Аннигиляция: Ante Factum*

«Домашние продолжают праздновать вознесение. По этому поводу из яслей на несколько дней отпустили младших. Маменька и няньки потонули в заботах. Они и так еле успевали присматривать за старшими, а в уходе за маленькими нужно соблюдать более строгий подход. Это проверяется надзором. С детьми до скрининга обращаются так, будто каждый из них может стать ангелом — их не должна запятнать скверна мира сего. И не должна касаться его суровость. Ни единого упоминания о священной войне, никаких драк старших на их глазах. И желательно даже поменьше криков. Нянькам сложно не повышать голос. У маменьки он уже давно сел. Маменька и сама в будущем могла стать нянькой — она ведь вдова, новых детей не будет, а те, что есть, рано или поздно подрастут. Но теперь, когда дочь пребывает в сонме, семейство получит свои привилегии. Ангельское имя Клоэт мы не знаем. Звать её сестренкой я тоже уже не могу… Так вот, привилегии. Мать теперь могла бы организовать школу — например, домоводство для девочек. Или просто присматривать за теми, кто по каким-то причинам своего семейства лишен. У других нерадивых жен бывает такое. А бывают ещё дети блудниц… Все дети равны, всех детей защищают от мира. В яслях. А вот после… мальчики с семи лет обучаются военному мастерству, девочки — домоводству. И если у мальчика, даже у сына блудницы, есть все шансы стать доблестным воином, то девчонки часто следуют материнскому ремеслу. Мать ещё в сомнениях — стоит ли спорить с этим законом природы. Стоит ли пытаться отвадить их и спасти. И не накличет ли такой контингент на наше будущее приличное заведение дурную славу. Мне немного скучно это с ней обсуждать, а с другой стороны — радостно, что я этого не застану. Говорить с матерью о блудницах неловко, и к тому же не может не вспоминаться Фаэ — единственный знакомый мне борделевладелец. Как и всё, что связывает меня с ним… Громко, конечно, сказано — связывает. Просто приобщил к ремеслу. Интересно, есть мужские бордели? То есть… те, в которые принимают мужчин. Я спрашивал как-то, Фаэ как всегда отшутился: «Таких сладеньких не берем. У доблестных воинов довольно специфический вкус». Что он имел в виду, я так и не понял. Ясно только, что даже для этого омерзительного занятия я не гожусь. Это, конечно, и так ясно. Хотя казалось, что Фаэ нравилось… Но вот я сам не готов даже представить себя с кем-то другим! Кроме… Ох, прости, Аурель! Я просто хотел сказать, что в борделях ведь клиентов не особенно выбирают. Не понимаю, что толкает женщин на такой шаг. Все говорят, что это их осознанный выбор. Отказ от замужества и законного материнства возможен только в демонической среде. Останься такая девица среди людей — на неё быстро нашлась бы управа. А сколько таких сгорает на другом ежегодном зрелище! На том, на котором никогда не присутствуют ангелы. Но и демоны не являются. Хотя происходит-то оно, по большей части, из-за них. Сотрудничество с силами зла карается регулярно. Костры горят ярко. Я несколько раз видел подобное, Аурель. Я знал, на что иду, когда призывал демона. Но я и представить не мог, что твой невозможный, небывалый поцелуй попытается обязать меня жить! Обещать жить? Несмотря на болезнь? Несмотря на риск сожжения? Несмотря на… полную ненужность и бессмысленность того, кого призывают обещать. Зачем тебе это, Аурель? Ведь там, на игрищах, ты даже не взглянул в мою сторону. Ты с легкостью забыл про меня. Смешно вспомнить — Фаэ дал мне тогда твой номер. Что-то предлагал спросить, уточнить… Потом никогда не настаивал. Даже не напоминал. Теперь… теперь у меня не хватает духу его самого снова вызвать! Раз уж сам не приходит. Раз уж так тщится обратить всё небывшим… Будто это от сожжения меня спасет! Будто я уже не взял назад слова об осквернении. Должно быть, я тогда сильно его обидел. Кто бы мог подумать, что людская правда так заденет демона! Но это ведь только… людская, общепринятая правда. Это ж ещё не значит, что так считаю я сам. Ох, Аурель, так странно жаловаться тебе на демона! Но вы ведь… Интересно, насколько близко вы знакомы? Похожи ли отношения сверхсуществ на боевое братство? Может быть, Фаэ — твой друг? Тогда ты, наверное, смог бы ответить… Почему, когда он смотрел на наш поцелуй, я ощутил столько нежности в его касаниях и одновременно столько боли в его глазах?»

***

— Мэт, как насчет углубленной программы? Проведем всесторонний осмотр, если ты понимаешь, о чём я. Хозяин борделя после еженедельного детокса и косметических процедур настроен игриво. Чувствует себя замечательно. Выглядит на все сто. Сто? Процентов, лет, килограмм — не важно! Важно лишь улыбнуться, и добрый доктор не осмелится отказать. Мэт всё-таки связан контрактом. Его «заветным желанием» было простое материальное благополучие и физическая безопасность. Близость к нижним верхам — привилегия. Их прихоти — приоритет. Проще говоря, в барочных и порочных покоях настает черед других процедур. Мэт не торопится собирать саквояж. Ухмыляется неуверенно и нервными пальцами перебирает застежки жилета. Правильно, скоро снимать. Сбрасывать — на ворсистый ковер. — Давно ты не интересовался… такими осмотрами, — бормочет он, ещё не решаясь ни приступить прямо к делу, ни прямо же отказать. Мэт, хоть и связан контрактом, имеет на это право. Не в обычаях Фаэ принуждать. — Не заладилось что-то с болезным? А вот право на болтливость хорошо бы у демонического лекаря отнять! — Нет. — Фаэ улыбается, пожимает плечами. И подходит ближе, на ходу распахивая халат. — Самочувствие пациента отменное. Видел сегодня на игрищах — глаза так и блестят! А ты, кстати, не замечал в его присутствии ничего необычного? Во внешности?.. — Что необычного? Внешность… Мэт запинается от жеста и зрелища, когда шелк обнажает холеную плоть — не для медицинского осмотра. Когда шаг вперед скрывает наготу с глаз, заменяя вызывающий внешний вид вопиющим прикосновением, лекарская вышколка позволяет, сглотнув, досказать: — Внешность смазливая. Типичная для анемичного. — Вот как? И никаких… посторонних влечений? Мэт пожимает плечами, покачивает головой — а всё его влечение устремлено сейчас к обнаженному члену, прижимающемуся к его бедру через ткань брюк. Хорошо бы, чтобы доктор был честен, а не пробовал угодить… Не угадает. Фаэ прекращает бесперспективный опрос. — Что ж, в любом случае лекарь выполнил свое дело с честью. — Пальцы сминают строгий белый крахмал медицинского воротничка. — Теперь лекарю предлагается с честью расстаться. Никак не распрощаешься с ней раз навсегда! Мэт немного теряется, теряет надменный лоск. Фаэ нравится подобное наблюдать. Нравятся, как расслабляются строгие черты миловидного, но огрубевшего к тридцати годам лица. У лекаря короткая стрижка, но челка симпатично спадает на один глаз. У лекаря костюм с иголочки — скоро будет безжалостно смят. Или хотя бы снят? — Фаэ, я… У меня ещё вызов сегодня. — А мы по-быстрому, радость моя. — Голос инкуба дрожит заражающим нетерпением. Ладонь инкуба проверяет быстроту заражения, зарождающегося под ширинкой брюк. Влечению, которое вызывают у простых людей демонические сверхсущества, противостоять практически невозможно. Фаэ знает, чего стоит принцип добровольности в его устах. Воля простого смертного плавится и истончается — под горячими прикосновениями, под масляным взглядом. Под воздействием феромонов и интонаций. Губы близко. Поцелуй далеко. — Не хочешь, так и скажи. — Шепот на ухо. На опровержении безучастности проворная уверенная рука. — О, Фаэ!.. — Мэт и задыхается, и смеется. Жилетка сброшена, за рубашкой черед. Для демонического лекаря попытка отказа — этап соблазна. Не проявив возражения, доктор чувствовал бы, что потерял лицо. А так — теряет на время брюки. Снимает сам, обнажая восставший член. Что позволит сегодня Фаэ? Для него почти нет запретов: принимать или отдаваться, брать свое или одаривать ласками. Для простого человека чрезмерно всё. Всё одновременно приемлемо. И желанно. Мэт не позволяет желаниям владеть собой — всю полноту власти предоставляет инкубу. Обнаженное тело льнет ближе, шарящие прикосновения сбрасывают с плеч халат. К бедру прижимается нескрываемая твердость. — Как ты вообще справляешься с медицинскими процедурами, если тебя так легко возбудить? — посмеивается Фаэ, оттесняя его к кровати. Мэт садится на край. Мэт живет на краю. — С трудом, Фаэ! — отшучивается он и в упоительном предвкушении откидывает голову назад. Шея ждет поцелуев, выдавая трепет подрагивающим кадыком. Поцелуи не в губы позволительны. Поцелуи вообще позволительны. Но не с Мэтом же! Всего лишь лекарь. Всего лишь… чуть более чем медицинская, но всё-таки процедура. Сброс напряжения. Поиск простого тепла. Переключение на другого. Переключение с них. И с себя. С себя, который видел сегодня, какими глазами смотрит обожающий на обожаемого. Вдвойне видел: Кай на ангела, Аурель на наставника. На вездесущего демона не смотрел никто. Он и сам не остался досматривать — предпочел простоту профилактических процедур. Пусть расцветают засосы — их скроют за строгим воротом. Пусть жадная ладонь обшарит отзывчивую плоть. Мэт стесняется своей отзывчивости — он всё-таки воспитан людьми, хотя большую часть своей жизни провел с демонами. Хотя и, насколько известно Фаэ, вне инкубского алькова тоже предпочитает мужчин. А уж в какой роли — не уточнял. Точно лишь то, что Фаэ — демону и пациенту, покровителю и кредитору — дозволено всё. — Запрещаю кончать. Терпи. — Прошептать и ускорить дразнящие ласки. Колом стоящий член более чем на взводе — предварительной смазкой увлажняет ладонь. А в своих ладонях Мэт зажимает шелк простыни. Стонет и зажмуривает глаза. — Ты же хотел по-быстрому… — отголосок гонора звучит ломко. Жалкое зрелище. Зрелище, вызывающее жадность. Отвлекающее — от всего и всех. Взрослый человеческий мужчина в демонической постели готов на всё. Хочет всего. Хочет Фаэ? Фаэ спросит совсем о другом: — Что если я прикажу отсосать мне и на этом закончить? Что если запрещу разряжаться своими силами? И силами других — тем более. — А… я… — Непрекращающиеся ласки не позволяют вклинить между выдохами ответ. Не позволяют даже всерьез прорасти удивлению. Такого Мэту раньше не предлагали. Фаэ, хоть и любит подоминировать, не имеет привычки выпускать из своей постели не удовлетворенных собой. Не имеет привычки требовать верности. Даже в таком формате — в рамках игры. Хозяин борделя вообще не сторонник эксплуатации! Хотя и является, в каком-то смысле, её венцом. — Так что, Мэт? На что ты готов ради своего демона? — На всё. — Бездумный ответ срывается обманчиво твердо. Безусловная твердость, сжимаемая в ладони, обязывает усомниться. — Тогда… — Фаэ приглаживает непослушную челку, вынуждая Мэта смотреть в глаза. — Вставь мне. И отымей жестко. Глубоко и до конца. Опасная пульсация — в зрачках и под пальцами — подсказывает, что услышанное до сознания дошло. Сорвавшееся дыхание не помеха вдруг проснувшейся властности. Всё правильно: когда просят отыметь, надо слушаться. Надо владеть. Объятия человека жесткие, жадные. Обожающие? Всякий раз так боится упустить шанс! Будто в той же мере это не нужно Фаэ! Чтобы повалили на спину, чтобы придавили тяжестью. Хорошо, что Мэт знает: не надо целовать. Лекарь знает всё о подготовительных процедурах — выполняет с механической точностью, не приходя в себя. Он всё так же торопится, всё так же опасается, что демон сейчас ускользнет. Хочет успеть заземлить. Будто соитие с человеком способно сделать сверхсущество более существующим! Будто проникновение распирающей твердости удержит недостижимое собой. На себе? Фаэ немного смешно от его восхищенной поспешности. Фаэ немного жаль, когда Мэт прячет на груди лицо. Мужчины так часто пытаются скрывать наслаждение! Зря. Одухотворенность не мешает плоти. Откровенность не делает уязвимым. Фаэ не отрешается от размышлений ни с одним из пронзающе жадных толчков. Ни с одним из засасывающих поцелуев в шею. Впрочем, физиологии нет дела до отвлеченных дум. Простата стимулируется, эрегированный член выделяет предсемя, прижимаясь животом к животу. Мэту не приходится даже помогать рукой. После одного из толчков Фаэ чувствует, как семенные потоки устремляются из пузырьков по канальцам. Переполненность находит выход — в импульсе от основания до головки. В горловом стоне и мышечном содрогании, которые неотвратимо вызывают встречный коллапс. Мэт упирается лбом меж ключиц, подрагивает всем телом. Старательно продлевает контакт. Скоро ему станет неловко. Пока — можно. Можно — шептать лишнюю правду и лживую чушь: — Фаэ, только с тобой у меня бывает так… полностью. Полноценно. Это, конечно же, факт. Вряд ли у Мэта очередь из сверхсуществ, позволяющих собой овладеть! И потому же — это неправда. Дело не в Фаэ. — Знаю, мой добрый лекарь. Это был первоклассный осмотр!

***

После зрелища боя вертолетный рокот не слышен. Аурель не пил больше суток, а чувствует, что нетрезв. Подбросить его до Эдема взялись товарищи, из тех кого тоже влечет то ли живая кровь, то ли обычаи аборигенов. На частном геликоптере давно улетел Метатрон. Подопечным не интересовался. Никогда?.. Угнетающий вывод рассеивается ошеломлением, когда Аурель перешагивает порог. Своей собственной спальни. Отдельных покоев, которые не принесут покой. Не сегодня. В комнате полумрак. Убавленная освещенность прибавляет настороженности. Аурель ведь, как и наставник, предпочитает стерильную яркость. В комнате странный запах. Вот как он ощущается со стороны… Безупречный умеет пить? — Да неужто! Светлый айдол Аурель собственной персоной!.. Не умеет. Так же не владеет расслабленным языком и растягивает слова. Так же сидит на диванчике. Склонившись в журнальному столику, с него удобно вдыхать вещества, отравляющие организм не в жидком состоянии. Запаха перегара они не дают, но, по идее, должны бы бодрить, прочищать разум. Сколько же принято здесь и сколько смешано?.. — А почему не с дружками? Не отмечаете вознесение младшенькой с… со средненьким? Ты ведь уже понял, Аурель? Взгляд исподлобья пугает несочетаемостью — синие радужки в окружении покрасневших белков. — Что? Аурель переспрашивает отрешенно. Равнодушно, насколько возможно, проходит в комнату. Не присаживается на диван. Так и стоит рядом, так и смотрит сверху вниз — на непревзойденного. — Девчонка прошла скрининг. Ребенок с теми же симптомами принят в сонм. И ни у кого никаких сомнений… Больные глаза слепо смотрят в пространство — в сторону Ауреля, но сквозь. Или не доходя… Не прозревая. Прозревает Аурель: — Это ты помешал Каю пройти скрининг? Твое участие тогда заключалось в том… — Да! — Фокусировка пришпиливает, как и окрик. — Именно так, мой мальчик. Зачем ещё доброму дядюшке нарушать устав… Голос иссякает ручьем в брызгах дрожи. На непроницаемом прежде лице отпечаток такой обнаженной боли, что Аурелю проще начать самому забалтывать себя. Проговаривать очевидное: — И ты оставил его там… В этом безумном людском мире. Без медицинской помощи! Девочку, я надеюсь, начнут лечить? — Не ждать ответа, ослепляясь догадкой: — А ты сам, Метатрон? Ты… тоже нездоров? Движения плеча и улыбка напоминают обычную повадку наставника. — В условиях эдемской медицины это пренебрежимое неудобство. — Гордо вскидывается подбородок, когда следует укор невпопад: — До недавних пор я был даже уверен, что успел вырастить достойную смену!.. В сознание зачарованного Ауреля не проникает намек. Сознание пытается сопоставить внешность и новое понимание. Метатрон строен и белокож. Метатрон всегда ровно держит спину. Не допускает ни единой оплошности. Метатрон — идеал, вечно скрывающий испытываемые неудобства. — А насчет собственного статуса?.. — бормочет Аурель. — Я был прав, да? Ты не был уверен? Воздух будто сгущается от вороха тихих вопросов. Слишком тихих — самому не хочется слышать. Самому приходится отвечать: — Значит, всё это время… ты сомневался, что имеешь право на сан. И поэтому старался быть лучшим из лучших. Смех царапает нервы диссонансом: — О да! — Плечи под шелковым халатом сотрясает веселая судорога. — Во всем этом безобразии есть и хорошие новости. Твой наставник — действительно сверхсущество. Сердце сжимает горечь несправедливости — и боли — за Кая, за Метатрона, за себя. Аурель уже не может сердиться. Аурель уже не может стоять и присаживается с краю, поодаль. Метатрон, поблескивая синеглазыми уколами, продолжает изливать яд: — А ещё твой первый поцелуй был подарен не простолюдину. Или я ошибаюсь, и ты успел одарить им этого Фаэ? Почему ты не с ними, Аурель? Не для этого разве остался?.. Недостижимый пришел в его комнату, не ожидая увидеть. Непревзойдённый, не смущаясь, выказывает ревность. Оторопь вынуждает покачивать головой плавно — вдруг всё разлетится, смешается ещё больше, вдруг… — Я просто посмотрел бой. Но так и не смог понять… Почему это считается подходящим чествованием для ангелов? Усмешка Метатрона — горький мед. Так напоминает себя прежнего, так бесконечно далек от тщательно создаваемого образа себя!.. — Цель жизни в любом случае — смерть. В случае людского поголовья цель чуть сложнее. Она заключается в неограниченном размножении и утилизации излишков. Второе не менее важно, чем первое. Вот они и стараются. С размахом. Аурель отражает все замашки наставника. Аурель даже хмыкает, как он. Невесело. — Так просто, Метатрон? То есть… дело не в том, что такова их природа и Эдем просто позволяет им следовать ей. Дело в том, что так удобней для ангелов. Не нужно кормить излишки!.. — Ничего ты не понял, Аурель. У тебя и с генетико-демографическими дисциплинами туго, как я погляжу. А ещё отличник! Кормежка тут ни при чем. Планета в любом случае не выдержала бы такого количества поголовья. Но этого и не задумывалось. Максимальное размножение нужно только для того, чтобы было из кого производить отбор. С нужным геномный набором рождается от силы полпроцента населения. Мутацию не удалось закрепить. — Союзы сверхсуществ не поощряются… Метатрон кивает: — Отчасти поэтому. Скрещивание часто усугубляет побочные проявления. Нашему роду ещё повезло! Не аутизм, не шизофрения, а просто… сердце. — Наверное, у вас уникальный род. — Улыбка выходит жалкой. Такую же получает в ответ: — Наверное. Изучить бы нас в лаборатории, да? — А ты против?.. — Я правда не был уверен, Аурель. Так не должно быть. Полпроцента! Я же первым из этой семьи вознесся. Какова была вероятность того, что в ней родится ещё один — ещё не один! — ангел? Невероятно. Невероятно сложно видеть Метатрона таким — настоящим и непохожим, оправдывающимся. Ищущим понимания… Всё перевернуто в Ауреле, и цифры не складываются в уме. — А тогда… Во время Избрания. Ты уже сомневался? Улыбка с огоньками самодовольства — щекотка под дых. — Тогда я блистал! Тогда ещё ничто не предвещало… сомнений. Симптомы и правда казались ничего не значащей ерундой. Мало ли кто чем хворает. Всякое лечение — паллиатив… — А потом? — перебивает Аурель. — Во время инцидента… с Фаэ? Ты действительно ограждал себя от лишнего внимания? Метатрон молчит, но кивает. Вынуждает повторить самый страшный вопрос: — Метатрон, ты… правда подозревал во мне демона? — О нет, светлоликий! Нет! — Смех уже не кажется мрачным, окутывает шелком. — Это и в самом деле не важно! Я просто не хотел делить тебя. Ни с кем. Я уже позволил себе множество нарушений. Одним больше, одним меньше. — Легкомысленное пожатие плеча тоже окутывается шелком, почти шепотом, почти исступленным, когда Метатрон наклоняется ближе: — А ты только мой. Мое детище, мое творение. Идеал, воссозданный неидеальным. Мой Аурель. — Твой. Только твой. — Откликается не Аурель — эхо. И нет мыслей — ни про глину, ни про пустоту. Утонули в подтверждении того, что всегда так хотелось услышать. — В этом мог бы и не сомневаться! — Вниз отводятся взгляд и тон: — Прости, что я тогда… предложил себя так. — Как? — Неидеально. — Отзеркаленная усмешка. И отскакивающие от зубов слова: — Священный союз превыше плоти… — Чушь! Ох, Аурель, ты и правда малообщительный! — Раздраженные упреки — родная стихия. — Поспрашивал бы у других товарищей, знал бы… какие бывают отношения наставника с учеником. — Тогда почему?.. Мы никогда… Я ведь… Россыпь растерянности разбивают глухие фразы: — Простой человек не смеет прикасаться к ангелу. Подобное желание противоестественно. Мерзостно! — После сапфировой вспышки отводится взгляд и угасает голос: — И я не позволял себе желать. Асексуальность предпочтительней девиации… — Но… ты не простой человек. — Аурель прерывает болезненные признания. Аурель проясняет вопрос: — Мы оба ангельской природы. Подобные. Которые притягиваются… Верно? Расстояние сокращается незаметно. Заметно, как одна рука касается другой — благоговейным трепетом сквозь тонкую ткань. Материю неопределенности волнует улыбка: — Верно.