Забвение

Вечернее солнце пробивалось через строгие жалюзи в комнате Бакуго, расчерчивая полосами света аскетичное пространство. Изуку сидел на единственном стуле, отведённом для посетителей (которым почти никто никогда не пользовался), и держал блокнот наготове. Бакуго устроился напротив, на татами, прислонившись спиной к кровати, его поза была напряжённой, закрытой. Наступила неловкая пауза после обмена формальными приветствиями (точнее, их полного отсутствия). Изуку открыл блокнот. — Итак, согласно плану, начинаем с обмена базовыми данными. Для построения эффективных комбинаций мне нужны точные параметры твоей причуды. Начнём с… — Тебе это зачем? — Бакуго перебил его, не глядя. Он смотрел в окно на полосы света. — Ты же и так всё это знаешь. В твоих идиотских тетрадях, наверное, целые главы посвящены моим «слепым зонам» и «пределам мощности». Изуку нахмурился, но сохранял деловой тон. — Как я уже объяснял, я не помню содержимого этих тетрадей. С точки зрения текущей задачи, мы начинаем с чистого листа. Мне нужны данные из первичного источника — то есть от тебя. — Чистый лист, — повторил Бакуго с плохо скрываемой горечью. — Удобно. Выкинул всю историю в мусорку и делаешь вид, что её не было. — Я не делаю вид. Её действительно нет, — отрезал Изуку, и в его голосе прозвучало раздражение. — И этот факт, как я понимаю, тебя крайне беспокоит. Но моё беспокойство сейчас — это выполнение задания и получение проходного балла. Без твоих данных это невозможно. Я не буду выходить с тобой на тренировочное поле, не имея хотя бы базовой аналитической модели. — Угрожаешь? — Бакуго медленно повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнули искры. — Констатирую факт, — парировал Изуку. — Это партнёрство. Оно работает на взаимном обмене. Нет обмена — нет партнёрства. Нет партнёрства — провал задания. Я не хочу провала. Думаю, ты — тоже. Они смотрели друг на друга в тяжёлом, наэлектризованном молчании. Бакуго видел в его зелёных глазах не старую одержимость, а упрямую, несгибаемую решимость. Этот новый Изуку не умолял и не восхищался. Он требовал. И, что самое противное, он был прав. — Ладно, — прошипел Бакуго, сдаваясь. — Задавай свои дурацкие вопросы. Только быстро. Изуку кивнул, словно только что заключил выгодную сделку, и уткнулся в блокнот. —Отлично. Основной механизм: потовые железы на ладонях выделяют вещество, аналогичное по составу нитроглицерину, но с уникальной стабильностью. Ты можешь его воспламенять по желанию. Вопрос первый: есть ли зависимость состава или количества от твоего психоэмоционального состояния? Например, при стрессе или ярости… И пошло-поехало. Вопросы сыпались один за другим: о точном радиусе поражения одиночного взрыва разной мощности, о скорости нервного импульса от решения до детонации, о возможности создания ударной волны без открытого пламени, о пределе серийных микровзрывов для манёвров в воздухе. Бакуго отвечал односложно, сварливо, но отвечал. Видя, как Изуку быстро и аккуратно заносит всё в таблицы и строит схемы, он поневоле втянулся, иногда вставляя уточнения, которые не просили: «Не совсем так, если менять угол в последний момент, то волна пойдёт по касательной, вот так…» Изуку слушал, и его глаза постепенно загорались тем самым старым, аналитическим огнём. Он забыл Бакуго, но не забыл, как анализировать. И причуда перед ним была невероятно сложной и эффективной. —…значит, основная нагрузка при гашении отдачи идёт не на плечевой пояс, а на предплечья и кисть, за счёт контр-импульса, — бормотал он уже почти себе под нос, рисуя стрелки и формулы на полях. — Но тогда при длительной серийной работе должен накапливаться микротремор, который снижает точность к концу… нужно либо встраивать паузы, либо разработать компенсирующую связку, где я мог бы прикрыть твою правую сторону в момент перезарядки, пока ты… — Эй, — резко прозвучал голос Бакуго. Изуку не отреагировал, полностью уйдя в поток своих мыслей. Щелчок пальцами прямо перед его лицом заставил Изуку вздрогнуть и резко поднять голову. Он смотрел на Бакуго широко раскрытыми глазами, будто только что вернулся из другого измерения. — Ты опять ушёл в свой бред, — констатировал Бакуго, но в его тоне не было уже прежней язвительности. Было что-то вроде усталого узнавания. Так он делал всегда. Этот идиотский бормочущий транс был одной из его самых раздражающих и… привычных черт. — Прости, — быстро сказал Изуку, немного смутившись. — Я просто… прокручиваю варианты. Это очень сложная и точная система, у тебя. Твои родители… они тоже герои? Инженеры? Должна же быть генетическая или интеллектуальная предрасположенность к такому уровню контроля. Вопрос прозвучал невинно, как часть того же анализа. Но он повис в воздухе тяжелым камнем. Бакуго замер. Он смотрел на Изуку, и по его лицу пробежала тень чего-то невыразимо сложного. —Моя мать, Митсуки Бакуго, может создавать взрывы потовыми железами на ладонях. Отец, Масару Бакуго, — выделять кислотный пот со лба. Счастлив? Генетическая лотерея. Изуку кивнул, делая заметку. «Наследственная комбинированная причуда, модифицированная в следующем поколении…» Потом он задумался. —Странно… Я помню твою мать. Митсуки Бакуго. Она… друг моей мамы. Они иногда общаются. Я помню, как она смеётся, очень громко. — Он говорил медленно, ковыряясь в памяти, и на его лице отразилось искреннее недоумение. — Но я… я почему-то не помню, что у неё есть сын. Вообще. Я знаю, что она замужем, но… будто эта часть информации была вырезана. Ты для меня в этом контексте… не существуешь. Он сказал это не для того, чтобы причинить боль. Он просто констатировал странный факт, как учёный, наткнувшийся на аномалию в данных. Но для Бакуго это было как нож, медленно поворачивающийся в ране. Он знал, что их матери дружат. Он сам тысячу раз слышал, как Изуку говорил об этом с каким-то глупым пиететом: «Твоя мама такая крутая, Качан!» А теперь… теперь он был пустым местом даже в этой, простой, бытовой памяти. — Да, — хрипло сказал Бакуго, отводя взгляд к окну, — не повезло тебе. Приходится терпеть не только меня, но и знание о том, что наши матери болтают о нас за чаем. Ужасная трагедия. В его голосе была такая плотная, едкая горечь, что даже Изуку её ощутил. Он смотрел на профиль Бакуго, на напряжённую линию его челюсти, и впервые за весь этот сухой, аналитический разговор к нему подкралось нечто иное. Не любопытство аналитика, а смутное, беспокойное понимание, что его слова — эти безличные констатации фактов — причиняют настоящую, живую боль. Он не помнил, почему это должно быть больно. Но он увидел это. И на секунду его уверенность пошатнулась. Чтобы вернуть разговор в безопасное, деловое русло, он переключился на следующий пункт. — Хорошо, моя очередь. «Один за всех». Для баланса в комбинациях тебе нужно понимать ограничения. Основные параметры: на данный момент я могу безопасно использовать до 8% от полной мощности без травм. Пиковые кратковременные выбросы — до 15%, но с высоким риском повреждения конечностей. Время удержания стабильного усиления… — Перегрузка суставов и микроразрывы мышечных волокон даже на низких процентах, если не контролировать вектор приложения силы по всей кинетической цепи, — негромко перебил его Бакуго, всё так же глядя в окно. Изуку замолчал, удивлённо моргнув. — …Да. Именно. Но откуда ты…? — Сужение кровеносных сосудов в предплечьях при активации выше 5% как побочный эффект от чужеродной энергии, требующее дополнительной разминки, — продолжил Бакуго своим монотонным, лишённым эмоций голосом. — Задержка между нервным импульсом и фактическим выбросом силы — около 0.07 секунды, что создаёт лаг в защите при непредвиденных атаках. И главная слабость — катастрофический расход энергии и перегрев тела при длительном использовании выше 10%, делающий тебя уязвимым в затяжном бою. В комнате воцарилась гробовая тишина. Изуку смотрел на него, и на его лице медленно сменялись выражения: от изумления к настороженности, а затем к холодному, подозрительному анализу. — Ты… откуда ты знаешь такие детали? — спросил он наконец, и его голос стал тише, острее. — Даже мои одноклассники, даже Айдзава-сэнсэй не знают всех этих нюансов. Это… это информация из тех самых тетрадей, которые я вёл? Бакуго медленно повернул голову и посмотрел на него. В его красных глазах не было триумфа, лишь усталая, беспросветная пустота. — Нет. Не из тетрадей. Я просто наблюдал. Всегда наблюдал. Ты не единственный, кто умеет анализировать, Мидория. Просто ты делаешь это вслух и записываешь. А я… запоминаю. Это была правда. Горькая, неудобная правда. Все эти годы Бакуго не просто игнорировал или презирал Деку. Он изучал его. Как соперника. Как аномалию. Как единственного человека, который, несмотря на всё, мог бросить ему вызов. Он знал его причуду — эту странную, украденную мощь — почти так же хорошо, как свою собственную, потому что понимание слабостей врага (или напарника) было ключом к победе. Изуку почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот человек, этот якобы незнакомец, знал о нём что-то сокровенное, что-то, что не лежало на поверхности. Знание, которое было плодом пристального, вероятно, болезненного внимания. — И… что ещё ты «запомнил»? — тихо спросил Изуку, откладывая блокнот в сторону. Бакуго пожал плечами, снова отводя взгляд, будто стыдясь этой откровенности, на которую его вынудили. —Что ты лезешь на рожон ради других, даже если шансов ноль. Что ты упрямый, как осёл. Что твоя техника дерьмовая, но эффективная, потому что ты вкладываешь в каждый удар всё, что у тебя есть. И что… — он запнулся, его голос стал ещё тише, — …что иногда это срабатывает. – Он встал и подошёл к столу, где лежали его собственные чертежи и заметки. Он взял чистый лист и ручку. — А теперь моя очередь задавать вопросы. Для синергии. Чтобы я не навредил тебе своими взрывами, когда мы будем отрабатывать связки. Думаю, не стоит упоминать, что это не твоя причуда, — сказал он, не глядя на Изуку, его тон был нарочито деловым, но слова висели в воздухе тяжёлым, неоспоримым фактом. — Это не имеет тактического значения для задачи. Но биологическая обратная связь и пределы твоего тела — имеют. Изуку застыл. «Не твоя причуда». Он знал. Бакуго Кацуки знал его самый большой секрет. И он не спрашивал, откуда. Он просто принимал это как данность и двигался дальше, к практическим выводам. Это было ошеломляюще. Это ломало все его представления о «незнакомце». Какой незнакомец мог знать такое? Какой незнакомец мог хранить такую тайну, не используя её как оружие? — Почему? — вырвалось у Изуку, и в его голосе прозвучала неподдельная, сырая растерянность. — Почему ты… не говорил? Бакуго наконец поднял на него взгляд. В его глазах мелькнула вспышка чего-то старого и яростного. —Потому что это не имело значения. Ты был слабаком. Потом перестал быть слабаком. Всё. Остальное — твои дела. А теперь это имеет значение, потому что твои сломанные кости на моей совести будут мешать выполнению задания. Поэтому — вопросы. Первый: как меняется твой порог усталости при использовании «Полёта»? Влияет ли он на точность силовых выбросов в ногах? Он говорил, уже делая пометки на своём листе, полностью перехватив инициативу. Изуку, всё ещё потрясённый, машинально начал отвечать, его мозг пытался обработать два потока информации одновременно: сухие тактические данные и ошеломляющее откровение о глубине знаний этого человека о нём. *** Разговор продолжался еще минут двадцать. Они обсудили градации силы, координацию в воздухе, слабые точки в защите при переключении между стилями. Бакуго записывал, уточнял, иногда вставлял своё резкое замечание: «Значит, если тебя застанут врасплох справа на пятой секунде полёта, ты просядешь». Изуку отвечал, всё больше погружаясь в привычный режим анализа, отодвигая шок на задний план. Казалось, они наконец-то нашли тот самый сухой, рабочий язык. Когда всё, казалось, было обговорено, Изуку закрыл блокнот и встал. —Думаю, на сегодня достаточно. Завтра на Арене Гамма проверим эти расчёты на… — Подожди. Голос Бакуго остановил его у самой двери. Он прозвучал негромко, но с какой-то новой, непривычной напряжённостью. Изуку обернулся. Бакуго не смотрел на него. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Его плечи были неестественно прямыми. —Всю эту хрень с графиками, процентами и тактикой… — он начал, и его голос был низким, будто ему физически тяжело было выдавливать слова. — Это всё ерунда. Всё это не имеет никакого смысла. Изуку нахмурился. — Мы только что договорились, что это имеет прямой смысл для выполнения задания и нашей безопасности. — Безопасности? — Бакуго резко поднял голову. В его глазах горел не огонь ярости, а что-то более острое и уязвимое — отчаяние. — Я не хочу «безопасного» партнёрства! Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на набор тактических параметров! Я не хочу, чтобы ты называл мою мать «другом своей мамы» и не помнил, что я вообще существую в этой картине! Он вскочил на ноги, и его движения были резкими, нервными. —Ты спрашиваешь, почему я не спрашивал про твою причуду? Потому что мне было наплевать, откуда она! Мне было важно, кто ты! А ты… ты всегда был там! Сначала — жалкая тень под ногами, которую я хотел растоптать. Потом — кость в горле, которую я не мог проглотить. Потом… — он запнулся, сжав зубы, — …потом ты стал тем, на кого я орал, чтобы доказать, что я лучше. Тем, с кем я спорил до хрипоты о каждой детали. Тем, чью спину в бою я знал лучше, чем свою собственную! Ты был моей точкой отсчёта, моим проклятым ориентиром! И теперь… теперь ты смотришь на меня и видишь пустое место. Ты анализируешь мои взрывы как погодное явление! Он сделал шаг вперёд, и в его голосе, сорвавшемся на крик, не было больше ни злобы, ни высокомерия. —И знаешь, что самое поганое? Мне всё равно, ненавидел ли ты меня тогда или восхищался, был ли я для тебя мучителем или… чем-то ещё. Мне всё равно, какими были воспоминания! Я просто хочу, чтобы они БЫЛИ! Потому что без них… без них всё, что между нами происходило — ты другой. Он замолчал, тяжело дыша, словно выложил что-то чудовищно тяжёлое. В комнате стояла оглушительная тишина. Изуку замер, прижав блокнот к груди. Он смотрел на Бакуго — на этого человека с искажённым от боли лицом, на которого он всего час назад смотрел как на неприятную помеху, — и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Все его логические построения, все защитные стены из равнодушия и анализа рушились под напором этой сырой, неудобной, ужасающей искренности. — Я… — начал Изуку, но голос его предательски дрогнул. — Я не знаю, что тебе сказать. Я не помню. Я пытаюсь работать с тем, что есть. — А я не хочу работать с «тем, что есть»! — выдохнул Бакуго, и теперь его голос звучал уже не как крик, а как сдавленная мольба. Он отвернулся, проводя рукой по лицу. — Я хочу, чтобы ты вспомнил. Не Всемогущий, не какую-то абстрактную «фигуру восхищения». Меня. Со всем дерьмом, что было между нами. Со всей болью, злостью и… и всем остальным. Потому что иначе… иначе тот человек, которым ты стал благодаря всему этому, — он неполный. И тот человек, которым стал я… — он не закончил, но Изуку понял. «Тот человек, которым стал я, теряет смысл.» Он подошёл к окну и упёрся лбом в прохладное стекло, глядя в темнеющее небо. —Так что делай что хочешь. Анализируй, составляй графики, придумывай комбо. Но знай, что для меня всё это — просто шум. Белый шум, который должен заглушить тот факт, что самый важный свидетель моей жизни смотрит на меня как на незнакомца. И я… — его голос стал почти шёпотом, — …я ненавижу это. Больше, чем когда-либо ненавидел тебя раньше. Изуку стоял у двери, не в силах пошевелиться. Блокнот в его руках вдруг показался ему смешным и жалким — детской попыткой навести порядок в хаосе, который был гораздо больше, чем просто «пробел в данных». Это была рана. Живая, кровоточащая рана на истории двух людей. И он, сам того не желая, был и жертвой, и палачом. Он не знал, что ответить. Не мог пообещать, что вспомнит. Не мог даже искренне сказать, что хочет этого. Страх перед тем, что он может обнаружить в той пустоте, был все еще слишком силён. — Завтра… на Арене Гамма, — тихо, почти беззвучно произнёс он наконец. — В девять утра. Я… я буду там. Он не сказал «я попробую». Не сказал «я подумаю». Это было всё, что он мог выжать из себя сейчас. Признание, что контакт — какой бы он ни был — будет продолжен. Бакуго не ответил. Не обернулся. Просто стоял у окна, очертания его спины в сгущающихся сумерках казались неестественно жёсткими. Изуку вышел, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком. Но на этот раз тяжесть в его груди была неподъёмной. Потому что теперь он понимал её природу. Это была не его тяжесть. Это был эхо-сигнал чужой боли — боли человека, которого он забыл, но который, судя по всему, был вплетён в саму ткань его жизни так плотно, что его отсутствие рвало всё вокруг. И ему больше некуда было от этого бежать.