Забвение

Напряжение между ними висело в воздухе общежития, после того, как Изуку рассказал классу о той женщине, словно запах озона перед грозой. Бакуго Кацуки, всегда взрывоопасный, теперь напоминал мину с укороченным фитилем. Каждое случайное столкновение в коридоре, каждый пересечённый взгляд в классе заставляли его мышцы напрягаться, а в глазах вспыхивала не просто ярость, а что-то более острое и личное — оскорблённое недоумение. Изуку же, напротив, казался… спокойным. Не равнодушным — нет, пустота внутри всё ещё беспокоила его, — но свободным от старых пут. Он больше не вздрагивал от резкого голоса Бакуго, не бормотал себе под нос, анализируя его каждое движение с болезненной тщательностью. Он просто регистрировал его присутствие, как регистрировал бы шум дождя за окном — факт, но не фактор, влияющий на его внутреннее состояние. Именно это спокойствие и стало последней каплей. Всё произошло на общей кухне после уроков. Изуку помогал Очако разбирать покупки, расставляя пакеты по полкам. Бакуго в это время яростно что-то взбивал в шейкере, явно вымещая на нём вселенскую досаду. К ним подошли Тодороки и Киришима, обсуждая планы на тренировку. — Мидория, ты с нами? — спросил Киришима, сияя улыбкой. — Хотим отработать комбо втроём! — Да, звучит отлично! — ответил Изуку, искренне улыбаясь. — Мне как раз нужно протестировать одну идею насчёт… — Никто не спрашивал твоего мнения, лузер. Голос Бакуго прозвучал тише обычного, но от этого он стал лишь острее, как лезвие бритвы. Все замолчали. Изуку медленно обернулся. — Я разговаривал с Киришимой, — сказал он просто, без вызова, просто констатируя факт. — Если тебе неинтересно, ты можешь не участвовать в разговоре. Тишина стала густой, тягучей. Очако замерла с банкой тунца в руках, Тодороки сузил разноцветные глаза, Киришима неуверенно улыбался, пытаясь разрядить обстановку. Бакуго поставил шейкер со стуком, от которого задребезжала полка. Он повернулся, и его лицо было искажено не привычной кричащей злостью, а холодной, концентрированной яростью. — Не участвовать? — он фыркнул, но в звуке не было насмешки, только жгучая обида. — Ты вообще кто такой, чтобы мне это говорить, а? Ты, который даже помнить не в состоянии, кто рядом с тобой стоит! Это было ниже пояса. Все это знали. Очако ахнула, Киришима сделал шаг вперёд: «Бро, брось…» Изуку вздрогнул. Но не от слов — от внезапного, острого укола в виске, того же самого, что он чувствовал в ту ночь. Он поморщился, потирая лоб. Это физическое ощущение прорвало плотину его спокойствия. — А ты кто такой, чтобы орать на людей без причины? — его голос окреп, в нём впервые зазвучала не просто уверенность, а дерзость. Та самая, что прорастала сквозь забвение. — Твоя сила не даёт тебе права быть хамом. Если у тебя проблемы, решай их сам, а не срывайся на окружающих. Особенно на тех, кто даже не понимает, в чём провинился перед тобой. Он сказал это чётко, глядя Бакуго прямо в глаза. И в этих зелёных глазах не было ни страха, ни восхищения, ни даже привычного соревновательного огня. Только раздражение и усталость от необоснованной агрессии. Для Бакуго это стало последней чертой. Видеть, как Деку, его Деку, смотрит на него как на назойливую, неадекватную проблему… Его терпение лопнуло. — НЕ ПОНИМАЕШЬ?! — он взревел так, что, казалось, задрожали стены. Он рванулся вперёд, не для атаки, но в яростном порыве, чтобы сократить дистанцию, встряхнуть, достучаться. Искры запрыгали на его ладонях. — Ты должен понимать! Ты ОБЯЗАН!... А знаешь, мне похуй на тебя и твою память, ты навсегда останешься лузером! Изуку инстинктивно отпрянул, приняв оборонительную стойку. Зелёные молнии «Одного за всех» заискрились вокруг его руки, ответ на явную угрозу. Они стояли друг против друга, готовые взорваться, в центре круга из шокированных друзей. — ХВАТИТ! Голос Тодороки прозвучал ледяным потоком, и стена льда, тонкая, но непреодолимая, выросла между ними, разделив кухню пополам. Очако уже стояла с телефоном у уха, быстро что-то говоря. Через пять минут к разгромленной, ледяной кухне спустился Айдзава, завернутый в свой спальный мешок ещё плотнее обычного, но взгляд его был абсолютно трезвым и суровым. — Оба. Ко мне. Сейчас, — бросил он, не глядя ни на кого, и развернулся, чтобы уйти.