквозь зубы, однако сквозь раздражение понимал, как шаток его план.       Сигма лишь рассмеялся. Звонко. Заливисто. Чуть нервно, словно коррозия психического надлома тоже заразила его.       — Чтобы доказать безумцу свою истину, мало логических выводов, — веселясь ответил Сигма. — Ты слишком правильный для спора с ним.       — А ты? — хмурясь, спросил Омега, остро и внимательно глядя другу в глаза.       Веселый смех Сигмы мягко угасал, но ненормальная радость осталась как флер после дуновения резкого аромата.       — А я прежде изнасилую свой разум, чтобы решить, как добиться лучшего результата, чем он, — с искрами маниакального взгляда на доску, прошептал Сигма. — И глядя на эту почти завершенную форму, скажи мне… Омега. Неужели ты сможешь спать спокойно, зная, что тебе остались последние шаги, чтобы совершить такой прорыв? Неужели, ты отступишь, зная, что другие версии тебя готовы идти на безумные жертвы и не скупиться на методы, там, где ты отказался пройти? Где ты отказался потратить лишнее время, чтобы подумать. Или… где ты перечеркнул все неудачные исследования, как типичный невежественный мудрец Академии, ограниченный прописанным в законах порядком.       Сигма знал, что и как сказать, режа словом подобно скальпелю по больным нравам. Ему не нужно было в идеале знать партнера, чтобы правильно подобрать такие слова. Достаточно было понимать себя.       Омега тяжело хмурился, остро смотрел на друга, пронзительно испытывая его взгляд на прочность, но ничто не могло поколебать его хитрый и одержимый идеей взгляд.       Даже просьба партнера. Даже обоснованная заботой просьба.       Но хуже того, Сигма был прав. Он продолжит работу над формулой с Омегой или без него. Но и старший не сможет спокойно спать, зная, что младший занят безумной идеей, которая ранее казалась им всем кощунственной.       Но много ли кощунства в желании сделать себя еще сильнее?       Разве вся их работа над собой и множество модификаций не были направлены на то, чтобы добиться идеального, устойчивого почти ко всем негативным эффектами тела? Эта формула действительно станет прорывом в их генетике. Способная изменить саму природу уже живущего организма, она позволит не только пережить деструктивные излучения Бездны, но в перспективе использовать ее силу, без мутации в одного из ее миньонов. Без поражения разума. Без искажения формы.       Без необходимости молить Архонтов о силе магии. Без договоров с лживыми божествами, с бледной надеждой выиграть с ними в лотерею на силу.       Без траты энергии на дикие ритуалы, едва ли оправдывающие свое назначение.       Ведь это самое близкое к тому, чего они так хотели — доказать силу Науки.       «Может быть, было бы глупо для меня, как для исследователя, писать это, но с достаточным вкладом я мог бы достичь уровня «бога», или так люди могут это назвать», — так «он» писал когда-то давно в одних своих ранних заметках, затерянных в далеких песках.       Сможет ли он спокойно жить, зная, что отказался приложить свой ум к развитию дела их жизни?       Нет…       Всегда нет.       Никто из «них» не сможет, потому что это их базис личности. Двигатель и мотивация любого исследования, которая влечет их за собой как недостижимый маяк в безграничном океане неизведанности. Каждому из них нужна некая цель, ради которой им придется стремиться к познанию. Ради которой они выберут вектор, который станет их путеводной стрелкой компаса на какое-то время. Пока они не доплывут до этого сияющего маяка истины или единственного решения задачи.       Потому что бессмысленный и разбавленный рутиной отдых не для них.       Рутина их убивает. Пожирает разум не хуже коррозии, которая заложена Небесным Порядком в программу существования любого древнего создания Тейвата, кем бы оно не являлось.       Омега не мог позволить себе остаться в стороне. Не со своей жаждой и тягой к знаниям. Не со своим эго, которое лишь на мгновение было затменено чувством осторожности. Однако, даже осторожность никуда не делась, отойдя в теневой план, считая, что надежнее присмотреть за другом в процессе работы.       Омега не сказал ни слова Сигме ни за, ни против. Он просто закрыл глаза, молча, плотно сжав губы, справился со своими эмоциями, прогнал из себя глупые обиды и едкое раздражение на ситуацию… обдумал все еще раз, усмехнулся изяществу манипуляции Сигмы и, покачав головой, тихо рассмеялся, с восхищением на то, как обыграли его самого.       А потом он просто включился снова в работу. С новым накалом азарта, откинув ненужные сомнения и бессмысленные, даже рудиментарные правила морали и личного страха.       Потому что ничто не должно помешать их борьбе за ответ.       И там, где бессильны методы в рамках законов, в дело вступают запретные истины, прокладывающие единственный путь к крамольному могуществу.       Ибо безопасным путем может пройти каждый гений.       Но лишь смелые духом таланты способны пробиться сквозь барьер возведенных рамок.       И там, куда побоится заглянуть гений, поистине смелый ученый увидит сокровище, которое станет ключом к отпиранию изнутри его золотой клетки.       Иначе, как назвать безумное решение, рожденное на стыке убийственных ингредиентов? Когда для гениев каждое из прописанных названий раскрывает отдельное полотно мучительной смерти, иной решает добавить еще один аккорд в эту формулу смерти. И она… словно мозаика, сложившись друг с другом, сойдясь всеми химическими реагентами в группы, уже даже в мысленном эксперименте вальсирует в танце мрака и тьмы, оставляет за собой шлейф навечно пропитанных своим флером мутаций, но не убивает все существо, а покоряется ему, сливаясь в единое целое. Будто склоняясь перед носителем в заключительном реверансе и уходит со сцены в тень, чтобы вечно питать своим присутствием этот жуткий маскарад, играющий с жизнью и смертью.       Сигма смотрел на итоговую формулу, родившуюся под мелом Омеги спустя какое-то время. Его глаза блестели от смеси эмоций, когда он взирал на итог, о котором не смел бы помыслить никто иной. Пусть это решение и родилось в диалоге, едва ли Сигма приложил к финальному ингредиенту мысль. Эта часть была полностью заслугой Омеги.       Дерзкое решение.       Почти как он сам.       Способное как убить в своем единственном виде, так и разнести ингредиенты на себе, тем самым спася от быстрой и неминуемой смерти.       Ответ действительно был близок. И Сигма светился от счастья, что именно Омега нашел ответ. Не сдержавшись, младший даже кинулся другу на шею, радостно обнимая и смеясь, искренне поздравляя.       Вот только Омега, ответив на его радость крепким объятием, встрепав светлые волосы и вместе посмеявшись, все равно без чувства успокоения посмотрел на итоговую форму на доске.       Ведь сколько бы они не бились над решением, оно всё равно оставалось теорией…