Забвение

Комната Изуку была завалена книгами, распечатками с анализом причуд и пустыми чашками из-под чая — верные признаки работы его аналитического ума в режиме нон-стоп. Но сейчас сама атмосфера в ней была иной — не рабочей, а исповедальной. На кровати сидела Очако, поджав ноги, рядом, на единственном стуле, восседал Тодороки, а Иида стоял у окна, ритмично отбивая такт сложенными у груди руками, что выдавало его беспокойство. Изуку сам созвал этот мини-совет, чувствуя, что ему нужно выговориться, прежде чем его собственные противоречивые мысли сведут его с ума. — Я… не знаю, что делать, — начал он, глядя на свои забинтованные руки. — Айдзава-сэнсэй сказал «исследовать пустоту». Но это же не просто пустая папка на компьютере. Это… это как если бы кто-то взял и вырезал главного персонажа из книги твоей жизни. Ты читаешь, понимаешь сюжет, но всё время спотыкаешься: «А почему этот герой так поступил? Кто этот загадочный соперник? Откуда эта незаживающая обида?» — Обида? — мягко переспросила Очако. — Да. Обида. — Изуку провёл рукой по лицу. — Я не помню его. Но я помню чувства. Как рубец, который остался после удаления раковой опухоли — сам факт болезни стёрт, но шрам и память о боли — нет. Я помню ощущение постоянной неловкости. Чувство, что я всегда делаю что-то не так. Что я должен постоянно доказывать… кому-то… что я имею право просто существовать. Тодороки слегка наклонил голову. — Это очень созвучно с тем, что ты рассказывал о своих школьных годах до Юэй. О травле. Изуку кивнул, и его глаза стали мутными от погружения в прошлое. — Да. В средней школе… это было ужасно. Постоянные насмешки, вещи, выброшенные в окно, прозвища… Я помню, как мне кричали «исчезни». Помню взрывы… — он замер, и на его лице отразилось полное недоумение. — Стоп. Взрывы? Откуда взрывы в обычной школе? У кого-то из одноклассников была взрывная причуда? Я… я не помню. Вообще. Я помню эмоции — страх, унижение, беспомощность. Но лица обидчиков… они размыты. Будто кто-то взял ластик и стёр самое яркое, самое ядовитое пятно с картины, а вместе с ним — и часть фона. Очако прикрыла рот рукой. — Деку-кун… ты же не думаешь, что… — Что Бакуго Кацуки был тем, кто меня травил? — закончил за неё Изуку. Его голос был ровным, почти бесстрастным. — Логика подсказывает: взрывная причуда, агрессивный характер, наше… противостояние сейчас. Учителя говорят, я им «восхищался». Каким же надо быть идиотом, чтобы восхищаться своим мучителем? — Он горько усмехнулся. — Но я не помню. И в этом ужас. Я не могу ни обвинить его, ни оправдать. Я вижу только то, что есть сейчас: человека, который едва не взорвал кухню из-за того, что я посмотрел на него не так. Который продолжает быть агрессивным, грубым и… и в какой-то момент больным от всего этого. И вы хотите, чтобы я захотел вернуть такие воспоминания? Чтобы я добровольно впустил этого… этого призрака из травмирующего прошлого обратно в свою голову? Иида резко опустил руку. — Мидория! Даже если это было так — а мы не знаем фактов! — сейчас Бакуго другой! Он наш товарищ! Он сражался за нас, рисковал собой! Ты сам видел его в бою! — Я видел силу, — поправил его Изуку. — Я видел эффективность. Я могу анализировать его причуду, уважать его мощь как героя. Но это не делает его хорошим человеком. И уж точно не отменяет того, что я чувствую сейчас — отторжения. Мне страшно от одной мысли, что эта пустота может заполниться… чем-то уродливым и болезненным. — Ты изменился, — констатировал Тодороки, не меняя выражения лица. — Раньше, даже говоря о боли, ты всегда искал в людях лучшее. Даже в нём. Ты видел не только взрывы, но и что-то за ними. Сейчас… ты смотришь только на взрывы. И защищаешься. — Я должен защищаться! — голос Изуку впервые дрогнул, в нём прозвучала надрывная нота. — Все эти годы… я думал, что моя проблема в том, что я безпричудный. Что если я получу силу, всё изменится. Я получил силу. Самую великую. Но эта дыра в памяти… она показывает, что проблема, возможно, была не только в этом. Что даже со всей силой в мире, часть меня всё ещё та запуганная, затравленная тварь со средней школы. И эта тварь смотрит на Бакуго и говорит: «Нет. Только не снова. Я не переживу это снова». А я… я как герой, я должен быть сильнее этого. Но я не знаю, как. Он замолчал, тяжело дыша. В комнате было тихо. — Может, — осторожно сказала Очако, — ты боишься не столько его, сколько… себя? Того, кем ты был, когда он был частью твоей жизни? Если ты его так… «обожал», несмотря на всё плохое… это ведь тоже больно — осознавать. Изуку вздрогнул, как от удара. Это было слишком близко к правде, которую он боялся нащупать. — Я не хочу быть тем, кто восхищается тем, кто его унижает, — прошептал он. — Даже если этот «кто-то» — я сам из прошлого. Легче думать, что я забыл просто негодяя. Гораздо страшнее думать, что я забыл кого-то, в ком было и хорошее, и плохое, и что мои чувства были… сложными. Запутанными. Неправильными. Это делает всё моё прошлое, всю мою мотивацию… фальшивой. — Ничто не является фальшивым, если это было искренне, — сказал Тодороки. — Даже если это была ошибка. Даже если это причиняло боль. Ты всегда смотрел вперёд, Мидория. Сейчас ты пытаешься смотреть в прошлое, но через искажающую линзу страха. Возможно, тебе стоит на время перестать пытаться «вспомнить» или «бояться». А просто… наблюдать. Как ты наблюдаешь за причудами. Без оценок. Просто как за фактом: вот этот человек. Вот его действия. Вот мои реакции на них сейчас. И тогда, возможно, твоя собственная память — не сознательная, а эмоциональная, мышечная — начнёт подавать сигналы. Хорошие они будут или плохие… это уже следующий вопрос. Изуку слушал, и в его зелёных глазах мелькала борьба. Рациональная часть мозга хваталась за предложенную Тодороки методологию, как за спасательный круг. Наблюдать. Анализировать. Без вовлечения. Это он умел. — А если… если сигналы будут плохими? — тихо спросил он. — Тогда ты будешь знать, — твёрдо сказал Иида. — И сможешь принять обоснованное решение — с какой дистанции взаимодействовать с этим человеком в будущем. Но сейчас ты действуешь вслепую, и это вредит вам обоим. Изуку медленно кивнул. Страх никуда не делся. Но к нему добавилась твёрдая, холодная решимость. Не желание вспомнить. Желание понять. Даже если правда окажется горькой. Он был должен это сделать — не ради Бакуго, а ради самого себя. Чтобы наконец перестать быть заложником призрака, которого он даже не мог увидеть. — Ладно, — выдохнул он. — Я попробую. Просто… наблюдатель. Но даже произнося эти слова, он чувствовал, как что-то внутри сжимается в предчувствии бури. Бури, которая придёт не снаружи, а из глубин его собственной, изувеченной памяти.