Аннигиляция: Ante Factum*

Аурель потерял счет часам. Хотя не спал, кажется, всего сутки. Не сомкнул глаз и на пару минут, не прикорнул на беломраморном плече… Не успел. Не имеет значения, который час, когда врываешься в бордель — в дверях чуть не сталкиваешься со странным человеческим существом в накрахмаленном лекарском воротничке с саквояжем в руках — в поисках инкуба-владельца. В поисках того единственного, кто как-то сможет отвлечь и в чем-то понять. В поисках Фаэ. Во внутренние покои известен путь. Распахнувшего портьеры гостя хозяин встречает удивленно-невозмутимой улыбкой, сидя на смятой постели в небрежно наброшенных шелках. — Аур! — начинает бодро. — Знал бы, что ты так спешишь… — осекается. Замечает наконец, как взвинчен, как наэлектризован посетитель. И Аурель замечает — что не может подать голоса без риска срыва. Что в горле застряла слеза. — Фаэ… я… Фаэрон серьезнеет, поплотнее запахивает ворот. Садится ровно. — Что стряслось? — Вслед за шипящим полушепотом светлоглазый взгляд обшаривает тело щекоткой. Аурель почти чувствует искры. Пощипывание. Или это щиплет в глазах? Не получается даже вспомнить, на месте ли линзы. — Ангел мой, не томи! — Привычная игривость не скрывает искреннего нетерпения, когда Фаэ подается вперед. Протягивает зачем-то руку… Рукопожатие вместо приветствия — древний обычай. Неуместное всплывает в памяти. Чтобы не всплыло ещё более неуместное, Аурель не станет скрывать. — Больше не ангел. — Тихим шелестом, одними губами. Онемением на языке. Эти губы недавно ещё целовали… Этот язык… — Почему это? — Возмущение Фаэ тщетно скребется в сознание, лишь создавая фон… — Что за чушь! Ни за что не поверю, что за пару часов после церемонии успели провести гормональный анализ. Я же видел тебя среди сонма, Аур! Создавая фон — для вспышек воспоминаний — не вызывает удивления, что на церемонии Фаэ всё-таки был. Видел. Ох, видел бы он!.. Нет. Лучше нет. — Да и не понижают состоявшегося айдола… — Фаэ упорно продолжает бормотать, не подавая виду, что заметил его оглушенность. Пытается достучаться — тихо и веско: — Так в чём дело? Привлечь внимание получается прикосновением — ненавязчиво-дружеским. К плечу. Фаэрон осторожно берет Ауреля под руку и подводит к кушетке. Вцепившись в резной подлокотник, Аурель удерживается в реальности. Но получается плохо. С трудом. Больше чувствуется скольжение — словно от атласных подушек под поясницей, словно от свободы падения. На дно? Дно удачно вписывается в две фразы — так, что можно, от него оттолкнувшись, отчеканить: — Я был с Метатроном, Фаэ. И я больше не буду с ним. Хорошо. Верно сказано. Аурель чувствует облегчение. Оно почти затмевает другие фразы — те, что набатным звоном распяли душу. «Так это была попытка подкупа, Аурель? — говорил Метатрон, прожигая синеглазым презрением. — Плата вперед? Демонический дружок обучил?» Сплевывал пьяный яд: «Как можно быть настолько продажной мразью?» Хотя, казалось бы, у них было достаточно времени, достаточно взаимодействий, чтобы окончательно протрезветь, но в итоге… «Проваливай к своим! Подобные заждались бесподобного». Окончательно погрузились в дурман. Захлебнулись туманной топью. Как же так вышло?.. — Что значит — был?.. — переспрашивает Фаэ, но враз умолкает. Срезает фразу, осознав ответ. Усмехается кривой болью и уточняет: — Что значит — не будешь? Конечно, ирония инкуба уместна. Наставник и ученик — связь прочнее, чем плоть от плоти — дух от духа. Поэтому Аурель считает, что у него больше нет души. Оторвали. Как отрывалась от руки рука, взгляд от взгляда — насовсем, навсегда — такого больше не будет! Такого никогда не должно было произойти. — То и значит. — Аурель кивает безжизненно. Если б мог удивляться, удивился бы, каким безразличием полон голос. Полон полной противоположностью того, чем полнится отсутствующая душа. Ауреля ведет. Ведет демоническая натура? И Фаэ, и Метатрон вдоволь над этим опасением насмехались! Мол, выдуманный концепт. Нечего сверхсуществу всерьез тревожиться о подобной формальности. Не сложнее профориентации. Переориентироваться? Аурель не заметил, когда Фаэрон присел на кушетку рядом. Аурель замечает прикосновение своего плеча к чужому плечу. Не дружеское. Достаточно дружбы! Ангелы не умеют дружить. — Весь в твоем распоряжении, Фаэ, — выдает инструкции кратко и сухо. — Ты ведь этого всегда хотел? Аурель вполне ощущает злорадство, осознанно причинив боль. Так и хотелось — задеть за живое. Хоть раз в жизни, хоть кому-нибудь сказать эту правду! Бросить то же в лицо Метатрону он бы не посмел. Хотя в качестве адресата он так же подходит! Более чем. Предложение, однако же, отвергают — с ломким неловким смешком: — Не так быстро, родной. — Фаэрон приобнимает, отстраняя. — Как говорится, милые бранятся — только тешатся. Что вы не поделили? На нахмурившемся лице муки ревности воюют с тревогой. И ни тени влечения. Надо же! Не того Аурель ожидал. И от Метатрона не ожидал — ни страсти, ни нежности. Ни жестокости и непонимания. Ни изгнания. Слишком много, за одну ночь, на него одного. На них двоих. Придется приобщить Фаэ! Разделит ли боль? Поймет?.. — Я просто спросил, возможно ли исключение для Кая, — начинает с конца. — Может ли Метатрон помочь с тем, чтобы в таком возрасте его приняли в сонм. Собственная деловитая речь по-прежнему почти удивляет — тон такой же глухой и ровный. Кажется, Аурель способен рассказать обо всем… — С какой стати? — хмыкает Фаэ. — И с чего вдруг… ты об этом спросил? Обо всем. С начала. Как, стерев преграды барьеров и статусов, слились души. Как сливались тела. Безупречный оказался невинен. Метатрон даже студенческого обычая избегал! Непорочнее непорочного. После первых касаний отдал инициативу. Аурель вел — настойчиво, неукоснительно нежно. Со всем почтением. С восхищением, подобающим при поклонении божеству! Теряя голову, не терял контроля. Не сомневался. Тогда Аурель не сомневался ни в чем! И во встречном синеглазом взгляде никаких опасений не видел. Может, просто желаемое за действительное принимал… Но и Метатрон принимал! Каждое прикосновение и поглаживание. Бесконечные, не разбирающие частей тела поцелуи. Каждый туго пронзавший толчок. Аурель не слишком-то опытен, но вполне подкован в теоретической части. Практику подсказывала природа. Подсказывал отклик обожаемого: Метатрон доверился, расслабился, растворялся в прохладных шелках. Согревал сладостью стонов. Казалось, что его прирожденная льдистость оттаивает под жаром страстных оков. Казалось, и смущение он отбросил. Да, Аурель, конечно, осознавал, что наставник нетрезв… Но и представить себе не мог последствий. Ничего невозможно представить — когда немыслимое совершается в яви. Когда непревзойденный поддается волне — содрогается плоть под пальцами, острие наслаждения сжимает теснее, судорожнее — и зовет по имени: «Аурель!» Слаще всего звучит зов, когда звать настолько не нужно. Вызывает взрыв. Катарсис. Догоняющий лихорадочный шепот — остаточными зарницами: «Невероятный!» Смехом: «Ты будто для меня создан!» Поглаживанием взмокшего напряженного плеча: «Создан мной». Присказкой правды шепотом: «Творение удовлетворило мастера». Как это могло закончиться? И почему это закончилось так? И как может Фаэ — слушать, слушать — весь этот упоенный озабоченный бред?.. И не проронить ни слова. Ни жеста. Только мимику не всегда контролирует. Но Аурель сосредоточен преимущественно на себе. Впрочем, нет. Не на себе. На своих воспоминаниях о нём. О другом. Единственном… — И ты хочешь сказать, что эта перезрелая невинность после всего изгнала тебя, обвинив в продажности? Какого черта… Возмущение звучит вхолостую, обтекает застывшесть и не тревожит. — Я сам всё разрушил. Нельзя было пользоваться моментом. Пользоваться его состоянием… На трезвую голову он ни за что бы меня не подпустил! Но я не простил бы себе, если бы упустил этот шанс. — Шанс!.. — усмехается Фаэ, покачивая головой. — Ты, конечно, мастер пользоваться моментом. — Взмахивая руками: — Нашел о чём нашептывать в постели! Аурелю хочется сжаться. Исчезнуть. — Казалось, что всё хорошо. Казалось, он пошел на это добровольно. Осознанно. И я сделал всё что мог, чтобы показать, что для меня никто не может сравниться с ним!.. — Через бормотание по капле просачивается горечь из надтреснутого сердца. Только этого мало. Мало! Слишком тесно там, и надо разбить. — Я всегда был с ним честен. Принцип открытости. Я подумал, что… что раз уж мы сблизились после того, как всё выяснили про Кая, то уместно будет этим закончить. Справедливо… Связки давно подрагивают, а теперь и губы кривятся. Аурелю хочется выпрыгнуть из самого себя. Из этого истеричного, порочного, слабого тела! Из тела, которого оказалось недостаточно… Которое оказалось излишним. — Что вы выяснили про Кая? Уцепившись за вопрос, получается удержаться над пропастью. Отменное самообладание не вытравить за раз до конца. И голос почти не дрожит, сообщая факты. Наследственная болезнь. Сомнительный скрининг. Чужие тайны? Ангелы не умеют хранить. — Вот как… — Взгляд Фаэ пересчитывает ворсинки на ковре. Кажется, можно услышать скрежет зубовный. Кажется, когда-то это называлось так? Сейчас Аурель слышит: — И ты предлагал всё исправить? Наивно. Как будто не знаешь, как нас муштруют ангельским воспитанием и насколько искорежено сознание простецов. — Вот и Метатрон говорил… — Не успевает Аурель кивнуть, как его прерывают: — Аурель! Ладони вдруг оказываются в плену цепких наманикюренных пальцев. Взгляд пленяет взгляд. А вниманием наконец овладевает исполненный горечью голос: — Прекрати говорить о нём, как о светоче мысли. Как о моральном ориентире и идеале. В своем стремлении к идеалу блаженный и наделал ошибок. Очевидно, что он ничего не исправит! — Пальцы пожимают сильнее, а в тоне прорастает сочувствие: — Но это не твоя вина. Если на то пошло, это не ты повел себя продажно. Это Метатрон воспользовался моментом. — Взмах головой и неискренний блеск клыка. — А потом ещё раз воспользовался! Когда испугался того, что произошло. — Нет, Фаэ. Нет. — Аурель зажмуривается, покачивает головой. — Это ты прекрати говорить о нём в таком тоне. Я сам всё уничтожил. Обременил плотским духовную связь, а потом… предал доверие. — Каким образом? — Я… — Сложно объяснить нечто настолько элементарно простое! — Я посмел говорить о других. В тот момент, когда держал в объятьях его. Договорить удается с трудом — реальные фразы заглушает звенящая память: «А может, ты и демона своего попросишь протащить в сонм? Чего уж! Не стесняйся». Про участие Метатрона в понижении Фаэлиона Аурель не сказал. Не успел. Фаэрон, конечно же, и так знает. Фаэрон сейчас сидит рядом и всё ещё пожимает руки. — Зато говоришь только о нём, когда держат тебя, — ухмыляется он. — Симметрично ты устроен, Аур! Аурель вскидывается, вглядывается и тонет в светлоглазой боли. Трещина по сердцу дает брешь. Сложно удержать сосуд целым, когда внутри и снаружи одно и то же. Сложно разобрать… Не разбираясь, Аурель отнимает ладонь. Чтобы привлечь Фаэ к себе за шею. Аурель не мастер в предварительных ласках! И не ищет подходящих слов. Фаэрон не позволяет — ни себе, ни ему — лишних жестов. Выпрямляется, откидывается на спинку кушетки. Замирает, как статуя. — Аур… Зачем? — Шепот разъедает солевым конденсатом. — Так уж устроен. — Подергивание плеча отражает едкость. — Поздновато во мне проявились демонические задатки, да? — Нет никаких задатков, — бормочет Фаэ. — Прекрати так дотошно изображать падение! Поверь, от страстей и похоти изнывают не так. — Фаэ… — Поток, нашедший брешь, находит и русло: — А я думал, что хоть кому-то нужна хоть какая-нибудь моя часть. Раз уж Метатрон отринул и душу, и тело, я думал… что хотя бы мое тело желанно тебе. Я… и тут неуместен? А может… может, ты тоже просто не хочешь ни с кем делить?.. Стыдно ужасно, но последние фразы уже плывут. Зато затуманенный взгляд больше не тонет в кварцевой боли — за слезами не видно светлых глаз. Почти ничего не видно, но можно почувствовать, как Фаэ поглаживает волосы, приобнимает плечи и, наконец, прижимает к своей груди. Можно почувствовать, что в какой-то момент предоставления дружеского плеча (и жилетки?) ему становится мало. Фаэрон не сдерживает себя, зарываясь лицом в его шею, а скользящими ладонями под легкую ткань. Что ж. Аурель и правда готов. Только рассеян немного. Только всё подрагивают неуместно плечи. Но хочется и дальше прижиматься к его груди… В принципе, Аурель был бы даже готов к поцелуям! Если соль на щеках никого не смутит… Руки скользят по спине, по шелку халата. Губы ищут, если не губы, то хотя бы щеку. Находят шелковистую прядь. Фаэрон уворачивается? Не того ожидал, но понять можно… Слишком много дозволено этим губам! Многие перепробованы. К тому же, совсем недавно. Аурель не ожидает и сомкнувшихся вдруг теснее объятий. Фаэ вынуждает подняться с кушетки. Идти в кровать? Ну да. Аурель не противится. Ему даже нравится, что поднявшийся в полный рост Фаэ проявляет физиологичность желания. Физиологическое проявление сквозь шелка прижимается теперь к бедру. Дыхание слышится на ухо: — Ангелочку пора в постель. Инкуб проводит. Участившееся вдохи и выдохи размывают соленый прибой. Плотская близость не склеит сердце, но, может быть… Аурель, отступив к кровати, присаживается на край и почти проваливается на упругом матрасе. — Фаэ… — Шепчет, вглядываясь в задымленный свет глаз. Любимый смоки айс — стойкая косметика или перманент?.. — Если хочешь, можешь быть сверху. — Хочу, Аур. — Фаэ вначале зажмуривается, а потом и вовсе прячет лицо — опустившись на колени напротив, упирается в колени Ауреля лбом. От прикосновения руки к фиолету волос покачивает головой. Бормочет неразборчиво: — Хочу тебя всегда. Но не так же!.. — А… как? Я… сделаю, что захочешь. Мне просто… Просто нужно кем-нибудь заполнить дыру?.. Хорошо, что Фаэ не читает мысли. Или?.. — Просто демоническая натура требует утоления страстей! Так ведь, куколка? — Он вскидывает голову, и взгляд наполняется новым, незнакомым светом. Тенью? — Да-а… — тянет Аурель, усмехается: — Видимо, да. Видимо, Фаэрон решает не тянуть больше. Откидывает Ауреля на спину, попутно ощупывая восстающую плоть. Попутно изъявляя желание: — Тогда попроси правильно. Знаешь, как я учу своих пташек говорить с клиентами? Аурель тает под умелыми прикосновениями — слишком знакомыми и потому же слишком неловкими — Фаэ ласкает его член. Владелец дома утех предлагает: — Скажи: «Эта маленькая шлюшка соскучилась по… большому горячему чувству». Скажи: «Отымей меня, папочка!» Скажи: «Я — грязная похотливая тварь». — Что?.. Я… Осознание ледяной глыбы надвигается медленно. Бесповоротно. Фаэ разрушил всё, что могло бы пойти хоть немного… так. Но не хватает сил — не то что с возмущением отказаться, но и — сдержать нахлынувшую лавину. Саможалости. Разочарования. Истерических всхлипов. Аурель судорожно ретируется к изголовью, рукавами утирая глаза. — Я… — и всё еще пытается выговорить — хотя бы назло! — то, чего пожелал Фаэ: — похот… — Аурель! Объятия почти опережают восклицание. Фаэ почти буквально затыкает рот. На этот раз никто не уворачивается. И соль на губах теперь у обоих. Поцелуй нежный, робкий — совсем неумелый, не предваряющий ласки, не продолжающий похабность речей — без слов вымаливает прощение. А объятия Фаэ тесны — мешают дышать, зато плакать тоже — мешают. Увы, не мешают сравнивать. Поцелуй Кая ощущался природней, естественней. Поцелуй Метатрона казался утонченно священным. Фаэ же словно сливается с ним через простое касание губ. Оглушительность сердцебиений громче лавины слез.

***

Оглушительность сердцебиений громче краха. Обвала. Так, со свистом, летит в пропасть камень, сорвавшийся со скалы. С души? У демонов тоже есть души. По крайней мере в том же смысле, что и у всех. Фаэрон, не помня себя, утешает запутавшееся создание. Сглупившее, дерзнувшее, в одну ночь потерпевшее триумф и фиаско сверхсущество. Своего Ауреля. Фаэрон не помнит себя. Неопытность губ не мешает наслаждаться подсоленным бархатом — словно лепестки лотоса почему-то в морской росе. Чрезмерная опытность тела не досаждает возбуждением плоти. Слишком явно не до того. Словно это — большое и чистое — встало надежным щитом между трепетностью момента и тем, что встало чуть раньше. У Ауреля не было шанса! Как бы мастерски он ни изводил. Предложил себя — всего целиком, на блюдечке — не ему. Пришел не к нему. От другого. А всё равно был желанен так, что удерживаться от откровенных прикосновений и пронзительного акта удавалось, лишь растравляя себя… ревностью? Пора научиться признавать в себе такие интенции? Да, эти губы целовали Метатрона. Непревзойденного. Недостижимого. Достигли. — М-мм… — Фаэ прикусывает губу — по рассеянности, нечаянно — и слышит разгорающийся стон. Увлеченный, не возмущенный. Принимающий. Аурель принимает его поцелуй. Первый поцелуй. Сбереженный специально для такого случая. Специально для такого гостя. Сбереженный чудом — с его-то профессией! Впрочем, подобной прихоти мало кто удивлялся. Плотское так легко отделяется от души! Но… Аурель принял бы что угодно. Он даже готов был повторять грязь! Которую Фаэрон выпалил как последний шанс оттолкнуть его. Вразумить. Ведь не может же быть, что светлоликий айдол действительно явился предложить владельцу борделя лишь тело?.. Как минимум, товарищ искал кому бы поплакаться в жилетку! Как максимум — опустошившись космическим холодом, потянулся к живому теплу?.. Тянется так податливо и обволакивающе мягко, как никогда не получилось бы вообразить. Напоминает тающий пломбир — бело-кремовой сладостью, ускользанием формы. Реализовать зашкаливающее влечение по-прежнему ведь нельзя. Не сейчас. Сейчас только гладить чуть растрепавшиеся волосы. Чуть реже прикладываться к припухшим уже губам. Только лбом в лоб вжиматься, не в силах существенней разъединиться. Объятия почти целомудренны: Аурель сидит, опираясь на роскошное изголовье и дружеское плечо, Фаэрон прижимается к нему сбоку. Всем телом прижимается, средоточием страсти тоже. Аурель должен чувствовать, как его хотят. И должен уже понять, что не воспользуются. Плач позабыт обоими — будто и не бывало. Будто не его блеск и дрожание вынудили оступиться и… соскользнуть. С пьедестала надменности? Сдержанности. Насмешливых манер. У кого что! У Ауреля — невероятно мягкие губы и умопомрачительный природный аромат. Фаэ явственно чувствует чистоту белых лилий, сладкую нотку жасмина и священный отголосок ладана. У Фаэ — сенсорный перегруз. — Фаэ… — Шепот жесток. Воспринимать речь Фаэрон не готов совершенно! Шепот легко прервать. Целовать нижнюю губу, потом верхнюю — сейчас, в эти затянувшиеся мгновения — до головокружения легко! Лакомо скользнуть языком — по жемчужинам белозубой улыбки — к упругой плоти. Язычок лучше занять другим… Изнывающий от прилива крови член потирается о тепло и мягкость вожделенного сквозь сладость непредвкушаемого и тончайший шелк. Откуда-то находятся силы подать голос. Отозваться. Мурлыкнуть родное: — Аур?.. Не страшно. Что можно услышать в такой момент? Ничего не страшно. Когда улыбаешься так, что даже не пытаешься скрыть светящегося счастья за дымчатыми веками — впиваешься в голубоглазую невинность, как в бездонный родник. Когда обнимаешь доступного недостижимого. У всякого свое недостижимое! Поцелуй для Фаэ — небывалая вещь. — Я… — Аурель пытается отстраниться. Фаэ не слишком мешает, но и помогать не спешит. Отпустить быстро не может. — Мне… надо, наверное, отойти. — Куда? Не страшно. Никто и не рассчитывал, что поймал этого ангела насовсем. — В душ. Привести себя в порядок. Судя по всему, перед сном, да? — Аурель нечасто ему улыбается, а когда улыбается, то будто подменяет — его собой. Удивительные ощущения! Не хватает духу уточнить, стоит ли хозяину покоев поискать себе другое место для сна. Хватает гостеприимства, чтобы описать недолгий путь в полный роскоши сандворец — мраморные бассейны и пенные джакузи удовлетворят вкус самого взыскательного сверхсущества. Сам Фаэ не спешит удовлетворяться — бережет возбуждение, как скупец, смакует мучительный отголосок. Зарывается лицом в подушки, на которых только что лежал Аурель. Которые хранят его тепло и пахнут им… Лилии, жасмин. Ладан. Фаэ не замечал, чтобы его клонило в сон, но, когда Аурель возвращается, не замечает тоже. Только чувствует, как слегка пружинит матрас, как пуховой невесомостью окутывает одеяло. Вытягивает по привычке руку и щелчком пальцев уводит яркость светильников в тление, подчеркивающее темноту. Обступившая тьма и вернувшийся, освеженный и освежившийся аромат побуждают распахнуть глаза. Аурель рядом — поодаль, насколько возможно в постели. По-ангельски чопорно лежит на спине и глядит в потолок. Мог бы поизучать резную лозу и буколические гобелены, но во тьме их не видно. Да и у него свои эдемы на уме… — Я выбросил линзы, Фаэ, — говорит Аур. Удивляется сам себе: — Представляешь, я до сих пор был в них! Без понятия, сколько прошло… — Затихает. Фаэ не удивляется. И даже не радуется. Разрешает себе быть счастливым. Хотелось бы получить и другое разрешение… — Слишком долго. Всего ничего. — Бормотанием скрыть волнение. Сквозь небрежный зевок просить: — Ложись ближе, Аур. Не съем. Сквозь смешок не услышать отказа. Вместо отказа — получить вжимающиеся прикосновения: Аурель сворачивается в уютный комочек, поворачивается спиной, но — позволяет себя обнять.