Забвение

Эхо из Масутафу Прошла неделя. Напряжение после инцидента с Морфеем постепенно растворялось в рутине тренировок, учёбы и неловких, но всё более частых совместных обедов Бакуго и Изуку. Никто не говорил о воспоминаниях напрямую, но между ними возникло негласное перемирие — скорее, хрупкий мост из взаимного любопытства и странного, нового уважения. Идиллию разрушил, как обычно, взрыв. Но не физический. В среду после обеда в общежитии раздался оглушительный, знакомый всем обитателям корпуса, стук в главную дверь. Не звонок. Именно стук — уверенный, требовательный, будто дверь была виновата лично. — КАЦУКИ! ОТКРЫВАЙ, ЩЕНЯТИНА! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТУТ! Голос, сорванный до хрипоты, но невероятно мощный, прорезал тишину коридора. Полдюжины голов высунулись из дверей. Иида уже мчался к входу, чтобы водворить самозванца, но замер на полпути, увидев, кто стоит на пороге. Митсуки Бакуго была грозой Масутафу и живым воплощением поговорки «яблоко от яблони». Высокая, с такой же взрывной прической, как у сына, но светлее, в ярком, дерзком платье и с огромной сумкой в руке, она излучала энергию урагана. Её глаза, острые и карие, пронзили Ииду насквозь. — А, ты не Кацуки! — заявила она, не дожидаясь приветствия. — Где мой неблагодарный отпрыск? Говорил, что будет в общежитии! В этот момент из лифта вышел сам объект поисков. Бакуго, с наушниками на шее и пакетом из прачечной в руках, увидел мать и застыл. По его лицу пробежала целая гамма эмоций: раздражение, досада, а затем — стремительно нарастающая паника, которую он тут же попытался задавить злобой. — Чего приперлась? — огрызнулся он, но в его голосе не было привычной силы. Было что-то почти… оборонительное. — Матери навестить сына раз в полгода нельзя? — парировала Митсуки, уже маршируя по коридору и осматривая обстановку с видом ревизора. — О, а вот и он! Изуку! Подойди сюда, солнышко! Её взгляд упал на Изуку, который как раз выходил из своей комнаты с пустой кружкой, услышав шум. Он замер, ошарашенный. Он знал, что у Бакуго есть мать, конечно. Из скупых обрывков информации он выяснил, что она подруга его собственной мамы. Но он представлял её… иначе. Спокойнее. Тише. — Здравствуйте, — автоматически поклонился Изуку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он видел это лицо на старых семейных фото у себя дома, рядом с мамой. Но вживую оно было заряжено совершенно иной, сокрушительной энергией. Митсуки подлетела к нему, схватила за щеки и принялась мять, как тесто. —Ах ты господи, как вымахал! И мускулы! Прямо как настоящий герой! Инко по тебе скучает безбожно, всё фотографии твои на холодильник новые клеит! А ты почему такой бледный? Кацуки тебя не кормит? Он же у меня готовить умеет, я научила! Изуку стоял, покрасневший и абсолютно дезориентированный. Его мозг лихорадочно пытался обработать информацию: «Инко» — его мама. «Фотографии на холодильнике». «Готовить умеет». Каждая фраза была минным полем, за которым маячила пропасть неизвестного прошлого. — Я… всё хорошо, — выдавил он. — Просто… тренировки. — Всегда ты тренировался до полусмерти, — сокрушенно качнула головой Митсуки, наконец отпуская его щёки. — Помнишь, в десять лет прибежал к нам с вывихнутым пальцем и клялся, что это «не больно, просто необходимая жертва во имя тренировки»? Я тогда тебя и Кацуки отчитала на час! Она рассмеялась громко и открыто. Изуку почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не помнил. Он не помнил ничего из этого. Ни вывихнутого пальца, ни её выговора. Но её смех, её интонация, её теплое, шершавое касание — всё это било по какой-то глубокой, спящей струне. Больно и… тоскливо. Он украдкой взглянул на Бакуго. Тот стоял, сжимая пакет так, что пластик трещал. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала настоящая буря — ярость, стыд и что-то такое уязвимое, что Изуку никогда раньше не видел. Он молчал. Он просто смотрел, как его мать разговаривает с человеком, который должен был всё это знать, но… не знал. — Заходите в комнату, пожалуйста, — хрипло произнес Бакуго, перебивая мать на полуслове, когда она собралась вспомнить что-то ещё. — Нечего тут на весь коридор орать. — А, стесняется! — весело подмигнула Митсуки Изуку, как будто они были заговорщиками. — Ладно, ладно, идём. Ох, Изуку, я тебе печенья привезла, домашнего, твоего любимого с шоколадной крошкой. Ты же его всегда у нас воровал, когда думал, что я не вижу! Она прошла в комнату Бакуго, без стука, как у себя дома. Изуку, словно загипнотизированный, поплелся следом. Бакуго зашёл последним и с силой захлопнул дверь, изолируя их от десятков любопытных глаз и ушей. Комната Бакуго была, как и ожидалось, аскетично чистой, почти стерильной. Митсуки, не смущаясь, устроилась на единственном стуле, поставив огромную сумку на кровать. —Ну, рассказывайте! Как геройствуете? Кацуки пишет редко, только односложно: «жив, здоров». А от Инко знаю, что ты, Изуку, тут вообще чуть не погибал пару раз! Сердце не выдержало бы, если б мой так… — Мам, — резко оборвал её Бакуго. Он стоял у стены, скрестив руки. — Хватит. — Чего «хватит»? Я с ребёнком поговорить не могу? С тем, которого на руках носила? — Она снова повернулась к Изуку, и её взгляд стал чуть мягче. — Ты ведь помнишь, да, как я тебя после той истории с качелями отхаживала? Весь в ссадинах, но такой гордый, что «выдержал удар, как герой Всемогущий». История с качелями. Ещё один кусок. Ещё одна дыра. Изуку почувствовал, как его горло сжимается. Он сидел на краю кровати, уставившись в пол. —Я… — его голос сорвался. — Миссис Бакуго, я… Она наконец заметила. Заметила его бледность, не болезненную, а потерянную. Заметила, как он избегает её глаз. Заметила абсолютную, леденящую тишину сына. — Изуку? — её голос внезапно потерял всю свою громкость. Стал тихим, осторожным. — Солнышко, что с тобой? Ты на себя не похож… Ты ведь всегда, бывало, так и сыпал вопросами, как только я появлялась. Про работу отца, про новые рецепты… Он поднял на неё глаза. И в них была такая неподдельная, растерянная боль, что у Митсуки перехватило дыхание. —Я не помню, — прошептал он. — Я не помню качели. Не помню печенье. Не помню… ничего из этого. В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Митсуки смотрела то на него, то на сына. Бакуго уставился в потолок, его челюсть была сжата так, что выступили бугры на скулах. —Что… что значит «не помнишь»? — медленно спросила она. —Причуда, — односложно бросил Бакуго, всё так же глядя вверх. — Случайная. Затронула память. Он… меня забыл. Всё, что связано со мной. Слова повисли в воздухе, холодные и чудовищные. Митсуки замерла. Её живое, экспрессивное лицо на мгновение стало маской непонимания, а затем — стремительно нарастающего ужаса и жалости. —Всё? — переспросила она шёпотом. — Даже… даже как вы маленькие спали в одной комнате, когда к нам приезжала Инко? Даже как ты плакал у меня на кухне, когда Кацуки в первый раз в летнем лагере тебя всерьёз обидел, а я тебе сказала, что он просто дурак, который не умеет сказать «прости»? Даже как вы вместе воровали мой лак для ногтей, чтобы разрисовать свои «геройские костюмы» на картонках? Каждое воспоминание было ударом ножа, для Изуку — потому что они не вызывали ничего, кроме смутного, давящего чувства стыда и потери, для Бакуго — потому что они были правдой, которую он тщательно хоронил, и теперь её выкапывал самый неудобный свидетель. — Всё, — подтвердил Бакуго, и его голос звучал хрипло, почти срываясь. — Так что хватит. Не надо. Но Митсуки была не из тех, кого останавливают. Шок отступил, уступив место чему-то более глубокому — материнской ярости и боли. —И сколько уже? — спросила она, глядя прямо на сына. —Несколько недель, может месяц— ответил Изуку вместо него, желая прекратить это. — И это… необратимо. Так сказали учителя. —А ты? — она снова к нему. — Тебе… тяжело? Вопрос был настолько простым и настолько прямым, что Изуку снова перехватило дыхание. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. —А ты, Кацуки? — она повернулась к сыну. — Тебе тяжело? Бакуго вздрогнул, словно его ударили. Он опустил взгляд с потолка, и их глаза встретились. В её взгляде не было упрёка. Было понимание. Страшное, бездонное понимание. —Не твоё дело, — просипел он. —Моё, — парировала она тихо, но железно. — Потому что я помню. Я помню мальчика, который бегал за тобой, как хвостик. И мальчика, который огрызался на него, но всегда, всегда оглядывался, чтобы убедиться, что тот не отстал. Даже когда злился. Особенно когда злился. И теперь один из этих мальчиков забыл второго. А второй… что, решил играть в молчанку? Пока не вспомнит? Она встала и подошла к сумке. Достала оттуда контейнер с печеньем и бережно, почти нежно, поставила его на стол перед Изуку. —Вот. Всё равно твоё. Ешь, если захочешь. — Потом повернулась к сыну. — А с тобой я поговорю на улице. Пять минут. Она вышла, не оглядываясь. Бакуго, после секундной борьбы с собой, мрачно последовал за ней, хлопнув дверью. Изуку остался один посреди чужой, слишком чистой комнаты. Перед ним стояло печенье. Домашнее. С шоколадной крошкой. Его любимое. Он протянул руку, взял одно, поднёс к носу. Запах ванили, масла, тёплого шоколада. Ничего. Ни одной вспышки. Только призрачное, сладкое ощущение на краю сознания, ускользающее, как дым. Он откусил. Оно было потрясающе вкусным. И от этого стало ещё больнее. Потому что это был вкус из ниоткуда. --- На улице, у скамейки вдалеке от посторонних глаз, Митсуки закурила. Бакуго стоял перед ней, отвернувшись. —Почему не сказал? — спросила она без предисловий. —Зачем? —Инко в истерике была бы. Да и я… Я бы знала. —Знаешь и так. Теперь. —Это не ответ, Кацуки. — Она выдохнула дым. — Он… он выглядит потерянным. А ты выглядишь так, будто тебя поджаривают на медленном огне. —Не лезь, — огрызнулся он, но без сил. —Он же не просто какую-то абстракцию забыл. Он забыл тебя. Того мальчишку, каким ты был. Со всеми твоими… косяками. И, возможно, это шанс. Бакуго резко обернулся. —Какой, к чёрту, шанс?! —Шанс начать с чистого листа, — сказала она спокойно. — Без всей той… истории. Без обид, которые ты ему причинил. Он видит тебя сейчас каким? Сильным? Упрямым? Наверное. Но он не видит того маленького тирана, которым ты был. Он видит чистый срез. И если ты сейчас… — она запнулась, подбирая слова, — …если ты сейчас не накосячишь, может, вы сможете построить что-то, что не будет держаться на его комплексах и твоём эго. —Я не хочу «чистого листа»! — вырвалось у него, и в голосе прорвалась та самая, тщательно скрываемая боль. — Я хочу, чтобы он помнил! Чтобы он знал, через что мы прошли! Чтобы он… чтобы он понимал, почему всё так, а не иначе! —А понимание обязательно должно приходить через боль? — мягко спросила мать. — Через унижение? Может, ему достаточно видеть, какой ты сейчас? Герой. Грубый, но… стоящий рядом. А не впереди, как мишень для догонялок. Бакуго замолчал. Он сжал кулаки, разжал. Потом прошептал так тихо, что она еле расслышала: —Он боится вспоминать. Боится, что, вспомнив, снова станет тем… тряпкой. —А ты боишься, что, если он вспомнит, снова начнёт тебя боготворить? Или, наоборот, возненавидит? Он ничего не ответил. Ответом было молчание. —Решать вам, — вздохнула Митсуки, туша окурок. — Но помни, Кацуки. Память — это не только тюрьма. Это и фундамент. Ты можешь помочь ему отстроить этот фундамент заново. Не из страха, а из… уважения. К себе и к нему. Если, конечно, сам научишься ему. Она потянулась, похлопала его по плечу, жестко, по-мужски. —А теперь иди. Возвращайся к нему. И перестань делать вид, что тебе всё равно. У тебя никогда не получалось это убедительно. --- Когда Бакуго вернулся в комнату, Изуку всё ещё сидел на краю кровати. Контейнер с печеньем был открыт, одно печенье откушено. —Она уехала? — тихо спросил Изуку. —Скоро уедет. По делам, — буркнул Бакуго, закрывая дверь. Он прислонился к ней, не решаясь подойти ближе. — Извини. Она… она всегда такая. —Она замечательная, — сказал Изуку неожиданно для себя. — И… она очень тебя любит. Даже когда кричит. Бакуго фыркнул, но это был слабый, уставший звук. —Ты… ты ничего не почувствовал? От её слов? — спросил он наконец, глядя куда-то в пространство над головой Изуку. —Чувствовал, — признался Изуку. — Стыд. Боль. Пустоту. Но не память. Как будто… как будто мне читают историю про другого человека. Очень личную историю. Он поднял глаза. —Качан. Эти истории… они правдивые? Я… я действительно плакал у неё на кухне? Бакуго зажмурился. Сказать правду было невыносимо. Солгать — невозможно. —Да, — выдохнул он. — После того летнего лагеря. Я тогда… я сказал тебе, что лучше бы ты прыгнул с крыши, если хочешь причуду. Слова повисли в тишине,тяжелые, как свинец. Изуку не вздрогнул. Он просто слушал. —И она… она меня утешила? —Сказала, что я «дурак, который не умеет извиняться и маскирует свою неуверенность агрессией». Дословно. — Он произнес это с горькой усмешкой. — А потом дала тебе горячего шоколада. И сказала… что у тебя доброе сердце. И что это сильнее любой причуды. Изуку смотрел на него, и в его глазах не было ни ужаса, ни осуждения. Было понимание. То самое, которого так боялся Бакуго. —Значит, она всегда знала, — тихо сказал Изуку. — Что под всем этим… есть что-то ещё. —Не оправдывай меня, — резко оборвал его Бакуго. — Не надо. Я был сволочью. Точно знаю. —Я и не оправдываю, — покачал головой Изуку. — Я просто… начинаю собирать пазл. И этот кусок… он важен. Он показывает, что не всё было только чёрным. Была и твоя мама. И горячий шоколад. И… общий ковёр, который мы испортили. Бакуго оттолкнулся от двери и сел на пол напротив него, спиной к стене. —Мы хотели тренировать «супер-приём». Ты изображал злодея. Я — героя. Использовал в комнате взрывную смазку для рук… не рассчитал. Ковёр был новым, шёлковым. Мама нас гоняла по всему дому с тапком. Сначала за ковёр. Потом за то, что я чуть тебя не поджег. Он говорил монотонно, глядя в пол. Но в его голосе не было злобы. Была усталость. И что-то вроде… облегчения. —А лак для ногтей? — спросил Изуку. —Ты уговорил. Сказал, что у героев должны быть яркие акценты на костюмах. Украл у неё полкоробки. Мы разукрасили картонные доспехи. Получилось ужасно. Она неделю оттирала нам руки ацетоном. Изуку слушал, и понемногу, из этих обрывочных, чужих воспоминаний, начала вырисовываться картина. Не идеальная, не светлая. Сложная. Больная местами. Но… живая. Настоящая. Не монстр и жертва, а два мальчишки — один взрывной и неловкий, другой навязчивый и восторженный — и женщина, которая пыталась как-то удержать эту взрывоопасную смесь от саморазрушения. — Спасибо, — сказал Изуку. — За то, что рассказал. —Зачем? — Бакуго снова спросил своё вечное «зачем», но на этот раз с искренним недоумением. —Потому что теперь у меня есть не просто дыра. У меня есть… контекст. Пусть и со слов. Это лучше, чем ничего. Он взял ещё одно печенье, разломил его пополам, протянул одну половину Бакуго. Тот смотрел на неё, будто это была граната. Потом медленно принял. — Мама права в одном, — тихо сказал Бакуго, откусывая свою половину. — Я не хочу начинать с чистого листа. -Я.. Тоже. Потому что тогда… тогда теряется смысл. Зачем тогда вообще что-то вспоминать? Я хочу понять всю картину, и хорошее, и плохое. Чтобы решить самому… каким мне быть с этим знанием. Бакуго смотрел на него, и в его глазах, наконец, утихла буря. Осталась лишь глубокая, измождённая ясность. —Это будет больно, — предупредил он. —Я знаю, — кивнул Изуку. — Но, кажется, у меня теперь есть гид. Который знает все самые опасные места на этой карте. Они доели печенье в тишине. Снаружи загудел мотор — Митсуки уезжала, не заходя попрощаться, дав им пространство. Шквал её визита прошёл, оставив после себя выжженную, но очищенную землю, первые, хрупкие ростки чего-то нового. Не дружбы, ещё нет, но диалога, настоящего, без прикрас и без боя. И, возможно, это было именно тем фундаментом, о котором говорила Митсуки. Фундаментом, построенным не на восхищении или страхе, а на мучительной, честной правде. И на выборе — идти дальше, несмотря на неё.