Забвение

Кабинет Всемогущего, особенно в его "исхудавшем" обличье, всегда был для Изуку местом одновременно священным и ужасно пугающим. Здесь рождались мечты и здесь же обнажались самые тяжёлые истины. И сейчас, стоя перед дверью, он чувствовал, как сердце колотится не от восхищения, а от той же смутной, неоформленной паники, что грызла его с момента разговора в комнате Бакуго. Он постучал. —Войди, юный Мидория. Всемогущий сидел за столом, уставленным бумагами, но его внимание было полностью обращено на вошедшего. Впалые голубые глаза, обычно светящиеся энтузиазмом, сейчас были серьёзными и внимательными. — Я… я понимаю, что отвлекаю вас, Всемогущий, — начал Изуку, теребя рукав своей куртки. — Но мне… мне нужно с кем-то поговорить. О... Бакуго. — Садись, — мягко сказал Тошинори, жестом указывая на стул. — Я так и думал, что ты придёшь. Айдзава сказал, что ваше «партнёрство» началось… с искр. И не только от взрывов. Изуку опустился на стул, чувствуя, как слова, которые он готовил по дороге, вдруг разбежались, оставив лишь клубок невысказанного страха и смятения. — Он сказал, что хочет, чтобы я вспомнил, — выпалил Изуку, глядя на свои руки. — Не абстрактно. Не «фигуру восхищения». Конкретно его. Со всем «дерьмом», как он выразился. И я… я видел его лицо. Это была не просто злость. Это была… боль. Настоящая. И я её причинил. Даже не желая того. Но я не понимаю! Я не понимаю, как можно так… так сильно хотеть, чтобы тебя помнил тот, кого ты, судя по всему, ненавидел! Разве это не мазохизм? Или… или я что-то упускаю? Всемогущий тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Он выглядел уставшим не физически, а душой. —Ты упускаешь контекст, мальчик мой. Весь тот долгий, болезненный путь, который вы прошли. Вместе и друг против друга. Ты помнишь арену Бета? Изуку покачал головой. — Только то, что Бакуго-кун отказался там тренироваться. Сказал что-то про акустику. Но я знаю, что он солгал. Было что-то ещё. — Да, — Всемогущий кивнул. — На арене Бета, во время ваших первых соревнований на фестивале, вы сошлись в бою один на один. Это был не учебный поединок. Это была настоящая битва. Вы оба выложились на все двести процентов. Бакуго хотел доказать своё превосходство любой ценой, а ты… ты хотел доказать что-то ему. Себе. Всем. Это был момент, когда Бакуго перестал видеть в тебе просто «слабого Деку». Он увидел соперника. Достойного. Пусть ненавидящего, но — достойного. А для него, с его системой ценностей, это было, возможно, важнее простой дружбы. Изуку слушал, широко раскрыв глаза. Он пытался представить: бетонная пыль, боль и этот взгляд… но в памяти была только пустая, тёмная сцена. Ни эмоций, ни звуков. — Но почему тогда он… почему он вёл себя так ужасно до этого? — голос Изуку дрогнул. — Если я был для него так важен, даже как цель, зачем было говорить, что ему всё равно? Зачем было травить меня, после потери памяти? смотрел на него с бездонной печалью. —Потому что люди, особенно молодые, гордые и запутавшиеся, часто причиняют боль тому, что их пугает. Ты пугал его, юный Мидория. С самого начала. Своим упрямством. Своим, как он это видел, необъяснимым желанием быть героем без причуды. Ты бросал вызов всей его картине мира, где сила — это всё. А потом ты получил силу. И стал угрозой его собственному положению. Его собственной идентичности. Твоё восхищение им (а оно, как ни странно, было) смешалось с этим вызовом, и получился гремучий коктейль из злости, раздражения, привычки и… да, какой-то извращённой зависимости от твоего внимания. Это очень сложные, нездоровые чувства. Но они были настоящими. И теперь их нет. Внезапно, в хаосе мыслей, Изуку вспомнил ещё одну деталь из их разговора в комнате. Что-то, что пронзило его тогда острее всего. Он посмотрел на Всемогущего. — Он… он знает, — тихо сказал Изуку. — Он сказал: «Думаю, не стоит упоминать, что это не твоя причуда». Он знает про «Один за всех». Про то, что она передана. Откуда? Как он мог это узнать? Я… я ведь никому не говорил. Только вы знали правду. Всемогущий закрыл глаза на мгновение, и на его исхудавшем лице промелькнула тень усталой вины. Но когда он открыл их снова, в них читалась не только вина, но и что-то вроде горькой гордости. — Он узнал это от тебя, юный Мидория, — сказал Всемогущий тихо. — Во время вашей битвы на арене Бета. В тот самый момент, о котором я тебе рассказывал. Изуку замер, не в силах понять. — От… меня? Но… как? Я бы никогда… — Ты был на пределе, — продолжил Всемогущий. — Физически и эмоционально. Твоё тело было сломано, ты истекал решимостью. А он наседал на тебя, требовал ответа, откуда у тебя эта сила. Он кричал, что ты украл её, что это нечестно. И в какой-то момент, сквозь боль и ярость, ты закричал в ответ. Мне не известно, что именно. Возможно, это было что-то вроде «Мне её ДАЛИ!» или «Я ЕЁ ЗАСЛУЖИЛ!». Но в твоём крике, в твоих глазах в тот миг не было места для лжи. Это была голая, вывернутая наизнанку правда. И Бакуго… он увидел её. Он узнал её. Потому что он знал тебя. Знал, как ты смотришь, когда лжёшь, и как — когда говоришь то, во что веришь всем существом. Всемогущий вздохнул, глядя куда-то в пространство, будто вновь видя ту сцену. — После боя, когда всё закончилось, он пришёл ко мне. Не спрашивать. Констатировать. Он сказал: «Это ты, да? Ты дал ему это. Почему?» Он не требовал доказательств. Он уже всё понял. Моё молчание было всем ответом, который ему был нужен. Изуку сидел, потрясённый. Он, своими устами, в пылу битвы… раскрыл свой величайший секрет? Тому, кого считал врагом? От ужаса этой мысли по спине побежали мурашки. — Но… но почему он не использовал это? — вырвалось у Изуку. — Почему не рассказал всем? Это же… это же конец всему. Всемогущий покачал головой, и в его глазах мелькнуло странное понимание. — Я тоже задавал себе этот вопрос. Долго. И я так и не понял ответа. Может, рассказать всем — значило бы уничтожить тебя нечестно. А он хотел победить тебя честно. Более того… — Всемогущий на секунду замолчал. — Более того, я думаю, он почувствовал тяжесть этой тайны. Её опасность. И, зная её, он невольно стал её хранителем. Пусть даже он сам бы в ярости отверг такую трактовку. Защита. Бакуго. Эти два слова не складывались в голове Изуку. Но они объясняли тот факт, который не давал ему покоя: почему самый враждебный человек в его жизни знал его самую большую тайну и молчал. Изуку молча переваривал услышанное. Картина проступала, но без красок. Как чёрно-белая фотография страшной аварии — ты видишь последствия, но не чувствуешь ужаса момента. — И что же мне теперь делать? — спросил он, и в его голосе звучала беспомощность. — Я не могу по щелчку вернуть эти чувства. Да и не уверен, что хочу возвращать такую… боль. — Я не говорю, что ты должен, — поправил его Всемогущий. — Но ты должен понять. Не ради него. Ради себя. Потому что, стирая его, ты стираешь часть собственной мотивации. Изуку нахмурился. — Что вы имеете в виду? Всемогущий пристально посмотрел на него. —Скажи мне, юный Мидория. Ты помнишь тот день, когда мы встретились на крыше? День, когда я предложил тебе унаследовать «Один за всех»? — Конечно! — оживился Изуку. — Каждую секунду! Как я плакал, как вы сказали, что я могу стать героем, как… — А что было до этого? — мягко перебил его всемогущий. — Что случилось после того, как мы оказались на той крыше? Вопрос повис в воздухе. Изуку замер. Он копался в памяти… и наткнулся на провал. —Я… я шёл домой после учёбы. И… было что-то… какое-то происшествие… Он видел в памяти туннель. Тёмный, сырой. Чувство леденящего страха. И… пустоту. Где должно было быть лицо, фигура, голос… было ничто. Только смутное ощущение липкой, угрожающей массы и запах слизи. — Там был… монстр? Слизевик? — неуверенно проговорил он. — Он напал… на кого-то? — Он напал на Бакуго, — тихо и чётко сказал Всемогущий. — И ты, не раздумывая, бросился его спасать. Без причуды. Без шансов. Ты просто побежал, потому что видел, что кто-то в опасности. И именно этот поступок, эта абсолютная, безрассудная готовность броситься на помощь, даже ценой своей жизни, заставила меня увидеть в тебе преемника. Удар был настолько ошеломляющим, что Изуку физически откинулся на спинку стула. Воздух словно вырвали из его лёгких. —Я… я спасал… Бакуго? Того самого, который… —Того самого, который до этого унижал тебя, — закончил Всемогущий. — Да. Ты не думал о мести, о прошлом. Ты видел человека в смертельной опасности и действовал. Как настоящий герой. Этот момент, юный Мидория, — фундаментальный камень твоего пути. И он напрямую связан с Бакуго Кацуки. Если ты вычеркиваешь его из своего прошлого… откуда тогда взялся этот поступок? Кого ты спасал? Просто абстрактного «кого-то»? Разве это имеет ту же силу? Изуку сидел, ошеломлённый. Его мир, и так пошатнувшийся, теперь перевернулся с ног на голову. Самый важный, поворотный момент его жизни… был связан с тем, кого он теперь считал незнакомым агрессором. — Но… но почему же тогда, если я его спас, всё продолжилось как прежде? — его голос звучал потерянно. — Почему он не… не изменился? Не стал благодарным? Всемогущий позволил себе горькую улыбку. —О, он изменился. Но не так, как ждут в сказках. Он был в бешенстве. Унижен. Его, сильнейшего, спас тот, кого он считал самым слабым. Для его гордыни это было невыносимо. Это добавило ещё один сложный слой в ваши отношения — чувство долга, которое он отчаянно отвергал, и скрытую, непризнанную признательность, которая проявлялась только в ещё более яростном стремлении превзойти тебя. Он не мог позволить себе быть твоим должником. Поэтому он старался всеми силами доказать, что ты — ничто, и его спасение было случайностью. Это порочный круг, из которого вы только-только начали потихоньку выбираться. До того как… это случилось. Тишина в кабинете стала густой, как смола. Изуку чувствовал, как его голова вот-вот взорвётся от противоречий. Героический поступок, определивший его судьбу… был совершён ради того, кто стал его главным мучителем и… объектом болезненного восхищения? Это не укладывалось в голове. Это было безумием. — Я не понимаю, — прошептал он. — Кем я был? Мазохистом? Глупцом? Зачем я вообще хотел стать героем, если в основе всего этого лежала такая… токсичная связь? — Нет! — голос Всемогущего прозвучал резко, почти гневно. Он наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул огонь, напоминавший о его былой мощи. — Не смей так думать! Ты хотел стать героем потому, что в твоём сердце живёт желание спасать людей! Всех людей. Даже тех, кто этого не заслуживает. Даже тех, кто причиняет тебе боль. Это не мазохизм. Это — высшее милосердие и сила духа, которые редко встретишь. Бакуго был просто… самой сложной, самой болезненной проверкой этого твоего качества. И ты её прошёл. Снова и снова. Он помолчал, давая словам улечься. —Ты спрашиваешь, зачем тебе вспоминать. Я скажу: не для того, чтобы оправдать его прошлые поступки. Они неоправданны. И не для того, чтобы вернуть боль. А для того, чтобы вернуть себе целостность. Чтобы понять, из какого металла ты выкован. Твоя история, твоя мотивация — в них он был ключевой фигурой. Без него твоя решимость спасать становится абстрактной концепцией, а не железным стержнем, закалённым в огне личной, сложной истории. Ты забыл не просто неприятного человека. Ты забыл своё «почему». Часть своего «почему». Слёзы, которых Изуку даже не ощущал, покатились по его щекам. Это были не слёзы жалости к себе или к Бакуго. Это были слёзы от осознания чудовищной потери, которую он даже не мог полностью оценить. — Что же мне делать? — спросил он, и голос его срывался на шёпот. — Я боюсь. Боюсь того, что вспомню. Боюсь, что увижу в своём прошлом того, кто любил боль. И боюсь… боюсь, что, даже вспомнив, я не смогу ему ничего дать. Не смогу стать тем, кем был. Потому что я уже другой. — Ты не другой, — мягко сказал Всемогущий. — Ты — тот же самый Изуку Мидория. Просто тебе временно закрыли доступ к одной из самых важных комнат в твоём доме. И сейчас ты ходишь по коридорам и чувствуешь сквозняк, но не знаешь, откуда он. Чтобы починить дом, нужно зайти в ту комнату. Как бы там ни было страшно. Он встал и медленно подошёл к окну, глядя на огни ночного кампуса. —Поговори с ним. Не как аналитик с субъектом. Не как жертва с обидчиком. Попроси его… рассказать. Рассказать вашу историю. Так, как он её видел. Со всей горечью, злостью и… чем-то ещё, что, я уверен, там есть. Прими это как данные. Но не для тактического анализа. Для понимания. Себя. Его. Той пустоты, которая вас теперь разделяет. Это единственный мост, который ты можешь построить, не имея доступа к собственной памяти. — А если… если после этого я решу, что не хочу вспоминать? — тихо спросил Изуку. — Что эта комната лучше будет заколоченой? Всемогущий обернулся. Его лицо в свете настольной лампы казалось очень старым и очень мудрым. —Тогда это будет твой сознательный выбор. А не побег от призрака, которого ты даже не видишь. И даже этот выбор будет честнее, чем нынешнее неведение. Но, Мидория, мальчик мой… — он снова вздохнул, — …я видел, как вы сражаетесь бок о бок. Как, несмотря на всю ярость и обиды, ваши действия синхронизируются на уровне, недоступном другим. Это редкость. Это дар. И выбрасывать его, не разобравшись, что он из себя представляет… это было бы величайшей ошибкой. Не только для вас двоих. Но и для мира героев, которому ещё понадобятся ваши будущие победы. Вместе. Слова Всемогущего повисли в тишине, наполненные весом и значимостью. Это был уже не просто совет наставника. Это было предвидение героя, видевшего дальше личных драм. Изуку медленно поднялся. Глаза его, полные слёз, теперь горели новым, сложным огнём — не страха, а решимости. Страшной, мучительной решимости. — Я пойду, — сказал он. — Поговорю с ним. — И помни, — добавил Всемогущий, когда Изуку уже взялся за ручку двери, — что каким бы ни был ваш разговор… ты уже однажды доказал, кто ты есть. Не своим воспоминаниям о нём. Ты — герой. Независимо от того, помнишь ты юного Бакуго или нет. Не позволяй никому, даже ему самому, заставить тебя в этом усомниться. Изуку кивнул, сжав губы. Он вышел из кабинета, и на этот раз тяжесть в груди была иной. Она не давила, а направляла. У него был компас. Страшный, указывающий прямо в эпицентр бури, но компас. И пункт назначения был ясен: Бакуго Кацуки. И разговор, которого он боялся больше любого боя.