Аннигиляция: Ante Factum*

Терпел ли Кай тогда? Фаэ старается не вспоминать, не думать больше о тех уроках. Не вспоминать и не думать, позволяя себе только изредка горько радоваться, что до главного они не дошли. Но образы атакуют неотступно. Невозможно даже отвлечься как следует ни с одной из девиц! Сразу вспоминаются — влажный взгляд сверху вниз, увлеченные движения, растрепанная макушка… Ни одна из пташек, правда, не позволяет себе такой неаккуратной прически. Ни одной из холеных красавиц борделя не заменить — неуверенных ласк, невинности первого раза. Всего того, что безвозвратно отдал, приобрел и утратил со своим демоном Кай. — Сегодня… моя очередь? — спрашивал он серьезно и нервно облизывал губы. В каморке чернокнижника по обыкновению теплилась единственная свеча. Инкуб восседал на порочном ложе — тесной кушетке со скудным холщовым бельем. — Вернешь должок, — подмигивал он. — Если ты, конечно, не против. Странно было, должно быть, слушать слова о согласии от ожидающего визитера, который к тому же полностью обнажен. Который ожидает настолько нетерпеливо, что позволяет себе поглаживать тренировочный агрегат рукой, доводя отчетливость нетерпения до крайности. — Фаэ. — Усмешка не скрывала ни неловкости, ни робкого негодования. Но какого-либо неприятия, отторжения Фаэрон точно не замечал! — Я сделаю всё, что нужно, просто… Ну, может не получиться с первого раза… Фаэ замечал румянец — даже в свете свечи. Замечал по голосу — неуверенность и готовность. Хотел бы приписать некий азарт… Но сейчас не хочет обманываться. А тогда просто хотел преодолеть юношескую зажатость. Хотел — ощутить своей плотью мягкость нецелованных губ. Хотел смотреть, как Кай деловито опускается на колени, заправляет волосы за уши. — Всё у тебя получится. Если что, я помогу. И помогал — убирать непослушные пряди. Направлял — неуверенность движений твердой рукой. — Примерься пока. Глубоко сразу не нужно. Знаешь же, самые чувствительные места… Голос дрогнул. Подсказку смело ненадобностью. Потому что, где находятся чувствительные места, половозрелый отрок, конечно же, знал. И прекрасно сумел воспользоваться! Скользил языком по головке, а кареглазым взглядом по инкубьей душе. Взгляд из позы подчинения часто выглядит до крайности лукавым! Так казалось. Обманулся? Приписал заложнику возвышенной мечты свои прихоти? Будто принимает в себя с готовностью. Будто с явным увлечением помогает себе рукой. Трогает, совсем не стесняясь. Засасывает без малейшего отвращения. Хотя, казалось бы… Ведь непросто было его убедить! Погрязший в предрассудках человеческий детеныш — что он мог знать о тонкостях оральных однополых утех? Только то, что наставник любезно предоставил ему в качестве обучающего материала на «магическом экране». Но ведь там, на «движущихся картинках», этим занимались специально подготовленные, грешные и совершенно точно ненормальные люди! И демоны. Нормальные демоны, не такие, как Фаэ. Как Фаэ, который выкладывался полностью, даже принимая оплату. Отдавался своим ощущениям, затмевающим реакции неопытного партнера. Нет, он, конечно, замечал сразу, когда Кай немного давился. Замечал, но не обращал внимания. Такая мелочь. Так всегда бывает в первый раз. Не бросался его останавливать — думал, что дает набраться уверенности. Но возможно, просто наполнял невинную душу скверной. В глазах Кая, конечно. В глазах того, кто заявит вскоре про «оскверненный дар». Стоило ли ожидать другого! Когда первым, что услышал Фаэ на подобное предложение, был — не отказ, но такое согласие, которое невозможно принять: — Хорошо, я сделаю, как ты хочешь. Всё равно мне уже нечего терять. Всё равно, я… я же неполноценный мужчина. Кай волновался, спотыкался, проглатывая слова, а всё же самобичевание давалось ему вдохновенно. Провоцировало Фаэ на споры, как красная тряпка быка. — Что ты боишься потерять? — вскинулся он. Кай обронил односложно: — Достоинство. — И как обычно сжал зубы, стал в стойку и устремил в пол глаза. Тогда Фаэ не заметил в них злобы — принял за робость. — Я потерял достоинство, когда проделал это с тобой? Меня ты тоже считаешь неполноценным? — Ты… не считаешься. — Кай повел головой. — Ты — не простой человек. — Человек, — отмахнулся Фаэ. — Из плоти и крови. Что недостойного в том, чтобы доставлять удовольствие плоти, Кай? — Это же унизительно. И противно! И… — Кай морщился, сбиваясь. — Настоящий мужчина презирает того, кого можно использовать так. Будь то блудница или… другой мужчина. — Ты меня презирал, Кай? — Я не… — Кай дернулся, встрепенулся. Улыбнулся вдруг: — Я не настоящий мужчина. И ты тоже. Ты же сверхсущество! — Вот и договорились! — рассмеялся Фаэ. — Мы не считаемся, а значит, нам можно. Кай, забудь о том, что тебе внушали. Слушай только себя. И меня иногда. И Кай послушался. Послушно принимал увещевания. На следующем уроке — принимал в себя. Контроль усвоенного проходил успешно. Приятно. Увлекательно. Так уж казалось Фаэ. Фаэ казалось, что увлеченность плоти можно проверить, обнаружив её отклик в совершающем порочный акт существе. Проще говоря, у Кая тоже была нескрываемая эрекция. Когда он, зажмурив глаза, с каждым разом всё увереннее и глубже заглатывал член, складки на холщовых штанах откровенно топорщились. — Кай… — Фаэ касался вихрастой макушки, замедляя, растягивая момент мучительного предвкушения. — Не спеши. Нехотя отстранившись, Кай спрашивал с легкой досадой: — Что-то не так? — Быстрым шепотом, горячим дыханием обдавал вожделеющий ствол. Фаэ дышал тяжело, смотрел масляно, улыбался: — А тебе как кажется? Чувствуешь… мое удовольствие? Когда пальцы плотнее сомкнулись у основания, Кай улыбался в ответ: — Чувствую. И снова скользил губами по налитой кровью головке, обводил языком… Сложно было говорить в такой момент! Фаэ нравилось, когда сложно. — Нравится? Каково это — вызывать такой отклик, владеть чужим наслаждением? Кай не спешил с ответом — оттачивал мастерство. Выучил, что в уроках важна не только теория. Но и практика. — Нравится, Фаэ. — Выпустив ствол с влажным хлопком, отдыхая и выравнивая дыхание, признавался Кай. Обманывал? Пояснял: — Наверное, это похоже на фехтование. Когда реакции партнера подсказывают следующий шаг. Я часто смотрел… — Теперь участвуешь, — усмехался Фаэ. — Кай, ты мог бы поучаствовать и активнее. — М? — Кай не терял времени и снова вернулся к ласкам. Без слов поддерживал разговор. — Как тебе больше понравится: прийти к разрядке одновременно или… — Скользящие движения губ заставляли прерваться. — Или если потом ласкать тебя буду я? — Одновременно?.. — Кай, почти не отрываясь от дела, прислонялся к стволу щекой. Сообразив, о чем речь, потянулся к завязкам. Не стеснялся, когда доставал член из штанов. Так в тот момент казалось Фаэ. Но что можно было нормально воспринять в такой момент! Демон переоценил свои способности считывателя эмоций и воспитателя юношества. Он не заметил — ни угодливости, ни покорности. Ни желания, чтобы это поскорее закончилось. Не заподозрил, что мальчишка просто хочет побыстрее отделаться. А подумал, что Кай настолько увлечен, что желает разделить пик восторга с ним. Стоя на коленях, на заботливо подложенной подушке, напротив собственной кровати, на которой восседает его собственный демон — придирчивый ментор и взыскательный кредитор — Кай ласкал себя с целеустремленной уверенностью. Со знанием дела. Фаэ — без особого знания и труда — до финала тоже почти довел. Финал приближал тот факт, что наставник прекрасно знал, как у неопытного подопечного ноет с непривычки челюсть. Видел, как это пытаются скрыть, превозмочь… Неприятные ощущения не хотелось бы продлевать. Хотелось — отдаться приятным. Объявить урок выполненным — с честью. С достоинством? Или без. — Кай, я скоро. Не глотай, если не хочешь. — Последние инструкции не отвлекали от остроты ощущений — наоборот, наполняли значительностью физиологический момент. Фаэ считал, что владеет собой, своим телом и ситуацией. Насколько он мог ошибаться? Кай только принимал ещё глубже, когда содрогания плоти орошали горячий рот. До его собственного пика оставалось пару движений ладони. Взгляд, блестящий от слез, затуманенный — и в то же время опасно острый — вонзался снизу вверх, как клинок. Фаэ со стоном запустил пальцы в жесткие волосы и слегка стянул на затылке. Буквально оттаскивал от себя! Захотелось вдруг впиться поцелуем в покрасневшие влажные губы. Но он только смотрел, как меняется выражение лица. Ожесточенная сосредоточенность, потерянная расслабленность. Эйфория. Момент экстаза больше всего похож на сдерживаемую боль. Скрытую? — Ты такой красивый, Фаэ. Сверхсущества невероятно красивые! Но ты… — Кай ещё дышал тяжело, а говорил легко, быстро. Не думая: — Мне всегда кажется, что я кончаю, просто глядя на то, как это делаешь ты… Разве могло такое искреннее, горячечное признание быть ложью? Впрочем… Кай и говорил лишь о теле. О физиологическом аспекте. А ничего большего не должен был ожидать призванный по контракту менеджер греха! Фаэ не ожидал. Смеялся: — Не поверишь, только что думал о том же! Фаэ считал, что признание должно быть взаимным! Сделал его, сопроводив жестом дружески протянутой руки, чтобы помочь подняться с колен. Чтобы приобнять острые плечи, мягко увлечь за собой — уложить рядом. Кай не противился — только лицо прятал, утыкаясь в рассыпавшиеся по плечам фиолетовые пряди. Дышал на ухо. И, казалось, лишь усилием воли не вцеплялся объятиями в ответ. Фаэ тогда много чего казалось. Фаэ теперь самому невдомек, чего ещё ему надо от заброшенного мальчишки! И как может он упрекать его в обожании ангела, которого обожает сам.

***

Торжество в людском городе требует ангельского присутствия. Ежегодное пополнение сонма взывает к сопровождающим в горний путь. Из простых смертных избраны выдающиеся. Их не принято называть лучшими. Они просто объявлены не-людьми. Сверхсуществами. Всего-то и нужно, что по-быстрому их оттуда забрать! Но люди и ангелы растягивают суету на несколько дней. Хорошо, что присутствие ангелов не требуется постоянно. Впрочем, сегодня Аурель не прочь задержаться — никогда раньше он не смотрел гладиаторский бой. Морщил нос при одном только упоминании драк и крови. Удивлялся, почему люди находят это зрелище угодным своим богам! Нет. Не богам. Сверхсущества приравнены к ангелам, им же и возносят хвалы и мольбы, но ничего примитивно религиозного, ничего сверхъестественного в современном миропорядке нет. Жаль, что очевидно это только в Эдеме! Впрочем, Эдем обеспечивает человеческим городам и пищу, и смысл. Почему бы не принять хвалы? Почему бы не явиться на церемонию? Раньше Аурель даже удовольствие в этом находил. Наряжаться особенно, притягивать восхищенные взгляды. Смотреть сверху вниз на толпу. И по поводу концертного номера волноваться не надо: в день посвящения сцену и зрелища устраивают для ангелов люди. После сцены, устроенной Аурелем для Метатрона, сложно было делать вид, что ничего не произошло. Ушли в прошлое совместные приемы пищи и принцип открытости. Репетиции и тренировки. Культурная программа и налаженный быт. Осталось… Свободное время и одиночество. Аурель быстро нашел, как устроить с ними борьбу. Он с азартом бросился в пучины самоуничижения. Исследовал на сверхчеловеческом организме свойства горючих жидкостей и иных веществ. Может быть, хотел вызвать реакцию Метатрона… Может даже, готов был бы это признать! Но реакции не дождался. А других — живых, искренних — чувств, не обнаружил даже на дне. Выгоревшее иссушилось. Застывшее окаменело. Контрастность внесла разлом. Заторможенный разум на удивление четко разложил всё по полочкам. Что имеется у Ауреля? Кому он нужен? Фанатичному мальчишке — то ли дефективному сверхсуществу, то ли просто больному детенышу — как объект почитания. Как айдол. Святой. Падшему ангелу — патентованному инкубу и владельцу борделя — как… давний товарищ. Как отзывчивое тело. Сексуальный партнер. А владыке и наставнику, образцу и эталону — со всем своим послушанием, способностями, принципом открытости и возвышенной душой — он не нужен. Он глина. Холст и пустое место. Мальчишка. Справедливо. Замкнутый круг порвался. С обожаемым наставником Аурель повел себя как с порочным другом. С обожающим мальчишкой… тоже проявил себя не как сверхсущество. Осквернил всё вокруг и, конечно, от источника скверны тоже не получил поддержки. Нет, Фаэ болтал с ним как друг, как ровня. Ровня… Ну да, владелец борделя отрицает принципиальную разницу между горним и нижним ярусом! Между полюсами сверхсуществ. Но для Ауреля это вовсе не пустой звук. Отвержение Метатрона он воспринял однозначно — как брезгливость к демонической натуре. Как презрение к страстям. Презрение в сдержанном выражении лица, неспешных жестах и упорно отведенном взгляде сопровождало Ауреля весь путь в частном геликоптере — от Эдема к турнирной площади. Метатрон, как обычно в последнее время, провел утро в своих покоях. Аурель — собирался в своих. Собирался буквально и метафорически — одежка за одежкой, украшение за украшением — возвращал себе видимость силы духа и неотразимость физических совершенств. Если хорошенько расчесать обработанные кератином пряди, блондинистая мантия снова ляжет волосок к волоску. Если сузить капилляры с помощью капель, то и линзы вполне пойдут… Двое в развевающихся белоснежных одеждах, под овации ожидающей толпы вдали, спустятся на откидную ступень вертолета. Не рука об руку — один за другим. Старший вперед. Метатрон всегда высоко держит голову и не смотрит на пестрый мельтешащий люд. Аурель всегда смотрит на Метатрона. С прямой спиной и раскованно-плавными движениями тот шествует по красной дорожке к вип-ложе. Горним гостям положены горние же места. На балкончике, на галерке. Средь других равных из сонма. На феерию праздника ангелов слетелись десятки. Можно даже затеряться в толпе… Своих? Места наставника и подопечного устроены, конечно же, рядом. И они слишком взаимно молчаливы, чтобы нарушить негласный устав. Аурель почти не смотрит на сцену, не пялится на Метатрона, краем взгляда окидывает толпу, занявшую трибуны внизу. Так тесно. Так пусто. Почти так же, как у него в груди. На его груди — ритуальный медальон «высшей расы». Нет, конечно, «избранные» не называются так. Просто им присваивается — на такой вот церемонии — и новое имя, и новый статус. Выдается новенький амулет. Аурелю в свое время достался сапфировый. До сих пор он считает, что это знак. Через семь лет после подобного изъятия-посвящения совершается другое таинство — Избрание. Наставником ученика. Учеником наставника. Аурель считает, что после него-то и начал жить. Всё, что до — недостойные внимания мелочи. Прозябание в людских яслях. Обучение в эдемской школе. Но впервые у него открылось дыхание и распахнулись глаза, когда он увидел Его! Невероятного. Недостижимого. Непревзойденного, как только и зовет его Фаэ. Фаэ… Наверное, каким-то образом, тоже должен быть тут? Невидящий взгляд спотыкается — цепляется за мысль, но не видимый образ. С такого расстояния ничего толком не разглядеть. Если демон и явился на людской праздник, он должен соблюдать маскировку — нечего и надеяться издали уличить. Тем более Аурель не надеется вычленить простого человеческого подростка среди орд сопровождающих родственников. Они, вроде бы, должны сидеть к сцене поближе. Но всё равно слишком низко — по отношению к ангельским ложам. Слишком далеко. Завывания, песнопения, поклонения — тянутся бесконечно. Пролетают легко. Только что — сцена гудела, топорщилась набухшей важностью момента — проводя стайку низкорослых и хрупких детенышей через ликующий строй. Ряженые в белые хитоны новообращенные ангелочки наверняка не вполне осознавали, какая им оказана честь. В их маленькие тела и мозги просто не могла бы уместиться подобная величина. Вероятно, в свое время она не поместилась и в Ауреля… Он никогда не ценил по достоинству то, что оказался отобранным в сонм. Это казалось данностью — если родился сверхсуществом, тебя непременно заберут в Эдем. Впервые Аурель усомнился в этом, только столкнувшись с Каем. И то — до конца ещё ничего не ясно. Справедливо ли подозревать?.. Только что — отзвучали последние напутствия, осыпались последние блестки. Спецэффекты простых смертных традиционно скудны. Тут нет места голографическим проекциям, цветным дымам и лазерному шоу. Зато есть место крови. Новообращенных уже увели, и галерка постепенно пустеет — ангелы не охотники до кровавых зрелищ. Метатрон не станет поторапливать Ауреля прикосновением к плечу… А Аурель и так собирался остаться! Задержаться сегодня и — посмотреть. Как на залитую солнцем арену выходят двое — живых и огромных. Одна из мышечных гор в скором времени избавится от первого свойства. Может, только немного потеряет в величине… Аурель предвкушает почти спокойно — а раньше никогда и не воображал — что от живого тела могут отсечь, например, треть. Нет. Показалось. Просто рубанули мечом по плечу. Обе туши пока не разделаны. Сложно воспринимать их иначе. Как людей? Но Аурель привык видеть вокруг себя — вблизи — совсем другого вида человеческих существ. Высоких, но стройных — не бугрящихся тестостероновой плотью. С гладкими лицами — не заросших жесткой щетиной в пол-лица. Утонченных, вне зависимости от пола. Длинноволосых. Впрочем, у одного из варваров вокруг головы взъерошены длинные космы. Это ему не на руку. Может, будь весь этот войлок под шлемом, он смягчил бы удар меча… Гладиаторы же сражаются без доспехов. Кровавые потеки видно даже с галерки. Первая кровь? Пока не больше — и точно не ближе — чем видел Аурель в комнатке Кая. Алое, липкое даже на вид, заливает уродливое лицо. Кажется, запахло металлом. Только кажется — вип-ложа достаточно далеко. А ещё — пахнет солнцем, песочной пылью. Пахнет временем — тем, которое остановилось, и тем, что безвозвратно течет. Течет кровь. Наружу у поверженного. По жилам победителя. Кровавый дар принесен. И даже — в кои-то веки — лично ангелом принят. Аурель не обращает внимания, не разделяет ли его любопытство кто-нибудь из горних товарищей. Аурель здесь и сейчас как никогда одинок. Слышит свой пульс. Видит блеск лезвия у горла. Чужак убивает чужака. Кровь превращает чистый песок в бурую грязь, воздух — в вязкость. Дышать приходится мясным соком. Люди отвратительны бесконечно. И это их почитанием питается благополучие ангелов?

***

«Я видел тебя, Аурель. Видел, как ты внимал церемонии вознесения. Видел, как один из немногих остался смотреть до конца. Обычно ангелы скрывают свои лики во время смертного боя. Таинство принятия кровной жертвы не для простых людей. Считается, что вы удаляетесь за занавеси, за кулисы — и там поглощаете благодать. Но сегодня ты почему-то остался. Я почти не смотрел бой — смотрел тебя. Ты затмил собой позолоту и мрамор амфитеатра. Радость и благоговение от церемонии, увы, тоже затмил. Прости, Аурель, я, ничтожный, и в твоей увлеченности зрелищем увидел повод для уныния. Хотя и так всегда знал!.. Что ни в какой другой форме, кроме той, что уже провалена, не смог бы принести кровный дар. Ты смотрел на доблестных воинов (даже враг в светлый миг трансмутации обретает доблесть) так внимательно, будто растворялся — в потоках живительной жидкости и в сверкании их клинков. В стремительности умелых движений. Выпад, защита, стойка. Прорыв, пропуск. Беспощадность. От начала и до конца ты отдавался им. Да, с такого расстояния плохо видно, но, поверь, твой сапфировый взгляд я вижу даже во сне — что уж мне пару десятков шагов! Или сколько там… Я всё равно видел. Я чувствовал — будто ты совсем рядом. И в то же время бесконечно далеко. Нескладный, недоразвитый мальчишка, который не в состоянии даже поднять меча — что тебе до него? Фаэрона в последнее время тоже не видно. А я глупо надеялся, что он как-то изыщет способ разделить со мной торжество. Ничего он со мной больше не разделяет. Можно даже представить, что всё это мне показалось. Потому что представить, что вы, оба, в ту ночь были рядом, обнимали, утешали меня — больше не получается. Тогда ненадолго почудилось, будто произошло нечто важное. Кое-что и правда произошло! А теперь… Даже шрамов нет».