Забвение

Стук в дверь был резким, отрывистым, как выстрел. Не «тук-тук», а два жёстких удара, которые не оставляли сомнений — за дверью ждут немедленного ответа. Изуку открыл. Бакуго стоял на пороге, засунув руки в карманы, его взгляд скользнул по комнате, заваленной книгами и бумагами, с лёгким презрением. Он вошёл без приглашения, как хозяин, осматривая пространство. — Ну? — отрывисто бросил он. — Какие там гениальные тактики у тебя созрели? Говори быстро. Изуку закрыл дверь и показал на стул. Бакуго проигнорировал его, оставаясь стоять, прислонившись к стене. Изуку вздохнул и сел за стол, открыв ноутбук с чертежами. — Я думал над комбинацией «Толчок-Рывок». Ты используешь взрыв направленного действия, не разрушительный, а кинетический — создаёшь конус ударной волны. Я, используя его как трамплин и одновременно активируя «Прыжок» на 8%, получаю скорость и траекторию, недоступные мне в одиночку. Заходим с фланга на групповую цель. Бакуго хмыкнул, но в его глазах мелькнул интерес. Он подошёл ближе, через плечо Изуку глядя на схему. —Глупо. На раскрутку импульса уйдёт 0.3 секунды. За это время любой идиот с причудой дальнего боя успеет тебя снять. —Не если ты прикроешь меня серией отвлекающих микровзрывов в секторе обзора противника, — парировал Изуку, щёлкая мышью. — Вот тут моделирование. Скорость твоей нервной реакции позволяет вести огонь по трём точкам одновременно, пока я разгоняюсь. —…Допустим, — неохотно пробурчал Бакуго. — А дальше? Влетаешь в середину и что? Раскидываешь всех кулаками? Примитивно. —Дальше — твоя очередь. Я создаю суматоху, отвлекаю внимание. Ты в это время занимаешь позицию на возвышении и наносишь точечный удар максимальной мощности по ключевому элементу — лидеру, механизму, точке опоры. Пока они в шоке от моего появления, твой удар достигает цели. Они погрузились в обсуждение. Бакуго ворчал, критиковал, но вносил точные, язвительные правки. Он предлагал альтернативы, основываясь на пределе своей устойчивости к отдаче и особенностях восприятия в бою. Это был диалог двух блестящих тактиков, говоривших на одном языке — языке эффективности и победы. Напряжение постепенно спадало, заменяясь концентрацией на задаче. — Ладно, с этим вариантом можно работать, — наконец сдался Бакуго, откидываясь от экрана. — Вторую комбинацию предлагай. — Вторая — оборонительно-контратакующая, — сказал Изуку, переключая слайд. — «Щит-Молот». Против атаки, от которой нельзя увернуться — энергетический залп, лавина обломков. Ты создаёшь серию взрывов перед нами, не для атаки, а для создания плотной завесы из пыли, дыма и ударных волн, рассеивающих и ослабляющих входящий удар. Я в это время накапливаю заряд… — …и пробиваешь завесу с другой стороны, пока они слепы, — закончил Бакуго, кивая. — Логично. Рискованно для меня — держать серию стабильных взрывов на одном месте. — На 4.7 секунды максимум, — тут же ответил Изуку, показывая график. — Это твой безопасный порог для такого типа контроля. Дольше — и ты теряешь точность. Мне нужно 3.8, чтобы подготовить и нанести контрудар. Бакуго смотрел на график, и угол его рта дёрнулся в подобии улыбки. —Вычислил, блин. Ладно. Примем. Он отодвинулся и начал расхаживать по комнате, разминая шею. Взгляд его упал на полку, заваленную стопками тетрадей. Старых, потрёпанных. — Так… а вчера, — начал Бакуго, не глядя на Изуку, его голос стал немного другим — менее резким, более… задумчивым. — На арене Бета. Ты… когда принимал тот взрыв в грудь. Почему не увернулся? Ты же видел замах. Изуку оторвался от экрана. Вопрос был не о тактике. —Не знаю, — честно ответил он. — Инстинкт, наверное. Хотел почувствовать… силу. Настоящую. Не в цифрах. А ту, что ты направляешь. Чтобы понять масштаб. — Масштаб, — повторил Бакуго, останавливаясь у окна. — Раньше ты бы сто раз просчитал уклон. Или попытался парировать. А вчера просто подставился. Глупо. — Зато эффективно, — парировал Изуку. — Я понял, что даже на 10% прямой удар твоего взрыва средней мощности отбрасывает меня на два метра с потерей баланса на 0.8 секунды. Ценное знание. Бакуго обернулся, и в его глазах промелькнуло что-то вроде горького веселья. —Всегда всё сводишь к цифрам. И раньше сводил. Только тогда за этими цифрами стояла… одержимость. Ты мог говорить мне, что я неправильно поставил ногу на 3 градуса, и это, блять, снижает КПД взрыва на 2 процента. Изуку удивлённо поднял бровь. —Я так делал? — Постоянно. Надоедало до тошноты. — Бакуго отвернулся, но его голос звучал уже не раздражённо, а с какой-то странной ностальгией. — На арене Бета… помнишь, я пытался прижать тебя к руинам серией взрывов с фланга? Ты, с перебитой рукой, орал, что я трачу 15% мощности впустую из-за ветра, который дул с юго-запада. Я тогда чуть не взорвался от злости. Но… ты был прав. После этого я стал учитывать ветер. Это был первый раз, когда Бакуго добровольно заговорил об их прошлом без ярости или боли. Как о факте. Изуку заинтересовался. — А что было до Беты? На экзамене, когда мы сражались с Всемогущим? — спросил он осторожно. Бакуго помолчал. —Там… ты спас мне жизнь. Опять. — Он сказал это так, будто выдавливал слова. — Я полез на него в лобовую. Идиот. Он уже занёс руку… а ты врезался в него сбоку, отвлекая. Сломал себе при этом всё, что можно. Я тогда… даже спасибо не сказал. Наорал, что ты лезешь не в своё дело. Изуку слушал, и в его груди что-то сжималось. Он не помнил. Но логика подсказывала: этот человек, столь важный, что его забывание вырвало фундамент, был для него одновременно и угрозой, и… тем, кого он защищал. Снова и снова. — Почему? — тихо спросил он. — Почему я продолжал жертвовать собой? Даже после всего… что ты делал? Бакуго резко повернулся к нему, и в его глазах снова вспыхнула знакомая ярость, но на сей раз направленная, казалось, внутрь. —Потому что ты идиот! Потому что у тебя в голове кроме «спасать» ничего нет! Ты смотришь на любого, даже на того, кто тебя ненавидит, и видишь того, кого нужно защитить! Это твоя проклятая болезнь, Деку! И я… я был самым сложным её симптомом! Он замолчал, тяжело дыша. Потом его взгляд снова упал на стопку тетрадей. —Ты всё ещё хочешь знать, каким ты был? — спросил он, и его голос стал низким, почти опасным. — Не по моим рассказам. А по-настоящему. Изуку кивнул, не в силах вымолвить слово. Бакуго шагнул к полке и, не спрашивая разрешения, начал рыться в тетрадях. Он отбрасывал новые, с анализом причуд одноклассников, искал что-то конкретное. Наконец, он вытащил три самые потрёпанные, с облупившимися корешками и помятыми углами. На одной корявым детским почерком было выведено: «Герой №1: Качан». На двух других — просто «Анализ K» и «Тренировочные данные Б.К.». — Вот, — Бакуго швырнул тетради на стол перед Изуку. Они шлёпнулись с тяжёлым звуком. — Всё, что тебе нужно. И даже больше. Изуку смотрел на них, как на змей. Они были физическим воплощением той пустоты. Ключом от запертой комнаты. — Я… — он протянул руку, но замер. — Возьми и прочитай, трус, — прошипел Бакуго. Он стоял над ним, как судья. — Прочитай каждую строчку. Каждый идиотский график. Каждое восторженное «Вау!» на полях. Каждое «почему он меня ненавидит?» и «как мне стать сильнее?». Там ты. Настоящий. Со всеми своими идиотскими мыслями, страхами, надеждами и этой… этой жалкой, неистребимой верой. Изуку медленно открыл первую тетрадь. Детский почерк. Восклицательные знаки. Рисунки взрывов. Подробнейшие схемы строения потовых желёз на ладонях, которые явно были скопированы из какой-то энциклопедии. На полях: «Сильнее всех!» «Очень круто!» «Хочу быть как Качан!» Он перевернул страницу. Описание причёски. «Взъерошенные волосы пепельного цвета, как будто после взрыва! Очень харизматично!» Изуку почувствовал, как ему стало неловко. — Читай дальше, — приказал Бакуго, не двигаясь с места. Дальше — анализ школьных тренировок. Цифры, предположения о предельной мощности. А потом… записи о себе. «Сегодня Качан снова назвал меня Деку и сказал исчезнуть. Почему? Может, я сделал что-то не так? Нужно стараться сильнее.» «Разорвал мою тетрадь с героями. Грустно. Но я заведу новую. Он, наверное, просто не понимает, как это важно.» Изуку читал, и его охватывало волнами: сначала стыд, потом жалость к тому маленькому, наивному мальчику, потом холодная ярость — не на Бакуго, а на ту несправедливость. Он листал. Подростковые годы. Анализ поступление в Юэй. «Качан, конечно, поступит первым. Я… я даже не знаю. Но буду стараться!» А потом… туннель. Запись была сбивчивой, дрожащей. «Сегодня… сегодня было страшно. Но я побежал. Потому что это был Качан. Ноги двигались сами. Всемогущий спас нас. Всемогущий… он сказал, что я могу быть героем.» Слёзы выступили на глазах Изуку. Он не помнил, но слова на бумаге оживали, вызывая отклик где-то глубоко, в обход заблокированной памяти. Вторая тетрадь, «Анализ К». Здесь уже не было восторженных восклицаний. Был сухой, жёсткий анализ соперника. Слабые места. Тактические просчёты. Эмоциональные триггеры. «Гордыня — главный недостаток. Можно использовать, спровоцировав на необдуманную атаку.» «Вспыльчивость снижает точность на 12% в первые 30 секунд конфликта.» Читая это, Изуку видел не восхищённого фаната, а холодного, целеустремлённого стратега, изучающего самого опасного противника. И наконец, третья тетрадь — «Тренировочные данные Б.К.». Записи после поступления в Юэй. Совместные тренировки (вынужденные). Анализ синергии их причуд. Здесь были те самые идеи комбинаций, но в зачаточном состоянии. И комментарии. «Несмотря на агрессию, в бою полагается на интуицию, которая часто верна. Можно синхронизироваться на интуитивном уровне, если удастся найти общий ритм.» «Сегодня на спарринге случайно сработали в унисон. Он выглядел… удивлённым. Как и я.» Изуку поднял голову. Он был бледен. Тетради лежали перед ним, как вскрытая могила его прошлого. Там был и восторженный ребёнок, и травмированный подросток, и расчётливый аналитик, и начинающий герой, видевший в своём мучителе ещё и… партнёра. — Ну? — спросил Бакуго. Его голос был хриплым. — Узнал себя? — Узнал, — тихо ответил Изуку. Голос его дрожал. — Это… это всё было. Всё настоящее. — Да, — просто сказал Бакуго. — Вся эта ерунда. И твоё тупое обожание, и твоя хворь спасать, и твои аналитические выверты. Всё. И всё это ты… выкинул. Потому что какая-то идиотка дотронулась до тебя. Он подошёл к столу и упёрся руками в столешницу, нависая над Изуку. —Теперь слушай меня внимательно. Я не буду тебе ничего рассказывать. Я не буду играть в психотерапевта и выливать тебе душу. Всё, что было — в этих тетрадях. И в твоей голове, куда ты не можешь добраться. Твоя задача — взять то, что в тетрадях, и скрестить с тем, что ты видишь сейчас. Со мной. С тем, как я дерусь, как ору, как… как смотрю на тебя. И самому сложить пазл. Понять, кем ты был для меня, и кем я был для тебя. Это твоя работа. Потому что я уже всё сделал. Я носил эту хрень в себе годами. Теперь твоя очередь. Он выпрямился. —Завтра в семь утра. Арена Гамма. Мы отрабатываем «Толчок-Рывок». Ты будешь там. Со всей этой информацией в голове. И мы посмотрим, сможешь ли ты наконец-то работать со мной, как тогда. Не помня, но понимая. Понял? Изуку смотрел на него, на этого человека, который был и его кошмаром, и его навязчивой идеей, и хранителем его секретов, и теперь — строгим, безжалостным проводником обратно к самому себе. Он кивнул. Слова застряли в горле. Бакуго развернулся и направился к двери. На пороге он обернулся. — И, Деку… — он начал, но запнулся. Его лицо скривилось, будто он пробовал на вкус что-то непривычное и горькое. — Брось эту хрень с «Бакуго». Звучит как издевательство. Раньше ты никогда моей фамилии не использовал. Только «Качан». Вот и зови так. Изуку поднял глаза от тетрадей. В его изумлённом взгляде мелькнуло понимание. Детские записи пестрели этим прозвищем. «Качан». Не официальное, не отстранённое. Личное. —А почему тогда ты… — Изуку сделал паузу, собираясь с мыслями. — Почему ты упорно называешь меня «Деку»? Это ведь тоже не моё имя. А моё геройское имя. Или «Мидория», как все. Если уж на то пошло, — он выпрямился, в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая дерзость, — можешь называть меня Изуку. При личных разговорах, разумеется. Бакуго замер на пороге, и его спина напряглась. Он медленно обернулся. На его лице боролись несколько эмоций: раздражение, неловкость и что-то ещё, похожее на вызов. —Изуку, — повторил он, пробуя слово. Оно прозвучало непривычно, почти неловко. — Звучит… идиотски. Слащаво. —Не слащавее, чем Качан, — парировал Изуку, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки. —Это другое! — отрезал Бакуго, но без настоящей злости. Это было больше похоже на отстаивание привычной территории. — «Качан» — это… это привычнее. А «Изуку»… это как будто мы дружим. — А мы разве не… начинаем? — осторожно спросил Изуку, имея в виду не дружбу, а тот сложный, новый диалог, который между ними зарождался. — Пусть и своеобразно. Бакуго фыркнул и отвернулся, глядя в пустой коридор. —Ладно. Договорились. При личных разговорах. Только при них. На тренировках и при всех — ты Деку, а я — для тебя Качан. Понятно? — Понятно, — кивнул Изуку. Потом, глядя ему в спину, добавил с лёгким, почти неуловимым вызовом: — Ба-ку-го. Бакуго резко обернулся, глаза сверкнули. — Чего? — Ничего, — Изуку пожал плечами, делая вид, что поглощён изучением обложки тетради. — Просто проверяю. Значит, правило работает в обе стороны. При всех — формальности. При личных разговорах… свои имена. На лице Бакуго мелькнуло что-то вроде ошеломлённого уважения к такой наглости. Он что-то пробормотал себе под нос, явно нецензурное, и махнул рукой. —Делай что хочешь. Главное — завтра в семь. Не проспи, Изуку. Он произнёс это имя снова, на этот раз чуть увереннее, и быстро вышел, хлопнув дверью, будто убегая от собственной уступчивости. Изуку остался сидеть, и тихая, тёплая волна накрыла его сквозь усталость и смятение. Это было маленькое, но значимое завоевание. Возвращение к чему-то личному, интимному в их чудовищно сложных отношениях. «Качан». И своё имя, сказанное тем же голосом, который орал на него на арене. Это был новый код. Новый уровень доступа. Не к памяти, а к чему-то живому, что могло вырасти здесь и сейчас. Он снова взглянул на тетрадь с надписью «Герой №1: Качан». Теперь это прозвище не казалось ему просто детским восторгом. Оно было ключом. К тому, каким он, Изуку, видел этого человека тогда. И, возможно, каким он начинал видеть его снова. Не через призму забытья, а через призму этих старых, наивных, но искренних записей и новых, колючих, но настоящих разговоров. Он взял ручку и на чистом листе блокнота для новых заметок вывел: «Совместные тактики с К. Проект «Восстановление». А внизу, мелким почерком, добавил: «Личный протокол: Использовать «Качан» вне официального контекста. От него ждать «Изуку» при личных беседах. Не поддаваться на провокации. (Но иногда можно).» И впервые за долгое время он почувствовал не тяжёлую пустоту, а лёгкое, щемящее чувство… предвкушения. Завтра в семь. Арена Гамма. С этим человеком. С этим именем на языке. Со всей этой тяжёлой правдой из тетрадей в голове и с новым, хрупким мостом между ними, который они только что начали строить.