Забвение

Кабинет Айдзавы казался ещё более аскетичным, чем обычно. За столом, кроме самого учителя, сидел Всемогущий в своём исхудавшем виде, что сразу же придало ситуации весомость официального разбирательства. Его впалые глаза с грустью переходили с Изуку на Бакуго и обратно. — Объяснений не нужно, — начал Айдзава, откидываясь на стуле. — Камеры наблюдения и показания Очако, Тодороки и Киришимы дают вполне ясную картину. Вы готовы были использовать причуды друг против друга в общежитии. На почве личного конфликта. Бакого скрежетал зубами, глядя в пол, его кулаки были сжаты до побеления костяшек. Изуку стоял прямо, но внутри всё сжималось от неприятного осадка. — Ситуация с причудой «Избирательное Забвение» усложняет всё, — продолжил Всемогущий, и его голос, тихий, но твёрдый, заполнил комнату. — Мы нашли ту женщину, Мидория, мой мальчик. Она сотрудница службы уборки в соседнем квартале. Её причуда действительно активируется от страха и неуверенности. Она в ужасе от содеянного и сотрудничает. Но… — Но «откатить» эффект невозможно, — закончил Айдзава. — Причуда работает с глубинными нейронными связями. Можно попытаться их… стимулировать. Восстановить доступ. Бакого резко поднял голову, в его взгляде мелькнула дикая, жадная надежда, которую он тут же попытался задавить привычной злостью. — Что это значит? — спросил Изуку тихо. — Это значит, — сказал Всемогущий, смотря прямо на него, - что вам двоим придётся провести вместе много времени. Целенаправленно. Работать в паре. Тренироваться. Воссоздавать контекст, в котором существовали ваши утраченные воспоминания. Это лучший, и, возможно, единственный шанс пробиться через блокировку. В комнате повисло молчание. — Вы что, с ума сошли? — прошипел Бакуго, первым нарушив тишину. — Заставлять меня возиться с этим… с этим задротом? Чтобы он вспомнил? А если я не хочу? Мне теперь ещё и подстраиваться под него? Его слова были полны яда, но в них слышался отчаянный, панический протест. Согласиться — значило признать, что воспоминания Изуку о нём имеют ценность. Что он хочет, чтобы его помнили. Это было уязвимо. Это было страшно. Айдзава посмотрел на него устало. — Это не просьба, Бакуго. Это учебное задание. Ты провалил проверку на контроль над конфликтом в общежитии. Либо ты выполняешь эту программу реабилитации памяти и взаимодействия, либо тебя ждёт отстранение от практических занятий и, возможно, выселение из общежития за нарушение правил безопасности. Выбор за тобой. Бакого замер, будто его окатили ледяной водой. Лишение практики — это был удар ниже пояса, по самому больному. — А ты, Мидория, — обратился к нему Всемогущий. — Это твой выбор. Мы не можем заставить тебя вспомнить. Но подумай. Ты забыл не случайного человека. Ты забыл часть своей жизни, часть своего становления. Как герой, ты должен стремиться к целостности. Как человек… ты имеешь право знать, кем был для тебя тот, кого ты забыл. Даже если это было сложно. Даже если это больно. Изуку слушал, глядя на свои руки. Он видел шрамы, помнил, как они появились в боях, в тренировках. Некоторые из этих шрамов… были связаны с тем, кого он забыл. Он чувствовал это. Эта пустота была не просто дырой, это была рана на его прошлом. И он ненавидел незавершённости. Ненавидел пробелы в данных. Он поднял голову и встретился взглядом сначала с Всемогущим, потом с Айдзавой. — Я не согласен, — сказал он твёрдо. — если он не хочет, то мне нет дела. Что бы там ни было. Я его не помню, и не хочу вспоминать такого.. Кретина Эти слова прозвучали в комнате с эффектом разорвавшейся бомбы. Бакуго аж дёрнуло, как от удара током. Все его язвительные ожидания, вся его броня из гнева и отказов, которую он с таким трудом возводил, не просто рассыпалась — её взорвали изнутри. Он готовился к бою, к сопротивлению, к тому, что Деку, этот вечный одержимый идолопоклонник, согласится, ухватится за этот шанс вернуть свою «святыню». Он был морально готов к этому спокойному, решительному «да». К мысли, что Изуку хочет его вспомнить. Это злило, бесило, но где-то в самом тёмном, спрятанном углу его души это же и льстило, давало какую-то извращённую надежду. Но «нет»? «Нет», подкреплённое холодным, почти презрительным «кретином»? Это было нечто совершенно иное. Это было не отвержение — отвергать можно то, что имеешь. Это было стирание. Окончательное. Добровольное. Изуку Мидория не просто не помнил его. Он, видя то, что есть сейчас — агрессивного, взрывного, отказывающегося от сотрудничества парня — решил, что вспоминать это не стоит. Что эта часть его прошлого не имеет ценности. Костяшки Бакуго побелели так, что, казалось, вот-вот лопнут. Дикая, жадная надежда, мелькнувшая в его глазах секунду назад, была не просто задавлена — её растоптали, размазали по полу. На её месте вспыхнуло нечто первобытное, ледяное и пожирающее. Он уставился на Изуку широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря из шока, невероятной, унизительной боли и ярости такой силы, что она, казалось, должна была испепелить всё вокруг. Но она не вырвалась наружу. Она ушла внутрь, сконцентрировалась в один точный, смертоносный осколок льда прямо в груди. Его рот слегка приоткрылся, но не издал ни звука. Ни крика, ни ругательства. Тишина, исходившая от него, была страшнее любого взрыва. Айдзава и Всемогущий обменялись красноречивыми взглядами. Ситуация вышла из-под контроля ещё больше, чем они опасались. Это был наихудший сценарий. — Мидория, — начал Всемогущий, и в его голосе прозвучала редкая, отеческая строгость. — Ты не понимаешь… — Нет, я понимаю, — перебил Изуку, и его голос дрожал, но не от страха, а от накопившегося раздражения и той самой дерзости, что проросла сквозь забвение. — Я понимаю, что вы хотите помочь. Но вы предлагаете мне насильно общаться с человеком, который только что едва не устроил взрыв в общежитии из-за того, что я не посмотрел на него нужным образом! Вы говорите о «части моего становления». А если эта часть была токсичной? Если она причиняла боль? Зачем мне сознательно возвращать себе боль? Я… — он сделал паузу, пытаясь облечь в слова тот хаос, что бушевал у него внутри. — Я чувствую эту пустоту. Она пугает. Но то, что я вижу перед собой сейчас, пугает меня не меньше. И я не хочу, чтобы мои воспоминания были о… об этом. Он махнул рукой в сторону Бакуго, который всё ещё стоял, окаменевший, не в силах пошевелиться. Слова Изуку висели в воздухе, острые и неоспоримые. Они были логичны. Они были защитной реакцией рационального ума, столкнувшегося с эмоциональной бурей, которую он не мог ни понять, ни принять. И тогда случилось нечто, чего не ожидал никто. Даже Айдзава. Бакуго медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд, тяжёлый и пустой, как свинец, скользнул по лицу Изуку, затем перешёл на Всемогущего, на Айдзаву. В его глазах не осталось ни надежды, ни ярости. Только холодная, беспросветная решимость. — Хорошо, — произнёс он. Его голос был хриплым, низким, абсолютно лишённым интонации. В нём не было ни капли привычного огня. Это был голос человека, принимающего приговор. — Отстраняйте. Выселяйте. Мне похуй. Он не кричал. Он не взрывался. Он просто констатировал. Айдзава прищурился. — Бакуго, это не выход. Ты… — Я сказал, мне похуй, — повторил Бакуго тем же мёртвым тоном, перебивая учителя. — Он прав. Зачем ему вспоминать уёбка? — Он произнёс это слово в свой адрес так спокойно, что стало по-настоящему жутко. — Вы думали, я буду упрашивать? Унижаться? Чтобы этот… — он кивнул в сторону Изуку, не называя имени, — …вернул меня в свою голову? Нет. Мне это не нужно. Он посмотрел прямо на Изуку. И в этом взгляде не было уже ни обиды, ни вызова. Была лишь ледяная, отстранённая констатация факта. — чтобы ты понимал. Мне плевать на тебя, твою память и всё, что с тобой связано. Затем, не дожидаясь ответа, не глядя больше ни на кого, Бакуго развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим, но финальным щелчком. Не было грохота, не было хлопка. Была лишь тишина, оставшаяся после взрыва, который произошёл внутри, не подняв ни пыли. В кабинете повисла гробовая тишина. Изуку стоял, ощущая странную, пустотную победу, которая на вкус была как пепел. Он добился своего. Он отстоял свои границы. Так почему же у него сводило желудок? Всемогущий тяжело вздохнул, положив худые руки на стол. — Юный Мидория… то, что ты видишь сейчас — это не вся картина. Это искажённое, травмированное отражение. Его реакция… это реакция на глубокую рану. Рану, которую он и сам, возможно, не до конца понимает. — Но я не врач, — тихо сказал Изуку, сжимая кулаки. — И не мученик. Я не обязан лечить чьи-то раны, особенно если тот, у кого они, сам тычет в них пальцами и разбрасывается осколками. Айдзава закрыл глаза на мгновение, выражая безмолвное страдание. — Сейчас отправляйся в свою комнату. И подумай. Подумай не о том, кем Бакуго является для тебя сейчас. Подумай о том, кем он был — настолько важным, что причуда выбрала именно его. Твоя логика — это мощный инструмент. Направь её не на оправдание страха, а на исследование этой пустоты. Это приказ. Изуку молча кивнул. Чувство неприятной неправоты не отпускало его. Он вышел из кабинета, и тишина в коридоре давила на уши. *** Тем временем Бакуго не пошёл в свою комнату. Он вышел из здания и направился к самому дальнему, заброшенному тренировочному полигону — «Зона Зеро». Там, где когда-то проходили их вступительные экзамены. Там, где они впервые по-настоящему столкнулись как соперники. Он вышел на пустую бетонную площадку, освещённую лишь тусклыми аварийными огнями. И тогда, наконец, в абсолютной, гнетущей тишине, его тело настигло то, что он так яростно сдерживал. Он не закричал. Он не взорвал ничего. Он просто опустился на колени, упёрся ладонями в холодный бетон, и его плечи задрожали от беззвучных, тяжёлых, давящих спазмов. Не от плача — Бакуго Кацуки не плакал. Это было физическое проявление ярости, обращённой внутрь себя, боли от окончательного, добровольного отвержения, и того страшного, невыносимого осознания: Деку больше не нужен. И, возможно, не нужен был никогда. А в его голове, как проклятие, звучали собственные слова, сказанные когда-то в пылу детской жестокости, которые теперь обрели новый, жуткий смысл: «Исчезни». Он, похоже, наконец-то добился своего.