Забвение

Комната Бакуго Кацуки всегда была образцом спартанского порядка. Ничего лишнего, всё на своих местах: тренировочное снаряжение, литература по тактике, несколько призов за победы в соревнованиях. Но в тот вечер воздух в ней был густым и тяжёлым, будто пропитанным порохом, который вот-вот должен был взорваться. Сам Бакуго сидел на татами, прислонившись спиной к стене, и чистил механические детали своих перчаток-гасителей. Движения были резкими, точными, но в них чувствовалась не энергия, а какая-то изнуряющая напряжённость. Напротив него, нарушая своим присутствием привычный аскетизм, расположилась компания из тех немногих, кого он хоть как-то терпел: Эйжиро Киришима, Денки Каминари, Мина Ашидо и, прислонившись к косяку двери со скрещенными руками, — Кёка Джиро. Их привел сюда Киришима после тренировки, прошептав что-то о «взрывоопасной ситуации, требующей дружеского вмешательства». — Итак, Бро, — начал Киришима, пытаясь говорить бодро, но получалось натянуто. — Ты сегодня на тренировке был… ну… очень сосредоточенным. — Я всегда сосредоточен, дерьмоволосый, — бросил Бакуго, не глядя на него. — Не вижу повода для твоей тупой болтовни. — Да ладно, Бакубро! — встряла Мина, подпрыгивая на месте. — Ты весь день ходишь, как привидение! Даже на мою новую коллекцию наклеек не обругался! Это же ненормально! — Может, он заболел? — предположил Каминари, тут же получив локтем в бок от Джиро. — Идиот, он не болен. Он в бешенстве. Просто по-другому, — отрезала Джиро, наблюдая за Бакуго прищуренными глазами. — Так в чём дело? Опять Мидория? Имя, произнесённое вслух, подействовало как спичка, брошенная в бензин. Бакуго резко поднял голову. В его красных глазах вспыхнул тот самый огонь, которого не было весь день — ядовитый, обжигающий. — Не «опять», — прошипел он. — Он всегда. Он, как чёрная дыра. Засосал всё, испортил всё, и теперь, когда наконец исчез, оставил после себя… дерьмо. Компания обменялась взглядами. Это уже было больше, чем обычный взрывной поток сознания. Это звучало… лично. — Что он сделал? — спросил Киришима осторожно. — Что сделал? — Бакуго фыркнул, отбрасывая в сторону деталь от перчатки. Она звякнула о стену. — Он ничего не сделал. В этом и вся сука проблема. Он просто… перестал. Перестал пялиться. Перестал лезть под ноги. Перестал бормотать свои идиотские расчёты. Перестал пытаться меня догнать. — Он говорил всё громче, его голос срывался. — Теперь он смотрит на меня так, будто я… узор на обоях. Неинтересный, раздражающий, но в целом — фон. ФОН, Карманы! Понимаешь? — Эм… а это плохо? — невпопад спросил Каминари. — Меньше нервотрёпки же. Бакуго посмотрел на него так, будто хотел испепелить. — Плохо?! Это не «плохо»! Это… это издевательство! Всю жизнь он тащился за мной по пятам, как навязчивая тень, напоминая мне о… — он запнулся, сжимая кулаки. — А теперь эта тень взяла и растворилась. И знаешь что самое гадкое? Я ненавижу эту тень! Я ненавидел её всегда! Ненавидел его слабость, его вечные слёзы, его тупое, собачье обожание! Я хотел, чтобы он отстал. Чтобы исчез. Он замолчал, переводя дух. В комнате стояла гробовая тишина. — Но… — тихо начала Мина. — Разве ты не добился того, чего хотел? Бакуго засмеялся. Звук был коротким, горьким и совершенно безрадостным. — Добился. Оказалось, что когда тень исчезает, ты понимаешь, что свет, который её отбрасывал, тоже гаснет. — Он говорил теперь тише, но с той же невыносимой горечью. — Вся моя… вся моя траектория. Всё, что я делал, на что я орал, к чему стремился… часть этого всегда была для него. Чтобы он видел. Чтобы он понял разницу. Чтобы он, в конце концов, признал. А теперь? Теперь я ору в пустоту. Мои взрывы, мои победы — они ничего для него не значат. Он смотрит на них как на… на демонстрацию причуды на уроке. Это пусто. Бессмысленно. Киришима смотрел на друга с растущим пониманием и жалостью, которую он тщательно скрывал. — Бро… ты же не всерьёз думаешь, что всё, чего ты достиг, было только ради Мидории? — НЕТ! — взревел Бакуго, ударив кулаком по полу. — Не «ради него»! Ради… ради противопоставления ему. Он был моей точкой отсчёта. Самым слабым. И если я сильнее его — значит, я сильнее всех. Так было всегда. А теперь точки отсчёта нет. И я… я как компас без севера. Я всё так же силён. Но зачем? Джиро присвистнула. — Вау. Это… глубоко. И жутко эгоцентрично, даже для тебя. — Заткнись, Уши, — огрызнулся Бакуго, но без привычной энергии. Он снова уставился в пол. — А теперь этот… этот пустой костюм ещё и умничает. Стоит, смотрит на мои тренировки и делает «аналитические замечания». Говорит про «слепые зоны». Как будто я сам этого не знаю! Как будто мы… — он снова резко оборвал себя. — Как будто вы что? — мягко спросил Киришима. Бакуго промолчал несколько секунд, его челюсть работала. —Как будто мы не потратили кучу времени, отрабатывая эти самые слепые зоны. Вместе. Он — со своими тетрадями и идиотскими выкриками, я — со взрывами. И это работало. Чёрт возьми, это работало лучше, чем с кем бы то ни было. Потому что этот зануда видел всё. Каждую мелочь. И теперь он видит это снова, но… как посторонний. Как критик. И делает вид, что ему всё равно. А я вижу — ему НЕ ВСЁ РАВНО. Его мозг уже щёлкает, как сумасшедший. Он просто боится в этом признаться. Самому себе. Он выдохнул, и из него будто вышла вся злость, оставив только усталое, горькое разочарование. —Вот почему я его ненавижу. Не за то, что он был слабым. А за то, что он был единственным, кто действительно видел. И за то, что теперь, когда он мог бы увидеть меня по-настоящему — без своего старого идиотского пиетета — он предпочитает делать вид, что я не существую. Это трусость. Самая отвратительная трусость. И я… — его голос стал почти шёпотом, — …я не знаю, как заставить его смотреть. По-настоящему. Если крик и сила больше не работают. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим жужжанием электроники Каминари. Его друзья понимали — это была не просто вспышка гнева. Это была исповедь. Признание в той зависимости, которую Бакуго сам никогда бы не назвал таковой. Его «ненависть» к Деку оказалась обратной стороной медали, на лицевой стороне которой было что-то вроде признания, уважения и… необходимости. — Может, — осторожно предложила Мина, — тебе просто… поговорить с ним? Без криков и взрывов? Бакуго посмотрел на неё, как на сумасшедшую, и фыркнул. Но в этом фырканье уже не было прежней уверенности. Была лишь усталость. — Зачем? Чтобы он прочёл мне ещё одну лекцию о моих тактических недостатках? Нет уж. Если он хочет играть в молчанку и равнодушие — пожалуйста. Я просто буду лучше. Настолько лучше, что он, даже будучи слепым, не сможет это игнорировать. И когда-нибудь… когда-нибудь он либо вспомнит, либо сломает свою тупую гордыню и признает то, что видит сейчас. А если нет… — он пожал плечами, и в этом жесте была леденящая душу окончательность, — …значит, он всегда был тем слабым лузером, за которого я его считал. И мне его не жалко. Он снова взялся за детали перчаток, демонстративно закрыв тему. Но все в комнате понимали — это не конец. Это только начало долгой, мучительной и совершенно неизвестной войны, где старые правила больше не работали, а поле боя находилось в памяти одного и в упрямстве другого.