Забвение

Ночь после разговора с Всемогущим была для Изуку долгой и беспокойной. Он так и не решился поговорить с ним, но слова наставника, как тяжёлые камни, перекатывались в его сознании, сталкиваясь с обрывками страха, гнева и этого нового, давящего чувства — ответственности за чужую боль, которую он не помнил, но причинил. Он не спал. Лежал в темноте и смотрел на потолок, прокручивая возможные сценарии. Просить рассказать? Слушать историю, где он, возможно, был жалкой, затравленной фигурой? Это казалось пыткой. Но к утру, когда первые лучи солнца прорезали шторы, в хаосе его мыслей проступила ясная, твёрдая линия. Всемогущий был прав. Он не мог строить мост, стоя на своём берегу. Ему нужно было войти в воду. Даже если она ледяная и полная скрытых течений. Но он не мог просто прийти и сказать: «Расскажи». Это было слишком пассивно, слишком похоже на жалость или любопытство. Если это место — Арена Бета — было эпицентром их старой войны, ключом к чему-то, то именно туда им и нужно было вернуться. Не как роботы на тренировку. А как два человека, которым нужно что-то доказать, выяснить или… разрушить окончательно. Он отправил сообщение. Короткое, без пояснений, почти приказное: «Встретимся на Арене Бета. 20:00. Приди.» Ответ пришёл почти мгновенно, как будто Бакуго просто ждал любого предлога для взрыва: «Иди к чёрту.» Изуку не стал спорить по телефону. Он ждал. Весь день на занятиях он чувствовал на себе тяжёлый, колючий взгляд, который Бакуго бросал ему в спину. Ожидание было мучительным, но оно закаляло его решимость. После уроков он подошёл к Бакуго у выхода из класса. — Ты получил сообщение, — сказал Изуку ровно, без предисловий. — Получил, — отрезал Бакуго, пытаясь обойти его. — И ответил. Непонятливый, что ли? — Я не прошу. Я сообщаю, — Изуку шагнул, снова блокируя путь. — Это не про задание. Это про то, что ты говорил вчера. — Вчера я наговорил кучу дерьма, — прошипел Бакуго, его глаза метали искры. — Забудь. — Не могу, — покачал головой Изуку. — И ты тоже не можешь. Поэтому сегодня в восемь. На арене Бета. — Ты совсем охренел? — Бакуго фыркнул, но в его голосе прозвучала не только злость, а что-то вроде изумления перед такой наглостью. — Я тебе вчера объяснил, почему не хочу там быть. Или у тебя с памятью проблемы? Ой, точно, проблемы. Это был низкий удар, но Изуку лишь сжал губы. — Именно поэтому. Потому что у меня с памятью проблемы. И это твоя проблема тоже. Так что будь там. Он развернулся и ушёл, оставив Бакуго в коридоре, сжавшего кулаки так, что по ладоням запрыгали искры, но не сумевшего выдать в ответ ничего, кроме безмолвного, яростного кипения. В восемь вечера Арена Бета была пуста и безмолвна. Гигантские городские декорации — груды разбитого бетона, скелеты небоскрёбов, перекошенные фонарные столбы — отбрасывали длинные, уродливые тени под светом прожекторов, которые горели вполсилы, создавая зловещую, театральную атмосферу. Воздух пах пылью, металлом и тишиной, которая была громче любого шума. Изуку стоял в центре условной «площади», на том самом месте, где, как он теперь знал, когда-то лежал, истекая решимостью. Он ждал. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Сомнения начали разъедать его решимость. Может, он ошибся? Может, этот способ был слишком жестоким, слишком прямолинейным? Может, Бакуго и правда не придёт, и всё, чего он добьётся — это окончательного разрыва? Но в 20:17 скрипнула тяжёлая дверь на дальней стороне арены. Фигура в тени отделилась от стен и медленно, нерешительно вышла на свет. Бакуго. Он шёл не своей привычной размашистой, агрессивной походкой. И шёл, как на эшафот, плечи напряжены, руки засунуты в карманы, голова опущена. Он остановился в десяти метрах от Изуку, не поднимая глаз. — Ну, — его голос, обычно такой громкий, звучал глухо и приглушённо в этой пустоте. — Я здесь. Чего добился? Хочешь, чтобы я показал тебе, где именно ты тогда валялся в луже? Или где я стоял, когда орал на тебя? Выбери место, я проведу экскурсию. — Почему ты не рассказал мне? — спросил Изуку прямо, без предисловий. Его голос прозвучал громко в тишине. Бакуго вздрогнул, будто от удара, и наконец поднял голову. Его лицо в холодном свете прожекторов было бледным, а в глазах бушевала буря недоумения и гнева. —О чём? О том, какой ты был жалкий? О том, как я тебя ненавидел? Думаешь, это поможет? — Не об этом! — Изуку повысил голос, и в нём впервые за всё это время прозвучала не холодная рассудочность, а отчаяние. — О том, что ты знал! О «Одном за всех»! Почему ты ничего не сказал? Ни тогда, ни потом! Ты держал это над моей головой, как дамоклов меч, и молчал! Почему?! Бакуго замер. Его глаза расширились. Казалось, он ожидал чего угодно — обвинений, упрёков в травле, даже попыток выпытать тёплые воспоминания — но не этого. Не этого старого, закопанного секрета, который он нёс в себе, как осколок в плоти. — Кто… кто тебе сказал? — выдохнул он. — Всемогущий. Он сказал, что я сам выболтал это тебе здесь, на этой арене. Когда был на пределе. Так почему, Бакуго?! — Изуку сделал шаг вперёд. — Ты мог уничтожить меня одним словом. Ты мог выставить меня мошенником перед всеми. Почему ты этого не сделал? Было бы так логично для тебя! Так… соответствовало бы всему, что я о тебе думаю! «Всё, что я о тебе думаю». Эти слова, казалось, обожгли Бакуго. Он резко выпрямился, и по его телу пробежала знакомая дрожь готовящегося взрыва. — Потому что мне было НАСРАТЬ! — взревел он наконец, и его голос, сорвавшись с цепи, грохнул эхом о бетонные стены. — Мне было насрать, откуда у тебя эта дурацкая сила! От Всемогущего, от волшебной феи, из бутылки из-под колы — мне было плевать! Меня бесило не это! Меня бесило то, что ты ВНЕЗАПНО стал сильным! Что ты перестал быть тем жалким Деку, на которого можно было не обращать внимания! Что ты полез ко мне, с этой своей тупой улыбкой и идиотской решимостью, и заставил меня… заставил СМОТРЕТЬ на тебя! Он рванулся вперёд, не для атаки, а в порыве ярости, сокращая дистанцию. —А потом, когда я всё понял… это только сделало всё хуже! Потому что это значило, что он, ВСЕМОГУЩИЙ, посмотрел на тебя, на этого… этого никчёмного фаната, и решил, что ты достоин! Достоин его силы! Его наследия! А я? Я, который всегда был лучшим, сильнейшим? Я оказался НЕДОСТОИН даже его внимания! Изуку слушал, и кусочки пазла с грохотом вставали на место. Не восхищение. Соперничество. Больное, ядовитое, личное. И тайна, как ядро этой ненависти. — Так я был для тебя не мусором, — сказал Изуку тише, но твёрдо. — Я был твоим личным демоном. Доказательством того, что мир несправедлив. И вместо того, чтобы принять это, ты решил сломать доказательство. — А ТЫ ВЕДЬ НЕ ЛОМАЛСЯ! — Бакуго выкрикнул это с такой силой, что, казалось, сорвал голос. — Сколько я ни бил, ни орал, ни пытался стереть — ты вставал. Снова и снова. И с каждым разом… с каждым разом я ненавидел тебя всё больше. Потому что начинал понимать, что ты не демон. Ты просто… ДЕКУ. Упрямый, идиотский, несгибаемый Деку. И это было в тысячу раз хуже! Он выдохнул, и из него, казалось, вышла последняя энергия. Его плечи слегка ссутулились. —А теперь… теперь и этого нет. Ты просто смотришь на меня пустыми глазами. Как будто меня и не было. Как будто вся эта боль, вся эта ярость, вся эта… эта ебанутая история… просто мне показалось. В его голосе прозвучала та самая, оголённая боль, которую Изуку слышал в комнате. И на этот раз он не отшатнулся от неё. Он принял её. Как факт. — Ты хочешь, чтобы я вспомнил эту боль? — спросил Изуку. — Чтобы я снова начал её чувствовать? Чтобы мы могли продолжать эту игру? — Я НЕ ЗНАЮ, ЧЕГО Я ХОЧУ! — Бакуго взмахнул руками в отчаянии. — Я знаю, что не могу так больше! Не могу видеть, как ты ходишь мимо, как будто я воздух! Не могу слышать, как ты говоришь «Бакуго» этим… этим ровным голосом! Ты либо ненавидь меня, как раньше, либо… либо заткнись навсегда! — А ты подумал, что, может, я и не ненавидел тебя? — выпалил Изуку, и в его голосе впервые зазвучало что-то кроме гнева и аналитики. Что-то горькое и усталое. — Что всё, что ты принимал за ненависть и поклонение, было чем-то другим? Чем-то более сложным? И что, когда тебя стрёрли из моей памяти, причуда стёрла не просто врага. Она стёрла… может быть, единственного человека, который понимал, каково это — быть одержимым тобой? Бакуго замер, уставившись на него. Эти слова попали в какую-то новую, неисследованную глубину. — Что… что ты несешь? — прошипел он. — Я несу правду, которую вижу сейчас! — Изуку шагнул так близко, что их носы почти соприкоснулись. Он не боялся. Он был заряжен пониманием. — Ты говоришь, я был твоей точкой отсчёта? Твоим проклятым ориентиром? А ты думал, кем ты был для меня? Ты был той горой, на которую я смотрел всю жизнь! Не с любовью, нет! С отчаянием! С бешенством! С желанием доказать, что я чего-то стою! И да, может быть, это было нездорово! Может, это было уродливо! Но это было настоящее! И теперь этого нет! И ты думаешь, что это легко для меня? Легко воспроизводить события, предполагая, что было, и как я к тебе относился. Легко ходить с этой чёрной дырой вместо половины своей жизни?! Ты думаешь, я не пытаюсь её заполнить? А она не заполняется, Бакуго! Потому что ты был не просто фигурой в моей голове! Ты был… — Изуку искал слово, и оно пришло само, страшное и точное, — …ты был моей травмой. И моей мотивацией. И вырвать это — всё равно что вырвать позвоночник. Я могу стоять, но я не могу идти. Понимаешь?! И я не знаю, говорю ли я правду, но если подумать. Причуда стирает только тех, кем ты восхищался, я помню всех, даже Всемогущего! Но я не помню тебя! Он кричал. По-настоящему. Впервые за всё время. Не от страха. От ярости на несправедливость всего этого. На этого упрямого, взрывного, раненого идиота, который был одновременно его мучителем и его… чем-то невероятно важным. Бакуго смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Гнев, шок, непонимание, и… проблеск чего-то похожего на осознание. — Так вспомни, чёрт возьми! — вырвалось у него, но уже без прежней силы, почти с мольбой. — Вспомни эту травму! Вспомни эту мотивацию! Вспомни меня! — Я НЕ МОГУ! — закричал Изуку в ответ, и в его крике была вся его беспомощность. — Я бьюсь головой об эту стену каждый день! И всего, чего я добиваюсь — это всё той же пустоты без даже малейшего проблеска! Мне остаётся полагаться на теории, но я не чувствую того же, что мог чувствовать раньше! Тишина, наступившая после этого дуэта криков, была оглушительной. Они стояли, тяжело дыша, глаза в глаза. И тогда Бакуго сделал это. Не со злости. Не из желания победить. Из отчаяния. Из той самой потребности заставить почувствовать хоть что-то. Он швырнул в него взрыв. Не в полную силу, но быстрый, резкий, направленный в грудь. Изуку не ушёл в сторону. Он принял его. Взрыв ударил в скрещенные предплечья, отбросил его на пару шагов, оставив дымящиеся полосы на костюме. Боль пронзила кожу. Острая, жгучая, реальная. И что-то в нём… щёлкнуло. Не память. Не образ. Инстинкт. Древний, животный инстинкт отвечать на атаку. В его глазах вспыхнул не знакомый Бакуго огонь обожания или страха. Вспыхнула ярость. Чистая, нефильтрованная ярость того, кого ударили. — ХОРОШО! — проревел Изуку, и его голос сорвался на низкий, хриплый рык. «Один за всех» взревел в его жилах, поднимаясь до 10% за миг. Он рванул с места с такой скоростью, что Бакуго едва успел поднять руки для защиты. Удар кулаком вошёл во взрывную волну, пробил её и обрушился на ладони Бакуго с такой силой, что тот откатился по бетону, гася инерцию серией мелких детонаций под ногами. Боль? Нет. Это было нечто другое. Освобождение. Разрядка всех накопленных противоречий, страхов и гнева в одном, яростном движении. Бакуго поднял голову, и на его лице, сквозь боль, мелькнула дикая, почти радостная гримаса. Да! Наконец-то! Не пустота! Не равнодушие! Огонь! — ТАК-ТО ЛУЧШЕ! — закричал он, вскакивая на ноги и отвечая шквалом микровзрывов, заставляя Изуку отпрыгивать и лавировать. Они не дрались. Они выясняли отношения. Каждый удар, каждый взрыв был словом. Невнятным, грубым, но искренним. Изуку не вспоминал старые приёмы. Он импровизировал. Использовал аналитический ум не для стратегии, а для мгновенной, яростной тактики. Он видел, как Бакуго меняет центр тяжести, и бил туда, куда тот не успевал развернуть ладонь. Он использовал обломки как прикрытие, двигался не как герой, а как загнанный зверь, который внезапно понял, что может дать сдачи. Бакуго отвечал тем же. Его взрывы были не просто мощными. Они были расчётливыми, злыми, направленными на то, чтобы вывести из равновесия, задеть, спровоцировать. Он видел, как Изуку щадит левую руку после одного из блоков, и тут же перенаправлял атаку туда. Он орал, подначивая, оскорбляя, пытаясь выбить из него ещё больше этой драгоценной, живой ярости. — Давай же, недоделок! Это всё, на что ты способен?! —Заткнись! Ты сам ничего, кроме крика и взрывов! Пыль стояла столбом. Бетон крошился. Они бились до изнеможения, до хрипа в горле, до дрожи в мышцах. Никто не побеждал. Они просто выдыхались, выплёскивая наружу всё, что копилось неделями. И когда силы наконец оставили их, они просто рухнули на землю в нескольких метрах друг от друга, тяжело и прерывисто дыша. Кофта Изуку была порвана и обгорела. Рукава Бакуго дымились. На лице у обоих были ссадины и синяки. Молчание было густым, но уже не враждебным. Оно было усталым. Изуку лежал на спине, глядя в тёмное небо арены, чувствуя, как по его телу разливается жар от 10% и боль от ударов. Ни одного образа из прошлого не всплыло. Ни одной картинки с этой арены. Но он чувствовал… узнавание. Не памяти. Тела. Мышц. Способа дышать после боя. Способа смотреть на этого человека, лежащего неподалёку. — Ничего, — хрипло выдохнул он наконец. — Не вспомнил. Ни черта. Соседний комок грязи и ярости пошевелился. Бакуго перевернулся на бок, опираясь на локоть. —Зато наорался, как следует, — пробурчал он, и в его голосе не было злости. Была та же усталая констатация. — И ударил. Не плохо, для того, кто не помнит. — Ты… тоже не самый плохой, — неохотно признал Изуку. — Для того, кто только и умеет, что орать и взрывать. Ещё одно молчание. Более спокойное. — Этот разговор… — начал Бакуго, запинаясь. — То, что ты сказал… про гору. Про мотивацию. — Да? — Это… — он искал слова, ненавидя необходимость это говорить. — …Это похоже на правду. Ту, которую я не хотел видеть. Я думал, ты просто тупо молился на меня. Как на идола. А оказалось… ты использовал меня. Как скалу, о которую точишь клинок. — Он фыркнул, но в звуке было больше удивления, чем злости. — Наглый ублюдок. Изуку позволил себе слабую улыбку, которой тот не видел. — Да. Наверное. Получается, мы оба использовали друг друга. Ты — как доказательство своего превосходства. Я — как точильный камень. Это не точно, но.. Красиво. — Дерьмово, — поправил Бакуго. — Абсолютное, ебанутое дерьмо. — Согласен. Они снова замолчали. Но напряжение, та ледяная стена между ними, дала трещины. Сквозь них теперь проглядывало нечто иное. Не дружба. Не ненависть. Признание. Признание в том, что они — часть истории друг друга. Даже если одна сторона эту историю забыла. — Значит, что теперь? — спросил Бакуго, глядя в потолок. — Будем драться каждую неделю, пока не надоест? — Может, и будем, — сказал Изуку. — Но, может… для начала попробуем поговорить. Без драки. Ты расскажешь мне. Не про то, каким я был жалким. А про то… каким ты меня видел. Со своей, странной, точки зрения. А я… я попробую не сводить это к тактическому анализу. Бакуго долго молчал. Потом тихо, как будто делая себе прививку от слабости, сказал: —Ладно. Попробуем. Но если ты хоть раз забормочешь про «эффективность»… — Знаю, знаю, получишь в лицо, — закончил за него Изуку. Он сел, чувствуя, как ноют все мышцы. — Думаю, на сегодня хватит чувств на двоих. Он встал, отряхнулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу. На полпути обернулся. Бакуго всё ещё лежал, глядя вверх. —Эй. —Чё? —Завтра. После занятий. Моя комната. Придёшь? Бакуго не ответил сразу. Потом кивнул, коротко и резко. —Приду. Не опаздывай. Изуку кивнул в ответ и вышел. Боль от ударов была приятной. Она была реальной. Осязаемой. Как и понимание, которое, наконец, начало прорастать сквозь толщу забвения. Он не вспомнил Бакуго. Но он начал узнавать того человека, которым он сам был с ним. И, возможно, это было даже важнее. Потому что это был он. Настоящий. Не тот, каким его запомнил Бакуго. А тот, каким он был на самом деле: упрямым, полным противоречий и… живым. И это открытие, хоть и болезненное, было первым шагом из пустоты. Шагом к себе. И, возможно, когда-нибудь — и к нему.